Робин Хобб 
Судьба убийцы

Звезды новой фэнтези – 

Мир Элдерлингов – 

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=62136768
«Судьба убийцы»: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2020
ISBN 978-5-389-18796-2
Аннотация

Фитц уверен, что его дочь уже не вернуть, и мечтает лишь о мести. Ему еще только предстоит узнать, что она жива. Даже ее похитители не догадываются, какая судьба ей уготована, но Би никогда не сдается. Ее везут в Клеррес, обитель Слуг, и туда же стремятся Фитц и его спутники. И когда все пути сойдутся на загадочном Белом острове, тайное станет явным и пророчества сбудутся. Но чем обернется это путешествие для Фитца и Шута?

Робин Хобб
Судьба убийцы

Фитцу и Шуту – моим лучшим друзьям на протяжении вот уже двадцати с лишним лет 

Robin Hobb
ASSASSIN’S FATE
Copyright © 2017 by Robin Hobb
All rights reserved

* * *

© Нат Аллунан, перевод, 2020
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020
Издательство АЗБУКА®

* * *

Пролог

Дети встали в круг и держатся за руки. В середине круга девочка. Глаза у нее завязаны, но на повязке нарисованы глаза. Глаза черные, с красными веками, и кажется, будто они пристально смотрят. Девочка в середине поворачивается, вытянув руки. Все остальные кружатся в хороводе и поют: 

Кружит, кружит хоровод, 
Жизни прорицая ход. 
Чтобы круг наш разорвать, 
Надо бессердечным стать. 

Они словно играют. Дети в хороводе выкрикивают по нескольку слов. Я не слышу их, но девочка слышит. Она начинает выкрикивать в ответ, и постепенно усиливающийся ветер подхватывает ее слова: «Огонь дотла все сожжет!», «Гнев драконов грядет!», «Море нахлынет!», «Небо самоцветами вспыхнет!», «Один на двоих разомкнется!», «Четверым плохо придется!», «Двое в одном придут!», «Царство ваше снесут!», «Всеми жизнями заплатить!», «Никому не жить!». 
На последнем выкрике от девочки во все стороны летит сокрушительный порыв ветра, и она сама разлетается клочьями, ветер подхватывает и расшвыривает далеко-далеко детей из круга. Все поглощает черная тьма, остается лишь белый круг. И посреди него лежит повязка. Глаза на ней смотрят, смотрят… 
Дневник сновидений Би Видящей

Глава 1
Укус пчелы

Карта в пещере Аслевджала охватывает почти все земли Шести Герцогств, часть Горного Королевства, значительную территорию Калсиды и земли по обеим берегам реки Дождевых чащоб. Я предполагаю, что границы таких карт означают пределы, до которых простирались владения Элдерлингов в древние времена, когда создавались эти карты. У меня не было возможности лично изучить карту в городе Элдерлингов, ныне известном как Кельсингра, но я думаю, что и на ней изображено более или менее то же самое. 
На карте, найденной на Аслевджале, обозначены места в Шести Герцогствах, где, как нам известно, находятся каменные столпы-монолиты. Я считаю, можно смело заключить, что подобные отметки на территории Горного Королевства, Дождевых чащоб и даже Калсиды также означают каменные столпы, являющиеся порталами Силы. Мы не знаем, в каком состоянии пребывают монолиты за пределами наших земель, и некоторые маги Силы предостерегают нас от попыток испытать их до тех пор, пока мы не доберемся до них обычным образом и не убедимся, что камни сохранились в целости. Что же касается порталов, расположенных в Шести Герцогствах и Горном Королевстве, то представляется разумным не только послать обученных Силе гонцов к каждому из них, но и потребовать от герцогов удостовериться, что камни стоят ровно. Гонцы должны также составить описание рун на каждой грани монолита и их состояния. 
Мы обнаружили несколько столпов, не обозначенных на аслевджальской карте. Неизвестно, были ли они возведены уже после ее составления, или же эти камни больше не работают. Нам следует и впредь относиться к ним с осторожностью, как мы в настоящее время соблюдаем осторожность при обращении с какой бы то ни было магией Элдерлингов. Нельзя считать, будто мы достигли мастерства и понимания в этом, до тех пор, пока мы не сумеем повторить их удивительные изделия. 
Чейд Фаллстар, «Порталы Силы»

Я бежала. Подхватила подол белой шубы и бежала. Я вся взмокла, а шуба цеплялась за каждую ветку. За спиной у меня Двалия кричала: «Ловите ее! Ловите ее!» Мычал калсидиец. Он носился вокруг как бешеный, один раз я чуть не налетела на него.
Мысли были проворнее ног. Я вспомнила, как меня схватили и затащили в столп Силы. И как укусила калсидийца в надежде, что это заставит его отпустить Шун. Что и произошло, но он продолжал цепляться за мою руку и шагнул вслед за нами в камень. Ни Шун, ни той Слуги, что замыкала цепочку, нигде не было видно. Возможно, они остались по ту сторону. Может, Шун еще удастся скрыться от белой девушки… Или она уже улизнула? Я вспомнила, что, когда мы бежали в камень, нас терзал холод. В Бакке была зима. Но теперь мы очутились в другом месте, и здесь я не ощущала мороза, лишь легкую прохладу. От снега тут остались лишь грязно-серые пятна, пальцами протянувшиеся в тени деревьев. В лесу пахло ранней весной, но почки еще не раскрылись. Как можно перенестись из зимы в одном краю в весну в другом? Что-то тут не так, что-то очень неправильно. Но мне было некогда размышлять об этом. Была забота поважнее: как спрятаться в безлистном лесу? Мои преследователи быстрее. Надо спрятаться.
Проклятая шуба! Я не могла остановиться и скинуть ее через голову: руки казались неуклюжими, словно плавники. А в огромной белой шубе как скроешься? И я бежала, зная, что меня догонят, но боясь остановиться и сдаться на милость врагов.
Найди место, чтобы принять бой. Такое, чтобы они не смогли загнать тебя в угол, но и такое, чтобы не смогли окружить. Найди оружие: палку, камень, что угодно. Если не сможешь сбежать, заставь их дорого заплатить за то, что они схватят тебя. Сражайся до конца. 
Да, Волк-Отец.  Я произнесла его имя про себя, чтобы оно придало мне отваги.
«Я – дитя волка», – напомнила я себе, пусть мои клыки и когти пока еще маленькие и жалкие. И буду драться.
Но меня терзала усталость. Как драться, когда нет сил?
Я никак не могла взять в толк, что со мной произошло во время перехода сквозь камень. Откуда такая слабость и измотанность? Хотелось упасть на месте и не шевелиться. Я мечтала провалиться в сон, и лишь страх не давал мне поддаться искушению. Враги что-то кричали, окликали друг друга, показывали на меня. Хватит бежать, пора дать бой. Нашлось подходящее место. Три дерева росли так близко друг от друга, что я могла протиснуться между ними, а моим преследователям было бы трудно последовать за мной. Судя по звукам, через кусты за мной ломились по меньшей мере трое. Сколько их вообще осталось? Я постаралась успокоиться и подумать. Двалия – главная среди них. Женщина, которая так сладко улыбалась, похищая меня из дому. И еще Виндлайер, то ли взрослый, то ли мальчик, который умеет заставлять людей забыть о том, что они видели и слышали. Он тоже был с нами. Керф – калсидийский наемник. Его разум так повредился, когда мы шли сквозь камни, что он либо не представляет опасности ни для кого, либо может убить любого. Кто еще? Алария. Она беспрекословно выполнит все, что прикажет Двалия. И Реппин, которая так злобно сдавила мне ладонь, когда мы шли в камень. Теперь у Двалии гораздо меньше подручных, чем в начале, но все равно их пятеро, а я одна.
Присев на корточки за одним из деревьев, я высвободила руки из рукавов тяжелого мехового балахона и наконец-то сумела, извиваясь, стащить его через голову. Постаралась забросить шубу как можно дальше, но получилось не слишком-то далеко. Бежать дальше? Нет, не смогу. Живот скрутило от боли, в боку колет. Я пробежала столько, сколько смогла.
Оружие… Нет ничего подходящего. Только упавшая ветка. Не толще моего запястья с одной стороны, а с другой расходится на три веточки. Жалкое оружие. Не столько дубинка, сколько грабли. Я вжалась спиной в ствол дерева, надеясь вопреки всему, что преследователи, увидев шубу, пробегут мимо, а я сумею вернуться по своим следам и найти укрытие получше.
Они приближались. Двалия, пыхтя, кричала мне:
– Я знаю, ты напугана! Но не нужно убегать. Без нас тебе придется голодать. Без нас ты погибнешь. Тебя сожрет медведь. Мы нужны тебе, если хочешь жить. Вернись, Би. Никто не будет тебя ругать.
Тут она напустилась на остальных, и стало ясно, что это была ложь:
– Ох, да где же она? Алария, вставай, дурища! Всем нам плохо, но без нее нам назад дороги нет!
И она снова стала кричать мне, уже не сдерживаясь:
– Би! Хватит глупостей! Вернись сейчас же! Виндлайер, пошевеливайся! Всем плохо, но если я могу бежать, то и ты можешь. Найди ее, затумань!
И, стоя за деревом, стараясь вопреки ужасу дышать как можно тише, я ощутила, как Виндлайер потянулся ко мне. Я изо всех сил укрепила стены, как учил отец. Стиснула зубы и больно прикусила губу, чтобы не подпустить Виндлайера. Он старался навеять мне воспоминания о вкусной еде. О горячем супе и запахе свежего хлеба. Обо всем, чего мне так хотелось. Но стоит поддаться – и он сможет найти путь в мой разум. Нет.
Сырое мясо. Мясо, промерзшее до костей, которое приходится рвать коренными зубами. Мыши в пушистых шкурках, их хрусткие черепа. Волчья еда. 
Волчья еда. Удивительно, до чего соблазнительной показалась мне эта мысль. Я ждала, стискивая двумя руками свою палку. Что лучше – продолжать прятаться, в надежде, что они пробегут мимо, или выскочить и нанести первый удар?
Выбирать не пришлось. Я увидела, как Алария проковыляла мимо, за несколько деревьев от моего укрытия. Остановилась, тупо уставившись на сброшенную шубу, а потом, оборачиваясь к остальным, заметила меня:
– Она здесь! Я нашла ее! – и указала на меня трясущейся рукой.
Я расставила ноги на ширину плеч, словно собиралась поучиться с отцом драке на ножах, и стала ждать. Алария уставилась на меня и вдруг осела на снег; ее белая шуба неопрятной грудой легла вокруг. Подняться Алария не пыталась.
– Я нашла ее… – повторила она слабым голосом и бессильно махнула рукой в мою сторону.
Я услышала шаги слева.
– Берегись! – крикнула Алария, но слишком поздно.
Размахнувшись веткой изо всех сил, я нанесла удар – он пришелся Двалии по лицу – и отскочила обратно вправо, спрятавшись между деревьями. Прижавшись спиной к стволу, я снова встала в стойку, держа ветку наготове. Двалия кричала, но я не стала поворачиваться и смотреть, что с ней. Если повезло, я выбила ей глаз. А прямо ко мне тяжело ковылял Виндлайер, сияя идиотской улыбкой:
– Брат! Вот ты где! Теперь все будет хорошо, не надо бояться. Мы нашли тебя.
– Не подходи, а то не поздоровится! – пригрозила я.
Мне не хотелось делать ему больно. Виндлайер – орудие в руках моих врагов, но сам по себе вряд ли таит на кого-то зло. Хотя таит он или не таит, но не станет колебаться, прежде чем сделать больно мне.
– Бра-атик…
В его словах звучал упрек, но мягкий. Ясно, что Виндлайер пытается окутать меня ощущением нежности и заботы. Дружеского тепла и утешения.
Нет! Ничего такого он на самом деле не питал ко мне.
– Не подходи! – велела я.
Мимо с завываниями проскакал калсидиец и, случайно или намеренно, налетел прямо на коротышку Виндлайера. Тот попытался увернуться, но споткнулся и с жалобным криком упал ничком. И как раз в этот миг Двалия обошла мои три дерева и двинулась на меня. Она выставила вперед пальцы, как когти, оскалила окровавленные зубы, словно собиралась вцепиться в меня. Держа ветку двумя руками, я ударила ее изо всех сил, мечтая снести ей голову с плеч. Но ветка сломалась, и острый обломок проехался по ее раскрасневшемуся лицу, оставляя на нем алый след. Двалия бросилась на меня, ее ногти вонзились мне в кожу сквозь изношенную одежду. Я вырвалась из ее хватки, оставив в когтях один рукав рубахи, и протиснулась между стволами.
По другую сторону купы деревьев меня уже ждала Реппин. Ненависть в ее глазах сменилась тупым ликованием, когда она ринулась на меня. Я увернулась, и она врезалась лицом в ствол. Реппин ушиблась, но оказалась проворнее, чем я думала, – сумела подставить мне подножку. Я подпрыгнула, чтобы избежать ловушки, но споткнулась о кочку. Алария поднялась на ноги. Ее отчаянно качало, но она рухнула на меня и прижала к земле. А пока я пыталась выбраться из-под нее, кто-то с силой наступил мне на лодыжку. Я закряхтела, а потом и закричала от боли, – казалось, кости гнутся и вот-вот хрустнут. Мне удалось столкнуть с себя Аларию, но тут Реппин, по-прежнему стоя на моей лодыжке, с силой пнула меня в бок.
Удар выбил из меня воздух. Ненавистные слезы наполнили глаза. Я заметалась было, потом свернулась вокруг ног Реппин, стараясь заставить ее сойти с моей лодыжки. Тогда она схватила мои волосы и стала бешено дергать. От боли перед глазами поплыло.
– Отлупи ее, – раздался голос Двалии, и такой силы чувство звучало в нем, что я обмерла. Что это было: боль? злость? – Этим.
Не стоило мне смотреть вверх. Первый удар Реппин моей же сломанной палкой пришелся мне по щеке, по челюсти и уху. В ушах зазвенело от силы этого удара и собственного крика. Меня охватило потрясение, злость и обида, а от боли я вообще ничего не могла. Я шарахнулась прочь, но Реппин по-прежнему крепко держала меня за волосы. Пока пыталась вывернуться, новый удар обрушился мне на лопатки. На моих костях было не слишком много мяса, а тонкая рубаха и вовсе не могла защитить, и вслед за болью от удара лопнувшую кожу как огнем обожгло. Я отчаянно завопила и вцепилась Реппин в запястье, чтобы заставить ее отпустить волосы. В ответ она сильнее наступила мне на ногу, и только толстая подстилка лесной почвы уберегла меня от перелома. Я закричала и попыталась столкнуть ее.
Новый удар обрушился мне на спину, и я вдруг поняла, как соединяются ребра и позвоночник и где вдоль него проходят жгутики мышц, потому что все они застонали от боли.
Все произошло очень быстро, однако каждый удар стал отдельным событием в моей жизни, навсегда запечатлевшись в памяти. Отец никогда не бил меня, а мать в тех редких случаях, когда ей приходилось призывать меня к порядку, могла лишь отвесить легкую затрещину. И она всегда делала это, чтобы уберечь меня от опасности, чтобы мне не вздумалось трогать горячий каминный экран или тянуться к кастрюле на плите, которая тогда была выше моей головы. Мне очень редко доводилось драться с детьми в Ивовом Лесу. Они бросали в меня шишки и мелкие камешки, и только раз случилась потасовка, после которой у меня пошла кровь. Но взрослые меня не били никогда. Не бывало такого, чтобы женщина держала меня самым болезненным образом и старалась причинить как можно больше страданий, не заботясь о том, насколько серьезно она меня ранит. Я внезапно поняла, что, если Реппин выбьет мне зуб или глаз, никому, кроме меня, не будет никакого дела.
Перестань бояться. Перестань чувствовать боль. Сражайся. 
Откуда-то возник Волк-Отец, он скалил зубы, и каждый волосок у него на загривке стоял дыбом.
Не могу! Реппин убьет меня! 
Сделай ей больно. Кусайся, царапайся, пинай ее. Заставь ее заплатить за твою боль. Она все равно будет бить тебя, так постарайся содрать с нее столько, сколько сможешь. Попробуй убить ее. 
Но… 
Дерись! 
Я перестала пытаться высвободить голову. Вместо этого, когда палка вновь ударила меня по спине, я рванулась к Реппин, схватила запястье руки, в которой она держала оружие, открыла рот как можно шире и вцепилась в него зубами. Не для того, чтобы сделать больно или оставить отметины. Для того, чтобы прокусить до кости и вырвать побольше мяса и жил. Реппин заорала и замахала на меня палкой, а я замотала головой, отдирая свой кусок мяса. Она отпустила мои волосы, выронила палку и попятилась, но я держалась за запястье, пинала ее по голеням и коленям. Повисла на ней всем весом и постаралась сомкнуть коренные зубы.
Реппин вопила и металась. Она больше не пыталась меня ударить, думая только о том, как высвободиться. Реппин была девушка некрупная, а я набрала полный рот ее дряблых мышц.
Моя жертва вопила:
– Уберите ее от меня! Уберите ее от меня!
Реппин уперлась ладонью мне в лоб, отталкивая, но вышло, что только помогала мне сдирать мясо с ее костей. Она закричала снова. Я сжимала зубы и руки сильнее и сильнее. Она рухнула на землю, но я не ослабила хватки.
Берегись!  предупредил Волк-Отец. В сторону! 
Но я была всего лишь волчонком и не видела опасности – только корчащегося подо мной врага. И вдруг Двалия пнула меня так сильно, что челюсти мои разжались. Меня отшвырнуло от Реппин на влажную землю. Дух вышибло, я могла только перекатываться, не в силах встать и убежать. Двалия пинала меня снова и снова. В живот, по спине. Ее башмак полетел мне в лицо…

* * *

Когда я очнулась, было темно. И холодно. Они как-то сумели развести огонь, но его свет почти не доставал до меня. Мое тело лежало спиной к костру, руки и ноги были связаны. Во рту солоно от крови, и загустевшей, и свежей. Я обмочилась, лежать в мокрых штанах было еще холоднее. Случилось ли это от побоев или от страха? Я не помнила. Очнувшись, поняла, что плачу. Все болело. Лицо с одной стороны – там, где Реппин ударила меня палкой, – распухло. Возможно, оно было в крови, потому что прошлогодние листья прилипли к коже. Спина болела, ребра мучительно отзывались при каждом вздохе.
Можешь пошевелить пальцами? Чувствуешь пальцы ног? 
Я чувствовала.
Как болит живот – как большой синяк или как что-то сломанное? 
Не знаю. Мне никогда еще не было так больно. 
Я втянула побольше воздуха, и вместе с выдохом у меня вырвался всхлип.
Тихо. Ни звука, иначе они поймут, что ты очнулась. Можешь поднести руки ко рту? 
У меня были обмотаны чем-то щиколотки, запястья связаны спереди. Я поднесла руки к лицу. Оказалось, меня связали обрывками моей же рубашки. Вот еще почему мне так холодно. Пусть днем в этот лес уже заглядывает весна, ночью еще властвует зима.
Перегрызи путы. 
Не могу. 
Мои губы распухли и кровоточили, зубы шатались и отзывались болью на прикосновение языка.
Можешь. Потому что должна. Перегрызи путы на руках, развяжи ноги, и мы уйдем. Я покажу тебе, куда идти. Тут есть кое-кто неподалеку. Если сумеешь пробудить его, он нам поможет. Если нет, я научу тебя охотиться. Когда-то мы с твоим отцом жили в этих горах. Возможно, логово, которое он построил, еще цело. Туда и пойдем. 
Я не знала, что мы в горах! Ты жил тут с моим отцом? 
Да. Я бывал тут раньше. А теперь хватит. Жуй давай. 
Наклонить голову, чтобы дотянуться до связанных рук, было больно. Перетирать ткань зубами было больно. Когда-то я надела эту красивую рубашку, чтобы идти на урок к писарю Ланту. Одна из наших горничных, Кэшн, помогла мне одеться. Она выбрала эту светло-желтую рубашку, а сверху натянула на меня зеленую тунику. «Цвета нашего дома», – вдруг поняла я. Кэшн нарядила меня в цвета Ивового Леса, хотя туника была мне велика и доходила почти до колен, как платье. В тот день на мне были рейтузы, а не подбитые ватой штаны, которые дали мне похитители. Мокрые штаны. У меня снова вырвался всхлип. Я не сумела сдержаться, и он прозвучал вслух.
– …Очнулась? – спросил кто-то у костра.
– Не трогайте, пусть лежит, как лежит, – хрипло велела Двалия.
– Но моему братику больно, – жалобно и глухо заныл Виндлайер.
– Твоему братику! – Голос Двалии был полон яда. – Только такой бесполый дурень, как ты, мог спутать Нежданного Сына с ублюдком какого-то Белого. Сколько золота мы потратили, сколько небелов я потеряла, а все, что мы сможем предъявить, – эта девчонка. Вы с ней оба тупицы невежественные. Ты решил, что она мальчик, а она вообще не знает, кто она. Она даже не умеет писать и не обращает внимания на сны. – И тут она добавила со странным злорадством: – Но я знаю, что она особенная. – И сразу самодовольство исчезло, сменившись насмешкой. – Можете мне не верить. Мне плевать. Но я бы на вашем месте надеялась, что в ней что-то есть, потому что, кроме нее, у нас нет ничего, чтобы заслужить милость Четырех. – Понизив голос, она пробормотала: – Как же обрадуется Колтри, узнав, что у меня ничего не вышло… А эта старая сучка Капра решит, что ей теперь и вовсе все позволено.
Алария очень осторожно спросила:
– Но если она – все, что у нас есть, может быть, стоит постараться доставить ее в целости?
– Вот если бы ты поймала ее, вместо того чтобы рухнуть мешком, возможно, ничего бы с ней не приключилось!
– Вы слышите? – вдруг спросила Реппин испуганным шепотом. – Кто-то засмеялся. А теперь… свирели играют! Слышите?
– Ты умом повредилась, а все из-за того, что малявка тебя укусила. Держи свои глупости при себе.
– У меня кость проглядывает! Рука вся опухла. И боль толчками, будто барабан бьет.
Никто ничего не ответил, и в тишине я услышала, как трещит огонь.
Замри,  велел Волк-Отец. Постарайся подслушать как можно больше.  И с ноткой гордости добавил: Вот видишь, даже своими коровьими зубами ты смогла-таки научить ее бояться тебя. Даже старая сука теперь осторожничает. Но тебе нужно добиться большего. Оставь все мысли, кроме трех: «Я убегу. Я заставлю их бояться меня. И если представится случай, я их убью». 
Они и так побили меня за то, что я попыталась бежать! Что они сделают со мной, если я убью кого-то из них? 
Они тебя все равно побьют, если только ты не сбежишь. Но ты ведь слышала, ты им нужна. Поэтому, наверное, они тебя не убьют. 
Наверное?  – Меня окатило волной ужаса. Я хочу жить. Лучше уж остаться в плену, но живой. 
Тебе так кажется, но, поверь мне, ты ошибаешься. Смерть куда лучше, чем жизнь в плену, которую они уготовили тебе. Я был пленником, игрушкой бессердечных людей. Я заставил их бояться меня. И тогда они попытались продать меня. А твой отец смог купить мне свободу. 
Этой истории я никогда не слышала. 
Она мрачная и грустная. 
Мысли летят быстро. Пока бледные молчали, мы с Волком-Отцом многое успели сказать друг другу. Вдруг из темноты раздался крик. Я испугалась и стала грызть путы быстрее. Хотя что-то незаметно, чтобы от этого был толк. Снова раздались исковерканные слова, и я поняла, что говорят на калсидийском. Должно быть, это Керф, наемник, которого Виндлайер своей магией заставил служить Двалии. Интересно, вернулся ли к нему разум после путешествия сквозь камни? И опухла ли его рука там, где я ее укусила? Стараясь двигаться как можно тише, я переместилась, чтобы посмотреть. Керф указывал на одну из древних колонн на краю поляны.
– Видите? – завопила Реппин. – Я не спятила! Керф тоже ее видит! Там на колонне сидит белый призрак! Разве вы не видите? Да она же Белая, правда? Только одета странно и поет что-то насмешливое.
– Я ничего не вижу, – зло отрезала Двалия.
Тогда в разговор робко вступил Виндлайер:
– А я вижу. Тут ходит эхо людей, которые бывали в этом месте в стародавние времена. У них здесь было торжище. А теперь дело к вечеру, и Белая певица смешит их.
– Я слышу… что-то, – неохотно подтвердила Реппин. – И когда я шла сквозь камень, какие-то люди говорили со мной. Они рассказывали жуткие вещи. – Она тихонько охнула. – А когда я спала сегодня днем, мне приснился сон. Очень яркий сон, из тех, о каких надо рассказывать. Мы потеряли наши дневники сновидений, когда бежали от калсидийцев. Я не могу записать свой сон, поэтому должна рассказать.
Двалия презрительно фыркнула:
– Можно подумать, от твоих снов когда-то был толк. Ладно, выкладывай.
Реппин заговорила быстро, слова так и хлынули из нее:
– Мне снился орех, который несла река. Кто-то выловил орех из реки. Орех положили на землю и стали бить по нему. Его били и били, чтобы расколоть, но орех только становился крепче. А потом кто-то расколол его. Пламя и тьма, запах тления и крики вырвались из него. И пламя сложилось в слова: «Грядет Разрушитель, вами созданный!» Страшный ветер налетел на Клеррес, подхватил нас и разбросал в разные стороны.
– Грядет Разрушитель! – громко и радостно повторил Керф из темноты.
– Молчать! – прикрикнула на него Двалия, и он рассмеялся. – И ты, Реппин, тоже помолчи. Этот сон не из тех, что стоило рассказывать. Это просто горячка помутила твой разум. Вы прямо как трусливые детишки: придумываете себе тени и призраков у себя в головах. Алария и Реппин, идите принесите дров. Наберите побольше, чтобы хватило на всю ночь, а потом проверьте мелкую бестию. И чтоб я больше ни слова этой чепухи не слышала.
Алария и Реппин тяжело побрели в лес. Мне показалось, что они идут неохотно, словно темнота пугает их. А Керф будто не видел эту парочку, он вскинул руки и неуклюже пустился в пляс вокруг колонны. Не забывая о магии Виндлайера, я осторожно приспустила стены. До меня донеслись тихие, как жужжание пчел, голоса, и я увидела Элдерлингов в ярких нарядах. Их глаза искрились, а волосы блестели, как полированное серебро и золотые кольца. Повсюду вокруг калсидийца Элдерлинги танцевали под напев Белой девушки, сидящей на колонне.
Двалия сердито уставилась на веселящегося Керфа.
– Почему ты не можешь держать его в узде? – строго спросила она Виндлайера.
Тот беспомощно развел руками:
– Здесь он слышит других. Их голоса сильны, их много. Они смеются, поют и празднуют.
– Я ничего не слышу! – сказала Двалия зло, но в голосе ее слышался страх. – Никакого с тебя проку. Не мог управлять этой малявкой, а теперь и чокнутым не можешь. А какие надежды я на тебя возлагала! Когда я выбрала тебя, когда даровала тебе то зелье… Только напрасно его на тебя потратила. Правы были остальные. Ты не видишь снов, и вообще ничего не видишь. Ты бесполезен.
Меня коснулся холодок внимания Виндлайера, словно сквозняком потянуло. Его горе захлестнуло меня, как волна. Я накрепко запечатала свои стены и запретила себе думать о том, что он беспокоится обо мне даже в минуты, когда ему горько. «Он слишком боится Двалии, – с яростью подумала я, – чтобы предложить мне помощь или утешение». Что толку в друге, который не готов рисковать ради тебя?
Он такой же твой враг, как и все остальные. Если выпадет случай, убей его, как убила бы любого другого. Если любой из них сунется к тебе – кусайся, лягайся и царапайся, как только можешь. 
У меня все болит. Сил нет. Если попытаюсь защищаться, они поколотят меня. 
Если ты сумеешь сделать им хоть немного больно, они поймут, что всякий, кто тронет тебя, поплатится. И может быть, кто-то не захочет платить. 
Сомневаюсь, что смогу укусить или убить Виндлайера. Двалию я могла бы убить. Но остальных… 
Они – ее оружие, ее зубы и когти. Ты сейчас не в том положении, чтобы быть милосердной. Продолжай грызть путы. А я расскажу тебе, как был в плену. Как меня били и держали в клетке. Заставляли драться с собаками или кабанами, которые не знали жалости, как и я. Меня морили голодом. Открой мне свой разум, и я расскажу тебе, как меня поработили и как мы с твоим отцом вырвались каждый из своего плена. Тогда ты поймешь, почему должна убить, если представится возможность. 
И он повел рассказ, точнее, стал вспоминать и позволил мне разделить с ним это воспоминание. Это было похоже на то, как просто оживляешь события в памяти, только в мельчайших подробностях. Он не стал скрывать от меня память о том, как убили родителей, как его самого избивали, морили голодом, держали в холодной клетке. Не стал скрывать то, как сильно ненавидел своих захватчиков и как поначалу ненавидел моего отца, даже после того, как тот освободил его. Ненависть вошла у него тогда в привычку, она кормила его и поддерживала в нем жизнь, когда больше ничего не оставалось.
Я не перегрызла скрученный из полотна жгут и до середины, когда Двалия послала Аларию отвести меня к костру. Прикидывалась мертвой, пока девушка не склонилась надо мной:
– Би?
Я рванулась и укусила. Схватила зубами ее руку, но лишь на миг: мне трудно было как следует сжимать ее разбитым ртом, и Алария быстро вырвалась и отскочила.
– Она меня укусила! – крикнула девушка остальным. – Эта мелкая гадина укусила меня!
– Пни ее, – велела Двалия.
И Алария занесла ногу, но только сделала вид, будто бьет меня. Волк-Отец был прав: подходить близко она боялась. Я откатилась от нее и, хотя все тело отчаянно возражало, сумела сесть. Свирепо уставившись на Аларию единственным здоровым глазом, растянула разбитые губы и оскалилась. Не знаю, много ли она разглядела в неверном свете костра, но подходить не стала.
– Она очнулась, – сообщила Алария, как будто я могла укусить ее, не приходя в себя.
– Тащи ее сюда.
– Она кусается!
Двалия встала. Двигалась она скованно. Я замерла, приготовившись уклониться от ее пинка или, если получится, вцепиться зубами. К моей радости, оказалось, что у Двалии под обоими глазами красуются синяки, а щека ободрана до мяса.
– Слушай, ты, маленькая дрянь! – рявкнула она на меня. – Мы не будем тебя бить, но только если ты станешь меня слушаться. Поняла?
Она торгуется. Значит, боится тебя. 
Я молча уставилась на нее, не позволяя никаким чувствам отразиться у меня на лице. Она потянулась, чтобы схватить меня за грудки. Я оскалила зубы, и этого хватило, чтобы Двалия отдернула руку.
Заговорила так, будто я согласилась ее слушаться:
– Сейчас Алария освободит тебе ноги. Мы отведем тебя к огню. Попытаешься сбежать – клянусь, я тебя калекой сделаю. – Дожидаться ответа она не стала. – Алария, перережь ей путы на ногах.
Я вытянула ноги в сторону девицы. У Аларии был очень хороший поясной нож. Интересно, получится ли у меня присвоить его? Она пилила и пилила ткань, стягивающую мне ноги. Это оказалось куда больнее, чем я думала. Когда она наконец одолела путы, я сбросила их и почувствовала противную горячую щекотку, когда к стопам стала возвращаться кровь. Может, Двалия хочет, чтобы я дала ей повод избить меня, если попытаюсь сбежать?
Пока рано. Копи силы. Притворись слабее, чем ты есть. 
– Вставай и топай! – велела мне Двалия.
И решительно пошла прочь от меня, словно чтобы показать, что уверена в моей покорности.
Пусть думает, что я сдалась. Еще найдется способ сбежать от нее. Но волк прав. Пока рано. Я встала, но очень медленно – и пошатнулась. Попыталась выпрямиться, хотя в животе кололо так, будто он был полон ножей. От пинков Двалии что-то у меня внутри сильно повредилось. Сколько времени понадобится, чтобы это зажило?
Виндлайер опасливо подошел к нам.
– Ох, братик! – промычал он уныло, увидев мое разбитое лицо.
Я зыркнула на него, и Виндлайер отвел глаза. Стараясь держаться гордо и независимо, хотя едва могла идти от боли, я побрела к костру.
Мне впервые представилась возможность осмотреться и понять, где я очутилась. Камень привел нас на поляну посреди леса. Из-под деревьев протянулись длинные полосы снега, будто пальцы, но по непонятной причине они не касались площадки у камня и двух отходящих от нее дорог, вдоль которых буйно разрослись деревья; их ветви сходились пологом, а кое-где и сплетались над дорогами. Однако на самих тропах было на удивление мало снега и лесного мусора. Неужели никто не замечает, как это странно? Ели с низкими раскидистыми ветвями окружали поляну, где Двалия и ее подручные развели костер. Нет. Не поляну. Волоча ноги, я брела по обтесанным камням, которыми была вымощена площадка. Ее частично обрамляла низкая каменная ограда с несколькими столбиками. На земле что-то валялось. Похоже на перчатку, которая пролежала часть зимы под снегом. А вон – обрывок кожаного ремня, возможно лямка от заплечного мешка. И шерстяная шапка.
Невзирая на колотье во всем теле, я медленно наклонилась и подобрала находку, притворившись, что меня скрючило от боли в животе. Рассевшись у огня, мои враги делали вид, будто не смотрят на меня, – как кошки в засаде у мышиной норы. Шапка оказалась сырая, но даже отсыревшая шерсть немного греет. Попытка отряхнуть с нее иголки не удалась: руки слишком болели. Интересно, подобрал ли кто-нибудь мою шубу? Стоило мне встать и начать двигаться, как ночной холод разбередил каждый ушиб. Была еще только ранняя весна, и мороз ледяными пальцами забирался под рубашку там, где ее порвали, чтобы связать меня.
Забудь. Не думай о холоде. Используй другие чувства. 
За пределами круга колеблющегося света от костра почти ничего не было видно. Я потянула носом. От земли поднимался насыщенный запахами пар. Я учуяла запах темной почвы и сухих еловых иголок. И жимолости.
Жимолость? В это время года?
Выдохни через рот и, пока воздух во рту, прогони его через нос,  посоветовал Волк-Отец.
Я так и сделала. И медленно, потому что шея совсем задеревенела, повернула голову туда, откуда исходил запах. Вот она. Бледная, тонкая палочка, наполовину укрытая обрывком ткани. При попытке наклониться колени подогнулись, и я чуть не упала лицом вниз. Связанными руками осторожно подобрала свечу. Та была сломана, две половинки удерживал вместе только фитиль, но я узнала ее. Поднесла к лицу и вдохнула аромат. Мамина работа…
– Откуда это здесь? – тихо спросила я у темноты.
Кусок ткани и лежавшая неподалеку женская перчатка, мокрая и заплесневелая, не были мне знакомы. Могла ли я ошибаться? Могли ли другие руки собрать воск и напоить его ароматом бутонов жимолости? Мог ли кто-то другой терпеливо обмакивать фитиль в горшочек с воском, чтобы создать этот элегантный конус? Нет. Это мамина работа. Может быть, я даже помогала ей делать эту свечу. Но как она тут очутилась?
Твой отец был здесь. 
Разве это возможно? 
Любой другой ответ из тех, что приходят мне на ум, еще невозможнее. 
Сложив свечу вдвое, я спрятала ее за пазуху. Воск холодил кожу. Мое! Послышалось шарканье Виндлайера, он шел в мою сторону. Краем глаза мне было видно, как Двалия протягивает руки к огню, чтобы согреть их. Моя шуба была у Реппин. Она сложила ее в несколько раз и сидела на ней, как на подушке, рядом с Аларией. Поймав мой взгляд, Реппин злобно ухмыльнулась. Я взглянула на ее руку, потом снова посмотрела в глаза и улыбнулась ей. Кисть, торчавшая из рукава, вся раздулась, пальцы были как сосиски. Между ними и вокруг костяшек кожа налилась темной кровью. Неужели у Реппин не хватило ума промыть рану?
Я медленно подошла и села там, где в кругу между ними оставалось больше всего места. Двалия встала у меня за спиной. Нельзя было оборачиваться.
– Сегодня ты еды не получишь. Не думай, что сможешь сбежать. Ничего у тебя не выйдет. Алария, ты будешь сторожить первой. Потом разбуди Реппин, чтобы сменила тебя. Не дайте Би сбежать, а то поплатитесь.
И она отошла туда, где лежала их поклажа. Вещей было немного. Белые бежали от людей Эллика с тем, что успели прихватить. Двалия сделала себе нечто вроде подушки под спину из свертков и откинулась на нее, не заботясь о том, как будут обходиться остальные. Реппин украдкой огляделась, потом расправила мою шубу на земле, легла на нее и завернулась. Виндлайер уставился на них и просто лег на землю, как собака. Сунул руки под голову и тоскливо уставился в огонь. Алария сидела, скрестив ноги, и злобно глядела на меня. На калсидийца никто не обращал внимания. Вскинув руки над головой, он бешено отплясывал под призрачную музыку, раззявив рот в бездумном восторге. Может, разум у него и помутился, но танцор из него был великолепный.
Хотелось бы знать, где сейчас мой отец. Вспоминает ли обо мне? Вернулась ли Шун домой, чтобы рассказать ему, что меня увели сквозь камень? Или она умерла в лесу? Если умерла, он никогда не узнает, что со мной произошло и где меня искать. Я замерзла и хотела есть. И чувствовала себя совсем потерянной.
Раз не можешь поесть – спи. Отдых – единственное, что ты можешь дать себе сейчас. Вот и отдыхай. 
Я посмотрела на подобранную шапку. Она была серая, из простой некрашеной шерсти, но кто-то сплел пряжу и связал ее на совесть. Я встряхнула ее на случай, если там затаились насекомые, и кое-как надела связанными руками. Мокрая ткань сперва холодила, но постепенно согрелась. Я устроилась на том боку, что меньше болел, спиной к огню. Тепло моего тела пробудило запах свечи. Вдохнув аромат жимолости, я свернулась калачиком, словно пытаясь уснуть, поднесла руки к лицу и принялась грызть путы.

Глава 2
Прикосновение Серебра

Странная сила просыпается в тех, кто принимает последний бой. Это бывает не только на войне и не только с воинами. Я видел эту силу у задыхающихся от кашля старух, мне рассказывали, как она приходила к голодающим семьям. Эта сила заставляет действовать вопреки надежде и отчаянию, вопреки потере крови и ранам в животе, вопреки самой смерти в последнем рывке защищать самое дорогое. Это отвага без надежды. Во время войн красных кораблей я видел человека, которому отрубили левую руку. Кровь хлестала из раны, а он размахивал мечом в правой руке, защищая упавшего товарища. Я видел мать, которая, спотыкаясь о собственные кишки, бросилась на «перекованного» и вцепилась в него, защищая дочь. 
У жителей Внешних островов есть особое слово для этой силы. Они зовут ее «поскров», потому что верят, что эта отвага струится в крови мужчины или женщины перед неминуемой гибелью. В их сказаниях говорится, что только в последние свои минуты может человек обрести эту храбрость. 
Это ужасающая отвага, и хуже и страшнее всего она проявляется, когда человек многие месяцы борется со смертельной болезнью. Или, наверное, тогда, когда человек следует долгу, зная, что это убьет его, но поступить иначе невозможно. Эта «поскров» заливает все, что есть в жизни, зловещим сиянием. Отношения, нынешние и прошлые, предстают в истинном свете. Весь самообман развеивается. Ложь предстает такой же неприкрытой, как правда. 
Фитц Чивэл Видящий

Стоило мне ощутить вкус эльфийской коры, как звуки сражения вокруг стали громче. Я поднял голову и попытался сосредоточить взгляд. Глаза жгло. Тело висело на руках Ланта, во рту стояла знакомая горечь. Она заглушила мою магию, и я стал лучше понимать, что происходит. Левое запястье отчаянно болело, словно его до самой кости пронзил ледяной металл. Пока Сила хлестала сквозь меня, пока я лечил и преображал детей Кельсингры, то почти не замечал ничего больше, но теперь отчетливо слышал крики толпы вокруг, эхом отдававшиеся под сводами элегантного покоя Элдерлингов. В воздухе пахло потом, какой выступает от страха. Меня зажало в толпе: некоторые Элдерлинги пытались отойти, но другие напирали, в надежде, что я помогу им. Так много людей! Ко мне тянулись руки, кто-то кричал: «Пожалуйста! Еще всего одного!» – а другие вопили: «Пропустите!» – пытаясь протолкаться наружу. Поток Силы, так мощно струившийся вокруг и сквозь меня, ослаб, но не исчез. Эльфийская кора Ланта была слабая, из Шести Герцогств, и, судя по вкусу, порядком залежалась. Здесь, в городе Элдерлингов, Сила била таким фонтаном, что вряд ли даже кора дерева делвен могла бы полностью закрыть меня от нее.
И все же этой коры хватило. Я чувствовал Силу, но больше не был обречен служить ей. Однако, пока я направлял ее, так переутомился, что едва стоял на ногах, а именно теперь мне, как никогда, нужно было быть сильным. Генерал Рапскаль заставил Шута выпустить меня из объятий. Он схватил Янтарь за запястье и поднял ее руку высоко над головой, крича:
– Я говорил! Я говорил, что они воры! Посмотрите на ее руку, покрытую драконьим Серебром! Она нашла Кладезь! Она украла сокровище наших драконов!
Спарк повисла на другой руке Янтарь, пытаясь помочь ей вырваться из хватки генерала. Зубы девушки были оскалены, черные кудри растрепались. Увидев выражение безграничного ужаса на покрытом шрамами лице Янтарь, я окаменел: все годы, которые Шут провел в заточении, отразились в этой застывшей гримасе. Это была теперь маска смерти: выпирающие кости, ярко-алые губы, нарумяненные щеки. Я понимал, что должен прийти на помощь. Но как? Сам едва держался на ногах.
Персивиранс схватил меня за руку:
– Принц Фитц Чивэл, что я должен делать?
А у меня даже не хватило дыхания ответить ему.
– Фитц! Встань прямо! – гаркнул мне в ухо Лант. В этом крике странно сочетались мольба и приказ.
Я уперся ногами в пол и собрал все силы, чтобы не упасть.
Мы прибыли в Кельсингру только вчера, и несколько часов я был героем, волшебником и принцем Шести Герцогств, излечившим Ефрона, сына короля и королевы Элдерлингов. Сила текла сквозь меня, пьянящая, как бренди из Песчаных пределов. По просьбе короля Рэйна и королевы Малты я вылечил при помощи магии полдюжины преображенных драконами детей. Я открыл свою душу могучему потоку Силы, текущему в древнем городе Элдерлингов. Омываемый его мощью, я делал так, чтобы люди снова могли свободно дышать, чтобы их сердца бились ровно. Выпрямлял кости и убирал чешую с век. Кого-то сделал более похожим на человека, а одна девочка предпочла расти по образу дракона, и я помог ей в этом.
Но течение Силы сделалось слишком властным, слишком пьянящим. Магия больше не подчинялась мне, сделав меня своим орудием. После того как я по просьбе родителей исцелил детей, вперед протолкались другие. Взрослые жители Дождевых чащоб, чьи тела исказились так, что это причиняло им неудобство, выглядело уродливо или даже угрожало жизни, молили меня помочь им. И я, идя на поводу у магии, даровал им желаемое щедрой рукой. Я окончательно забыл об осторожности, но, когда уже решил отдаться на волю течения и раствориться в нем, Янтарь сбросила перчатку с руки. Чтобы спасти меня, она открыла взглядам украденное драконье Серебро. Чтобы спасти меня, она прижала три обжигающе горячих пальца к моему запястью, прожгла путь к моему рассудку и позвала обратно. Чтобы спасти меня, она созналась в краже. Горячий поцелуй ее пальцев до сих пор горел, будто свежий ожог, отдаваясь болью в костях левой руки, в плече, спине и шее.
Я не знал, какой вред причиняет мне этот ожог в эти самые минуты. Но по крайней мере, я снова оказался прикован к своему телу. И оно тянуло меня на дно. Сам я потерял счет исцеленным Элдерлингам, но тело помнило все. Каждое спасение, каждое преображение не могло обойтись даром. Настало время платить по счетам. Как я ни старался держаться, голова моя падала на грудь, а глаза упорно закрывались, невзирая на угрозу и шум со всех сторон. Все было как в тумане.
– Рапскаль, прекрати вести себя, будто недоумок! – рявкнул король Рэйн, внеся свою лепту в рев толпы.
Лант вдруг обхватил меня крепче, заставив выпрямиться.
– Отпустите ее! – завопил он. – Освободите нашу подругу, иначе принц отменит все исцеления, которые сотворил! Отпустите ее сейчас же!
Толпа заахала, кто-то всхлипнул, мужской голос крикнул:
– Нет! Он не имеет права!
А какая-то женщина закричала:
– Отпусти ее! Отпусти ее, Рапскаль!
Королева Малта крикнула повелительно:
– Разве так мы встречаем гостей и послов? Отпусти ее, Рапскаль! Сию же минуту!
Ее щеки горели, мясистый гребень надо лбом окрасился ярким цветом.
– Отпусти меня! – Голос Янтарь прозвучал властно и мощно. Откуда-то, из какого-то глубинного источника, она почерпнула силы, чтобы заступиться за себя. Ее крик перекрыл вопли толпы. – Отпусти, а не то я коснусь тебя!
И, показывая, что не шутит, она перестала вырываться и метнулась к Рапскалю. Серебряные пальцы едва не дотронулись до его лица. Генерал встревоженно вскрикнул, выпустил ее руку и отскочил назад. Но Янтарь на этом не остановилась.
– Назад, все! – указала она. – Дайте нам вздохнуть, а мне – взглянуть, что с принцем, или, Са свидетель, я коснусь вас!
Она говорила повелительным тоном разъяренной королевы, готовой исполнить свою угрозу. Вытянув посеребренный указательный палец, Янтарь очертила им дугу перед собой, и люди попятились, толкая друг друга, чтобы оказаться подальше от нее.
Тогда возвысила голос мать девочки с драконьими лапами:
– Лучше делайте, как она говорит! Если на пальцах у нее и правда драконье Серебро, одно прикосновение означает медленную смерть. Оно прожжет вашу плоть до самых костей, расползется по костям до хребта, по хребту дойдет до черепа. Когда смерть придет, вы будете уже только рады ей.
Все попятились, а эта женщина стала проталкиваться к нам. Она не была высокой или крупной, но все драконьи хранители расступались перед ней. Женщина остановилась на таком расстоянии от нас, где Янтарь не могла до нее дотронуться. Дракон, с которым она была связана, создал на ее коже узор из синей и серебряной чешуи. Крылья были аккуратно сложены за спиной. Когти на ногах стучали по полу, когда она шла. Из всех собравшихся Элдерлингов на ней ярче всех сказалось влияние дракона. Благодаря ее предупреждению и угрозе Янтарь вокруг нас образовался небольшой пятачок, куда никто не решался ступить.
Янтарь снова встала возле меня, хватая ртом воздух и пытаясь успокоить дыхание. Спарк держалась с другой стороны от нее, а Персивиранс встал перед ней, готовый защитить.
Янтарь проговорила низким, спокойным голосом:
– Спарк, помоги мне надеть перчатку, будь добра.
– Конечно, госпожа.
Перчатка валялась на полу. Спарк подошла и осторожно подобрала ее двумя пальцами.
– Сейчас я дотронусь до вашего запястья, – предупредила девушка и легкими постукиваниями пальцев по тыльной стороне ладони помогла Янтарь вдеть руку в перчатку.
Янтарь все еще тяжело дышала, но я, по-прежнему обессиленный, с радостью заметил, что к ней хотя бы отчасти вернулись сила и самообладание Шута. Она взяла меня под локоть не тронутой серебром рукой, и ее прикосновение придало мне уверенности. Оно как будто отвело часть потока Силы, что так и хлестал сквозь меня. Я ощутил нашу связь и почувствовал себя не таким разбитым.
– Думаю, я могу стоять сам, – шепнул я Ланту, и он чуть разжал руки, перестав удерживать меня.
Нельзя было, чтобы кто-то увидел мое бессилие. Я протер глаза и отряхнул с лица пыль эльфийской коры. Колени больше не подгибались, и мне удавалось держать голову высоко. Ужасно хотелось достать из-за голенища нож, но было ясно, что стоит мне наклониться, как я повалюсь на пол.
Женщина, которая советовала всем держаться подальше, вышла на освободившийся вокруг нас пятачок, но остановилась на расстоянии вытянутой руки.
– Леди Янтарь, на твоей руке и правда драконье Серебро? – спросила она со сдержанным ужасом.
– Правда! – Это генерал Рапскаль опомнился и встал рядом с женщиной-Элдерлингом. – Она похитила его из драконьего Кладезя. Ее надо покарать! Хранители и граждане Кельсингры, нельзя все прощать только потому, что они исцелили несколько детей! Мы даже не знаем, останутся ли дети здоровы и впредь, или это все хитрый обман. Но мы все видели доказательство кражи, а мы помним, что наш первейший долг – заботиться о драконах, почтивших нас дружбой.
– Говори за себя, Рапскаль. – Женщина одарила его ледяным взглядом. – Для меня первейший долг – забота о дочери, а она теперь может нормально стоять.
– Тебя так легко купить, Тимара? – ядовито спросил Рапскаль.
В круг вышел отец девочки и встал рядом с женщиной, которую генерал назвал Тимарой. Девочка с драконьими лапами смотрела на нас сверху вниз, сидя на отцовском плече.
Мужчина заговорил таким тоном, будто отчитывал упрямого ребенка, упрекая Рапскаля с нотками свойской грубости:
– Уж кто-кто, а ты, Рапскаль, должен бы усвоить, что Тимару нельзя купить. Скажи мне вот что. Кому навредила эта леди, посеребрив свои пальцы? Только себе. Это убьет ее. Какое наказание будет хуже этого? Отпусти ее. Отпусти их всех. Пусть идут и прихватят мою благодарность.
– Она воровка! – Рапскаль сорвался на визг, растеряв все свое достоинство.
Сквозь толпу к нам наконец протолкался король Рэйн. Королева Малта шла за ним по пятам, сквозь чешую на ее щеках проступал румянец, глаза горели гневом. От ярости все изменения, вызванные драконом, сделались в ней ярче. Глаза сверкали нечеловеческим блеском, а гребень на макушке, возвышавшийся над волосами, стал как будто больше и напомнил мне петушиный.
Малта заговорила первой:
– Примите мои извинения, принц Фитц Чивэл, леди Янтарь. Надежда на исцеление вскружила людям голову. А генерал Рапскаль порой…
– Не надо говорить за меня! – перебил ее генерал. – Она украла Серебро, мы все видели тому доказательство. И нет, того, что она отравила себя, – недостаточно. Нельзя позволить ей уйти из Кельсингры. Никого из них нельзя отпускать, потому что теперь им известна тайна Кладезя!
Тут вмешалась Янтарь. Она говорила спокойно, но так веско, что услышали все:
– Серебро на моих пальцах было, думаю, еще прежде, чем ты появился на свет, генерал Рапскаль. Прежде чем вышли из коконов ваши драконы, прежде чем вы нашли и объявили Кельсингру своей, я носила на пальцах то, что мы в Шести Герцогствах зовем Силой. И ваша королева может это подтвердить.
– Она нам не королева, а он – не король! – Генерал Рапскаль выпятил грудь, чешуя у него на шее пошла ярко-алыми пятнами. – Они сами так все время говорят! Они твердят, что мы должны сами править своим городом, что они лишь названные правители, чтобы другим державам было проще иметь с нами дело. Так давайте же править сами, хранители! Давайте заботиться о наших драконах прежде всего, как и положено! – Он погрозил с безопасного расстояния леди Янтарь и снова обратился к своим людям: – Вспомните, каких трудов нам стоило отыскать Кладезь и восстановить его! Неужели вы поверите, будто она могла носить Серебро на пальцах десятилетиями и не умереть? Смешно!
Печальный голос королевы Малты прервал его напыщенную речь:
– Как ни жаль, я не могу подтвердить твои слова, леди Янтарь. Я знала тебя совсем недолго, пока ты жила в Удачном, да еще несколько раз мы встречались на переговорах о твоих ссудах с разными торговцами. – Она покачала головой. – Слово торговца крепко, и я не брошу своего на ветер даже ради помощи другу. Я могу сказать лишь, что ни разу не видела тебя в те дни без перчаток. Ни разу не видела твоих рук.
– Вот, слышали? – победно вскричал Рапскаль. – Доказательств нет! Нельзя…
– Не позволите ли мне сказать?..
За долгие годы, пока Шут был придворным шутом короля Шрюда, он отточил умение говорить так, чтобы даже шепот его был слышен каждому в большом и зачастую переполненном людьми зале. Он научил свой голос проникать всюду, и теперь тот с легкостью перекрыл не только крики Рапскаля, но и ропот толпы. Кипучая тишина заполнила зал. И когда Шут вышел на середину круга, расчищенного его угрозой, он двигался не как слепец. Он был актером, восходящим на сцену. Это читалось во внезапной грации его движений, в голосе рассказчика, в плавном взмахе облаченной в перчатку руки. В моих глазах он был Шутом, а личина Янтарь была лишь маской, надетой ради представления.
– Вспомни один солнечный день, королева Малта. Тогда ты была еще девочкой и твоя жизнь летела кувырком. Твоя семья надеялась вернуть свое состояние, спустив на воду Совершенного, живой корабль, безумный настолько, что он трижды переворачивался и губил всю команду. Но он был последней надеждой вашего семейства, и твои родные потратили последние деньги на то, чтобы починить и заново оснастить его.
Он заворожил всех, не исключая и меня. Я заслушался историей не меньше, чем любой человек в толпе.
– Твоя семья надеялась, что Совершенный поможет найти и привезти домой вашего давно пропавшего отца и брата. Что каким-то чудом он сумеет вернуть вам Проказницу, наследный живой корабль вашего семейства, который, по слухам, захватили пираты. И не просто пираты, а сам капитан Кеннит, овеянный зловещей славой. Ты стояла на палубе безумного корабля, в перешитом платье и с прошлогодним зонтиком от солнца, стояла и храбрилась. И когда все остальные отправились осматривать трюм и кубрики, ты осталась на палубе и Альтия, твоя тетя, попросила меня тоже остаться и присмотреть за тобой.
– Я помню тот день, – медленно проговорила Малта. – Тогда мы с тобой впервые по-настоящему разговаривали. Я помню… мы говорили о будущем. О том, что оно уготовило мне. Ты тогда сказала, что тихая жизнь никогда не удовлетворит меня… Ты сказала, что я должна заработать свою будущность… Как же ты тогда выразилась?
Леди Янтарь улыбнулась: ей было приятно, что королева помнит слова, которые она сказала ей еще в детстве.
– То, что я сказала тебе тогда, столь же справедливо и теперь. Завтрашний день воздаст тебе по сумме дней вчерашних. И не более. Но и не менее.
Улыбка Малты засияла, как солнечный свет.
– И еще ты сказала, что иные из людей хотели бы, чтобы завтрашний день не расплачивался с ними сполна.
– Верно.
Королева шагнула вперед, невольно включаясь в представление, и заняла свое место на сцене, устроенной Янтарь. Нахмурившись, она заговорила, будто в полусне:
– И тогда… я услышала шепот Совершенного. И я почувствовала… О, тогда я еще не понимала этого, но я почувствовала, как драконица Тинталья вторглась в мой разум. И она едва не задушила меня, заставив разделить с ней заточение в ее кургане. И я лишалась чувств. Это было ужасно… Казалось, я в ловушке и никогда не найду дорогу обратно, не вернусь в свое тело.
– Ты покачнулась и упала бы, не подхвати я тебя, – сказала Янтарь. – И тогда-то я коснулась твоей шеи сзади кончиками пальцев, покрытыми Силой. Серебром, как вы это зовете. При помощи этой магии я призвала тебя назад, в твое тело. Но колдовство оставило след. И тонкую волшебную нить, что незримо связывает нас по сей день.
– Что? – Малта словно не верила своим ушам.
– А ведь это правда! – воскликнул король Рэйн со смехом, в котором смешались радость и облегчение. – Отметины на твоей шее, милая! Я видел их в те дни, когда твои волосы были черными как вороново крыло, прежде чем Тинталья обратила их в золото. Три сероватых овала, словно отпечатки серебряных пальцев, помутневшие от времени.
Рот Малты приоткрылся от удивления. При словах Рэйна рука ее метнулась назад, под струящийся поток золотых волос – золотых, а не просто светлых.
– Там всегда было чувствительное место. Словно незаживающий синяк… – Она вдруг подняла свои пышные волосы, открыв на обозрение шею. – Подходите и смотрите все, кто желает убедиться, что мой муж и леди Янтарь говорят правду.
Я был одним из желающих. По-прежнему опираясь на плечо Ланта, подковылял к королеве и увидел точно такие же отметины, как те, что когда-то были выжжены у меня на запястье. Три серых овала, отпечатки посеребренных пальцев Шута. Они были там.
Женщина по имени Тимара в свой черед подошла взглянуть на затылок королевы и уставилась на отметины с ужасом.
– Удивительно, как это не убило тебя, – тихо проговорила она.
Я думал, что на этом все и разрешится, к общей радости, но генерал Рапскаль, поглядев на отметины раза в три дольше прочих любопытствующих, отвернулся от королевы и заявил:
– Ну и что с того, что Серебро было на ней еще тогда? Какая разница, украла она его несколько ночей или десятилетий назад? Серебро из колодца принадлежит драконам. Ее надо наказать.
Я выпрямил спину и напряг мышцы живота. Мой голос не должен дрогнуть. Набрал побольше воздуха, чтобы меня услышали все. Хорошо бы еще, чтобы меня не стошнило.
– Это Серебро не из Кладезя. Сам король Верити покрыл им свои руки, чтобы сотворить свое последнее и величайшее чудо. Мой король окунул руки в реку Силы, текущую среди вод обычной реки. Это не драконье Серебро. Это Сила из реки Силы.
– И где же течет эта река? – спросил Рапскаль с жадностью, насторожившей меня.
– Я не знаю, – ответил я, не покривив душой. – Я видел ее лишь однажды, во сне, навеянном Силой. Мой король не позволил мне отправиться туда с ним, опасаясь, что я поддамся искушению нырнуть в эту реку.
– Искушению? – Тимару явно глубоко поразили мои слова. – Мне даровано право использовать Серебро, чтобы восстанавливать город, но не чувствую искушения нырнуть в него. Напротив, оно внушает мне страх.
– Это потому, что оно не течет в твоей крови с рождения, – сказал Шут, – как оно течет в крови некоторых Видящих. Как течет оно в крови принца Фитца Чивэла, наделенного от рождения Силой – той Силой, при помощи которой он может придавать форму детским телам, как ваятель придает форму камню.
Повисло потрясенное молчание.
– Разве это возможно? – с искренним недоумением выдохнула крылатая женщина.
Янтарь снова возвысила голос:
– Магия на кончиках моих пальцев – та самая, которую случайно даровал мне король Верити. Она моя по праву, украденная не более, чем магия в крови принца Фитца Чивэла – магия, которой вы так охотно позволили ему делиться с вашими детьми. Как вы зовете таких людей? Отмеченными Дождевыми чащобами? Преображенными драконами? Если магия на моих пальцах украдена, что ж, тогда каждый исцеленный среди вас – соучастник в краже, совершенной принцем.
– Это не оправдывает… – начал было Рапскаль.
– Довольно, – оборвал его король Рэйн.
Я видел, как глаза Рапскаля сверкнули гневом, но он промолчал, а король продолжил:
– Мы оскорбили и утомили наших гостей. Принц по доброй воле согласился поделиться с нами своей магией, а мы стали требовать все больше и больше. Смотрите, как он бледен, как он дрожит. Дорогие гости, пожалуйста, вернитесь в свои покои. Позвольте нам принести вам закуски и наши извинения. Но главное, примите нашу благодарность.
Он подошел к нам и жестом велел Персивирансу отойти. За королем шла Малта, бесстрашно протягивая руку Янтарь. Рэйн схватил меня за плечо с неожиданной для него силой. Это было немного унизительно, но я был благодарен за помощь. С трудом оглянувшись, увидел, что королева Малта и Спарк сопровождают Янтарь, а замыкает нашу процессию Пер. Мальчишка шел медленно и часто оглядывался, словно опасался подвоха, но мы покинули зал без происшествий. Вдоль стен коридора выстроились любопытствующие, которым не досталось приглашения на встречу. Мы двинулись между ними, а тем временем у нас за спиной распахнулись двери зала, гул голосов вырвался оттуда и набрал силу. Коридор казался бесконечным. Когда мы наконец добрались до лестницы, ступени поплыли у меня перед глазами. Я не представлял, как сумею забраться по ним. Но знал, что выбора у меня нет.
И стал подниматься – медленно, шаг за шагом. Вот и дверь в мои комнаты.
– Спасибо, – из последних сил выдавил я.
– Ты еще и благодаришь меня! – со смехом фыркнул Рэйн. – Да после всего, через что вам пришлось пройти, я заслуживаю скорее твоих проклятий.
– Не вы.
– Что ж, можете отдыхать.
И они с королевой остались в коридоре, а наша компания зашла внутрь. Персивиранс притворил дверь за нами, и на меня накатило такое облегчение, что колени подогнулись. Лант обхватил меня за талию, чтобы помочь дойти до стола. Я взял его за руку, пытаясь удержаться на ногах.
Это было ошибкой. Он резко вскрикнул и упал на колени. А я в этот миг ощутил, как Сила ударила сквозь меня, молниеносно, словно змея. Лант схватился за шрам на месте раны, нанесенной калсидийскими наемниками. Она давно срослась; с виду казалось, что полностью зажила. Но краткое прикосновение сказало мне, что его телу еще оставалось много работы, а еще – что одно ребро срослось криво и челюсть в одном месте немного гноилась, до сих пор причиняя ему боль. И все это уже исправлено и исцелилось, если только можно назвать исцелением такое грубое вмешательство. Я радостно рухнул на него.
Лант застонал. Я попытался скатиться с него, но сил не было.
Персивиранс вызвался:
– Господин, я помогу вам!
– Не трогай… – начал я, но он уже наклонился и взял меня за руку.
Его крик был еще пронзительнее; голос юноши вновь зазвучал по-детски визгливо. Он повалился на бок и дважды всхлипнул, прежде чем смог совладать с болью. Я сумел-таки откатиться от них обоих. Лант лежал не шевелясь.
– Что случилось? – Голос Янтарь едва не срывался на крик. – На нас напали? Фитц? Фитц, где ты?
– Я здесь! Опасности нет. Это Сила… Я коснулся Ланта. И Пера.
– Что?
– Он… Сила что-то сделала с моей раной. Она снова кровоточит. Мое плечо… – сдавленным голосом произнес Персивиранс.
Ну конечно. Так и должно было быть. Но это быстро прекратится. Трудно было пошевелить языком. Я лежал и смотрел в потолок, который изображал небо. По лазури плыли мастерски нарисованные пушистые облака.
Я приподнял голову и сумел-таки объяснить:
– Это не кровь, Пер. Просто влага. Глубоко в ране остался клок ткани и медленно гнил. Надо было, чтобы он вышел наружу вместе с гноем. Вот он и вышел, а рана снова закрылась. Теперь она полностью зажила.
Сказав это, я снова распластался на полу и стал смотреть, как прекрасная комната кружится вокруг меня. Если закрыть глаза, она вертелась быстрее. Если открыть – расписанные деревьями стены покачивались. Я услышал, как Лант перекатился на живот и встал.
Он присел на корточки рядом с Пером и мягко сказал:
– Ну-ка, давай поглядим, что с тобой.
– На свои раны тоже посмотри, – пробормотал я. Потом перевел взгляд, увидел, что Спарк стоит надо мной, и крикнул: – Нет! Не прикасайся ко мне. Это от меня не зависит…
– Давай я помогу ему, – тихо сказала Янтарь.
Сделав два несмелых шага, она очутилась надо мной.
Я спрятал кисти рук под жилетом:
– Нет! Тебе больше всех прочих нельзя прикасаться ко мне!
Она грациозно присела рядом, но на корточки опустился уже мой Шут, а никакая не Янтарь.
Голосом, полным печали, он промолвил:
– Неужели ты боишься исцелить во мне то, чего не желаешь, Фитц?
Комната по-прежнему кружилась, и я был слишком обессилен, чтобы утаивать что-то от него.
– Я боюсь, что, если ты коснешься меня, Сила пройдет сквозь меня, как меч сквозь тело. Если она сможет, то вернет тебе зрение. И ей все равно, чего это будет стоить мне. А я думаю, что, исцелив тебя, ослепну сам.
Страшно было видеть, как он изменился в лице. Шут и так был бледным, а тут побелел так, что стал похож на ледяное изваяние. От волнения кожа на его лице натянулась, под ней проступили кости. Шрамы, сделавшиеся уже почти незаметными, теперь показались снова, похожие на трещины в тонком фарфоре. Я пытался сосредоточить на нем взгляд, но он словно плыл вместе с комнатой. Меня тошнило, одолевала слабость, и я злился, что проболтался ему. Но скрывать что-либо было поздно.
– Шут, мы слишком близки. За все, что я исцелил в тебе, мне приходилось расплачиваться собственными ранами. Не такими опасными, как твои, но, когда я заставил зарасти раны у тебя в животе, которые сам нанес, я ощутил их боль на себе на следующий день. А когда я залечил глубокие свищи у тебя в спине, они открылись у меня.
– Я видел те раны! – ахнул Персивиранс. – Я тогда подумал, что кто-то напал на вас и несколько раз ударил в спину.
Не отвлекаясь на него, я продолжал единым духом:
– Когда я вправил кости вокруг твоих глазниц, на следующий день мое лицо опухло и потемнело, как от ударов. Если ты прикоснешься ко мне, Шут…
– Я не стану! – воскликнул он, вскочил на ноги и слепо попятился от меня. – Уйдите, все трое! Немедленно. Нам с Фитцем надо поговорить наедине. Нет, Спарк, со мной все будет хорошо. Я могу позаботиться о себе. Пожалуйста, уходите. Сейчас.
Они ушли, но не быстро. Покидали комнату все вместе, сбившись плотно, то и дело с тревогой оглядываясь на нас. Спарк взяла Пера за руку, и они, обернувшись, уставились на нас глазами обиженных детей. Лант шел последним, и на лице его застыла свирепая решимость Видящего. В этот миг он так походил на своего отца, что никто бы не усомнился в его происхождении.
– В мои покои, – сказал он Спарк и Перу, когда закрывал за ними дверь, и я знал, что он постарается защитить их.
Я надеялся, что на самом деле опасаться нечего. Но боялся, что генерал Рапскаль еще с нами не закончил.
– Объясни, – бесцветным голосом произнес Шут.
Я заставил себя подняться с пола. Это оказалось куда труднее, чем при нормальных обстоятельствах. Перекатившись на живот, я подтянул колени к животу, встал на четвереньки и выпрямился. Ухватившись за край стола, проковылял вокруг него к стулу. Исцелив по неосторожности Ланта, а потом и Пера, я окончательно обессилел. Опустившись на стул, с трудом втянул в себя воздух. Даже держать голову было трудно.
– Я не могу объяснить то, чего сам не понимаю. Такого не происходило ни при одном исцелении Силой, которому я был свидетелем. Только между мной и тобой. Все раны, что я забирал у тебя, появлялись у меня.
Он стоял, скрестив руки на груди. Его лицо снова было лицом Шута, и накрашенные губы и нарумяненные щеки Янтарь странно смотрелись на нем. Глаза словно жгли меня насквозь.
– Нет. Объясни, почему ты скрыл это от меня. Почему не доверил мне такую простую правду. Что ты себе вообразил? Что я потребую от тебя ослепнуть, лишь бы я снова мог видеть?
– Я… нет!
Не помню, когда я в последний раз чувствовал себя таким изможденным. Толчки боли в висках вторили ударам сердца. Мне нужно было восстановить силы, но даже просто сидеть было слишком тяжелой задачей для меня. Хотелось рухнуть на пол и провалиться в сон. Я попытался привести мысли в порядок.
– Ты так отчаянно стремился вернуть себе зрение… Я не хотел отбирать у тебя эту надежду. Я задумал подождать, пока ты окрепнешь, чтобы круг Силы попытался исцелить тебя, если ты позволишь.
Я уронил голову на сложенные на столе руки.
Шут что-то сказал.
– Не слышу.
– Я и не хотел, чтобы ты слышал, – глухо сказал Шут. Потом признался: – Я обозвал тебя дурачком.
– А.
Я с трудом удерживал глаза открытыми.
Шут осторожно спросил:
– А когда у тебя появились мои раны, они потом зажили?
– Да. В основном. Но очень медленно. – На моей спине по-прежнему оставались розоватые ямки – призраки гнойных язв, зиявших в спине Шута. – Или мне так казалось. Ты знаешь, как ведет себя мое тело после того поспешного исцеления, что предпринял круг много лет назад. Я почти не старею, а любые раны заживают на мне за одну ночь, вытягивая все силы. Но они зажили, Шут. Когда я понял, что происходит, то стал осторожнее. Над костями твоего лица я работал очень аккуратно. – Я помолчал. Страшно было предлагать такое… Но дружба между нами была такова, что выбора у меня не оставалось. – Я мог бы попытаться исцелить твои глаза. Вернуть тебе зрение, ослепнуть и посмотреть, сможет ли мое тело исправить это. Понадобится время. И наверное, не стоит делать это здесь. Может быть, в Удачном, когда мы отправим остальных домой, снимем комнаты и попробуем.
– Нет. Не говори глупостей. – Его тон ясно велел мне ничего не говорить в ответ.
Шут молчал долго, и ко мне подкрался сон, наполнив тяжестью все члены. Тело требовало отдыха и не принимало отказа.
– Фитц… Фитц! Посмотри на меня! Что ты видишь?
Усилием воли я поднял веки и посмотрел. Мне показалось, я понимаю, какой ответ он хочет услышать.
– Я вижу друга. Самого давнего и дорогого мне друга. И не важно, какую маску ты носишь.
– Ты меня хорошо видишь?
Что-то в его голосе заставило меня поднять голову. Я заморгал, чтобы перед глазами не так расплывалось, и уставился на него. Спустя какое-то время мне удалось сосредоточить взгляд.
– Да.
Он перевел дух:
– Хорошо. Потому что когда я коснулся тебя, то почувствовал, как что-то произошло, что-то сверх того, чего я хотел. Я потянулся к тебе, чтобы позвать, – мне показалось, что ты растворяешься в потоке Силы. Но когда я дотронулся до тебя, ощущение было не такое, как если бы я коснулся другого человека. Как будто я сплел собственные пальцы. Словно твоя кровь вдруг потекла в моих жилах. Фитц, я вижу твой силуэт, вижу, что ты сидишь на стуле. Я боюсь, что отобрал что-то у тебя.
– А. Вот и хорошо.
И я закрыл глаза. Слишком устал, чтобы удивляться. Слишком вымотался, чтобы бояться. Я подумал о том далеком дне, когда вытащил его с того света и затолкал обратно в тело. В тот миг, когда я покинул тело Шута, которое починил для него, и мы прошли друг сквозь друга, прежде чем снова стать собой, – я ощутил то же самое. Единение. Полноту, завершенность. Я вспомнил это чувство, но у меня не было сил описать его словами.
Я уронил голову на стол и уснул.

* * *

Я парил. Недавно был частью чего-то огромного, а теперь оторвался от него. Отделился от великой цели, для которой прежде служил каналом. Никакого от меня толку. Опять. В отдалении гудели голоса.
– Мне о нем кошмары снились. Однажды я даже постель намочил.
Мальчик сдержанно хихикнул:
– О нем? Почему?
– Из-за нашей первой встречи. Я был тогда совсем мальчишкой. Ребенком, которому поручили, казалось бы, простое и невинное дело: оставить подарок для младенца. – Он прочистил горло. – И он застукал меня в комнате Би. Загнал в угол, как крысу. Должно быть, он знал, что я приду, хотя как он догадался – представления не имею. Просто вдруг возник там с ножом у моего горла.
Тишина, в которой затаили дыхание.
– И что?
– Он заставил меня раздеться догола. Теперь-то я понимаю – он хотел убедиться, что у меня не останется никакого оружия. Он забрал все, что у меня было. Маленькие ножички, яды, воск, чтобы делать слепки с ключей. Все, чем я так гордился, все орудия ремесла, которому отец пытался меня научить. Он забрал все, я стоял перед ним голышом и дрожал, а он свирепо смотрел на меня. Решал, как со мной поступить.
– Ты думал, он убьет тебя? Том Баджерлок?!
– Я знал, кто он. Розмари мне сказала. А еще она сказала, что он куда опаснее, чем я могу вообразить. Одаренный. И всегда ходили слухи о его… пристрастиях.
– Не понимаю.
Короткое молчание.
– Что, возможно, мальчики его привлекают не меньше, чем женщины.
Мертвая тишина. Потом парень рассмеялся:
– Он? Нет, только не он! Для него во всем свете не было никого, кроме леди Молли. Об этом всегда перешучивались слуги в Ивовом Лесу. – Он снова рассмеялся, потом ахнул. – «Постучи дважды, – хихикали кухонные служанки, – а потом подожди и постучи снова. И не входи без разрешения». Никогда не знаешь, когда они с леди Молли решат заняться этим. Мужчины в поместье прямо гордились им. «Старый жеребец еще о-го-го, – говорили они. – В кабинете. В лесах. В саду».
Сад. Летний день, когда ее сыновья разъехались, чтобы искать свою судьбу. Мы бродили среди деревьев, высматривая завязи яблок, говорили, каким будет урожай. Руки Молли сладко пахли полевыми цветами, которые она собирала. Я остановился, чтобы воткнуть веточку гипсолюбки ей в волосы. Она подняла ко мне лицо, улыбаясь. Долгий поцелуй перешел в нечто большее.
– Когда леди Шун впервые приехала в Ивовый Лес, одна из наших горничных сказала, что он, мол, уезжал, чтобы подыскать себе охочую женщину. Это мне повариха Натмег поведала. Повариха тогда той горничной сказала: «Он не такой. Для него никогда не было никого, кроме леди Молли. На других он и смотреть не может». А потом передала Ревелу слова горничной. Ревел вызвал ту девушку и сказал: «Он не лорд Волокита, а помещик Баджерлок. И нечего тут слухи распускать». И велел ей собирать вещи. Так нам повариха Натмег сказала.
Молли пахла летом. Собранные цветы рассыпались, когда я увлек ее на землю. Дикие травы окружали нас хрупкой стеной. Полы одежды нетерпеливо распахнуты, пряжка моего ремня никак не хочет сдаваться… Молли вдруг оказалась верхом на мне, вцепилась в плечи, навалилась, прижала к земле. Наклонилась – обнаженная грудь поверх распахнутой рубашки – и впилась губами в мои. Солнце согревало ее кожу под моими руками. Молли. Молли…
– А теперь? – спросил мальчик. – Ты все еще боишься его?
Юноша ответил не сразу.
– Его следует бояться. Не заблуждайся на этот счет, Пер. Фитц – опасный человек. Но я здесь не потому, что справедливо опасаюсь его. Я здесь, чтобы выполнить наказ отца. Он поручил мне присматривать за Фитцем. Оберегать его от самого себя. А когда дело будет сделано, привести его домой, если смогу.
– Это будет нелегко, – с неохотой произнес мальчик. – Я слышал, как Фоксглоу говорила с Риддлом после той схватки в лесу. Она сказала – он хочет причинить себе боль. Покончить с собой, раз его жена умерла, а дочь пропала.
– Это будет нелегко, – признал юноша со вздохом. – Нелегко.

* * *

Мне снился сон. Неприятный сон. Я не был мухой, но попался в паутину. Странную, сотканную не из липких нитей, а из каналов, по которым я должен был идти. Они были как просеки в непроходимом лесу, окутанном туманом. И я шел – не потому, что хотел, а потому, что не мог остановиться. Я не знал, куда ведет моя тропа, но другой не было. Один раз я оглянулся, но оказалось, что за моей спиной проход исчезает. Я мог следовать только вперед.
Она заговорила со мной:
Ты вмешался в мои дела. Я удивлена, человек. Неужели ты так глуп, что не боишься дразнить драконов? 
Драконы не тратят времени на церемонии.
Туман медленно расступился, и я оказался возле округлых серых камней, покрытых лишайником, которые, будто горбы, выступали над дерном. Дул ветер, и казалось, что он был здесь с начала времен и будет вечно. Я попытался сделаться маленьким и не шуметь. Ее мысли все равно настигли меня:
Это я должна была придавать форму ребенку. Ты не имел права. 
Съежиться не помогло. Я старался успокоиться, но мне отчаянно хотелось, чтобы Неттл была тут со мной, в этом сонном крае. Еще когда она была новичком в Силе, ей удалось выстоять перед всей мощью Тинтальи. Потянулся к дочери, но драконица отрезала меня от мира, как ребенок играючи ловит жука в ладони. Я был один, полностью в ее власти. Пришлось спрятать страх глубоко в груди.
Неизвестно, которая из них обращалась ко мне, но было понятно, что спрашивать будет ошибкой. Драконы берегут свое имя, чтобы никто не получил через него власти над ними. И от того, что дракон может сотворить с разумом спящего, не отмахнешься со словами: «Это всего лишь сон». Необходимо было проснуться, но она пригвоздила меня к месту, как ястреб прижимает когтями к земле пойманного зайца. Я ощущал спиной холодную каменистую почву, чувствовал, как ледяной ветер вытягивает из меня тепло. Но я по-прежнему не видел драконицу. Возможно, мне удастся воззвать к ее разуму.
– Я не хотел вмешиваться, только немного подправить, чтобы дети остались живы.
Ребенок принадлежит мне. 
– Неужели живой ребенок для тебя не лучше, чем мертвый?
Что мое – то мое. 
Логика трехлетнего карапуза. Тяжесть, навалившаяся мне на грудь, усилилась, и надо мной проступила тень. Она переливалась синим и серебряным. Я сразу понял, о каком ребенке речь: теми же цветами драконица отметила мать девочки. Ту, которая сказала, что работает с Серебром. Тимара, крылатая и когтистая женщина-Элдерлинг. Драконица заявляла права на девочку, бесстрашно выбравшую, в кого ей преобразиться. Так мало было в ней от человека. Она без колебаний предпочла драконьи лапы человеческим стопам, чтобы выше прыгать и ловчее хвататься за ветки деревьев. Храбрая и умная девочка.
Да, это она. 
В ее мыслях ощущался оттенок злобной гордости. Не хотелось делиться с ней своими мыслями, но, возможно, польстив ребенку или драконице, я сумею выиграть время. Драконья лапа давила мне на грудь с такой силой, что, казалось, ребра вот-вот хрустнут. Если она сломает мне грудную клетку и кости проткнут мне легкие, я проснусь или умру? Хоть я и понимал, что сплю, боль и ощущение неотвратимой беды от этого не становились меньше.
Умри в снах, проснись без ума. По крайней мере, так гласит древняя поговорка Старших. Твои связи с миром сильны, человечек… Что-то в тебе есть… Но ты не отмечен касанием ни одного из известных мне драконов. Как такое возможно? 
– Не знаю.
Что это за связующую нить я чувствую в тебе, дракона и недракона? Зачем ты явился в Кельсингру? Что принес ты в город драконов? 
– Месть, – выпалил я.
Ребра затрещали. Боль была невыносимая. Если бы я спал, то точно проснулся бы. Значит, все происходит наяву. Каким-то образом это так. Но если все по-настоящему, то на поясе у меня висит нож. Не позволю прикончить себя, как зайца. Правую руку прижимал к земле драконий коготь, но левая оставалась свободна. Я нащупал нож, вытащил его и ударил со всей силы… но клинок лишь чиркнул о чешую на драконьей лапе, словно ударил камень. Драконица не дрогнула.
Ты хочешь отомстить драконам? За что? 
Моя рука бессильно упала. Я даже не почувствовал, как нож выскользнул из пальцев. Боль и удушье лишили меня воли. Я не произнес ответ: воздуха не осталось. Я подумал его, обращаясь к ней:
Не драконам. Слугам. Я иду в Клеррес, чтобы убить всех Слуг. Они причинили боль моему другу и уничтожили мое дитя. 
Страх. Неужели драконы способны испытывать страх, даже ужас? Поразительно. Что еще более странно, это был страх перед неизведанным.
Город, построенный из костей и белого камня далеко к югу отсюда. На острове. Город, где живут бледные люди, которые считают, будто знают все возможные будущие и какое из них лучше выбрать. 
Слуги!  – Она начала таять, исчезать из моего сна. Я помню… что-то. Что-то очень плохое. 
Я вдруг потерял для нее всякую важность. Едва она отвлеклась, я снова смог дышать. И вот уже снова плыву в темно-сером мире, то ли мертвый, то ли один в сновидении. Нет. Нельзя было больше спать и оставаться уязвимым для нее. Я рванулся прочь из сна, к яви, пытаясь вспомнить, где на самом деле находится мое тело.
Открыл глаза в темноте ночи и заморгал липкими веками. Легкий ветер дул среди холмов. Видно было, как он колышет кроны деревьев. Вдалеке виднелись снежные вершины гор. Луна была огромная и круглая, цвета старых костей. Игра продолжается. Ну почему я сплю так крепко? Голова была будто шерстью набита. Я приподнялся и потянул носом воздух.
Ни ветра, ни лесных ароматов. Только мой собственный запах. Запах пота. И комнаты, где кто-то есть. Кровать слишком мягкая… Я попытался сесть. Рядом зашуршала одежда, чьи-то руки удержали меня за плечи.
– Не спеши. Выпей для начала воды.
Ночное небо оказалось обманкой. Никогда мне уже не охотиться вот так…
– Не касайся моей кожи, – предупредил я Ланта.
Его руки исчезли; мне кое-как удалось сесть. Свесил ноги с кровати. Комната трижды провернулась и успокоилась. Вокруг царил полумрак.
– Вот, – сказал Лант и осторожно вложил в мои руки прохладный сосуд.
Я понюхал – вода. Выпил ее всю. Он забрал чашку и принес еще. Я снова выпил до дна.
– Пока достаточно, пожалуй.
– Что произошло?
Лант сел рядом на краешек кровати. Я внимательно оглядел его и порадовался, что могу видеть.
– А что ты помнишь? – спросил он после долгого молчания.
– Я лечил детей Элдерлингов…
– Ты возлагал руки на одного ребенка за другим. Их было не так уж много – наверное, всего шестеро. Детям становилось легче, и с каждым исцеленным ребенком росло удивление Элдерлингов Кельсингры, а сам ты делался все более странным. Я не наделен Силой, Фитц. Но даже я чувствовал, что ты был словно глаз магической бури, что магия струилась к тебе, а потом расплескивалась повсюду вокруг нас. Когда детей не осталось, вперед стали проталкиваться взрослые. Не только Элдерлинги, но и просто жители Дождевых чащоб. Я никогда не видел таких обезображенных людей прежде. У одних была чешуя, у других – наросты вдоль нижней челюсти. У третьих – когти или драконьи ноздри. Но если у Элдерлингов подобные изменения выглядят красиво, то у этих людей – наоборот. Они были… словно больные деревья. И полны внезапно вспыхнувшей надежды. Они стали рваться к тебе и просить, чтобы ты исправил их. Твои глаза смотрели в пустоту, ты не отвечал. Но ты касался их, одного за другим, и они валились на пол, преображенные. Ты почти сразу же побледнел и задрожал, но они всё рвались к тебе и умоляли. Леди Янтарь закричала и стала трясти тебя, но ты все смотрел в никуда, а люди все напирали. И тогда Янтарь сняла перчатку, схватила тебя за запястье и оттащила от них.
Память возвращалась ко мне – словно свернутый ковер разворачивался, открывая рисунок. Лант, к счастью, замолчал и дал мне собрать мою жизнь по кусочкам воедино.
– А что потом? Все в порядке? – Я вспомнил напирающую и кричащую толпу. – Кого-нибудь из вас ранили? Где все остальные?
– Серьезно никто не пострадал. Так, пара царапин и синяков. – Он фыркнул, словно не в силах поверить. – Да и те сохранились лишь у Спарк. Когда ты коснулся меня и Пера, мы полностью исцелились. Я не чувствовал себя таким здоровым, с тех пор как… с тех пор как меня избили той ночью в Баккипе.
– Прости меня.
Он вытаращился на меня во все глаза:
– Ты просишь прощения за то, что вылечил меня?
– За то, что сделал это так неожиданно. Без предупреждения. Сила… Я не мог управлять ею.
Его взгляд стал рассеянным.
– Ощущение было странное. Как будто меня окунули в ледяную реку и сразу вытащили, таким же сухим и теплым, как был. – Он умолк, погрузившись в воспоминания.
– А где они теперь? Янтарь, Спарк и Пер?
Что, если они были в опасности? А я спал, пока им угрожали?
– Наверное, еще спят. Сейчас моя очередь.
– Очередь? Сколько я уже здесь?
Он тихонько вздохнул:
– Вторую ночь. Ну, возможно, следовало бы сказать, утро третьего дня. Уже почти светает.
– Кажется, я заснул у того стола.
– Верно. Я беспокоился о тебе, но Янтарь сказала – надо дать тебе выспаться, а звать лекаря не стоит. Наверное, она опасалась того, что могло случиться, если бы лекарь прикоснулся к твоей коже. Она заклинала нас ни за что не дотрагиваться до тебя.
Я ответил на вопрос, который он так и не задал вслух:
– Думаю, я уже могу управлять своей Силой.
И замер, прислушиваясь к ощущениям от потока магии. Тут, в древнем городе, он был невероятно могуч, но теперь он, как прежде, струился скорее вовне, чем сквозь меня. Тогда я обследовал свои мысленные стены: они оказались куда крепче, чем я ожидал.
– Я дал тебе порошок из эльфийской коры, – сказал Лант.
– Да, припоминаю. – Я повернул голову и строго посмотрел на него. – Не думал, что в твоем багаже найдется такое средство.
Он отвел глаза:
– Ты ведь помнишь, какие надежды отец возлагал на меня когда-то, чему меня учили. Я взял с собой много полезных мелочей в это путешествие.
Мы помолчали. Потом я спросил:
– А что генерал Рапскаль? Что вообще думают о нас в Кельсингре?
Лант облизнул губы:
– Наверное, уважают, но лишь потому, что боятся. Янтарь советовала нам быть начеку. Мы ели в своих комнатах и почти ни с кем не общались. Никто из нас не видел генерала Рапскаля. Однако нам доставили послание от него, и трижды заходил один из его солдат, Элдерлинг по имени Кейз. Он держался уважительно, но настаивал, что генерал Рапскаль должен встретиться с тобой наедине. Мы отослали его прочь, потому что ты еще спал. Всем нам кажется, что тебе лучше не встречаться с ним одному. Этот генерал какой-то… странный.
Я молча кивнул, но про себя подумал, что, возможно, мне все-таки придется поговорить с Рапскалем наедине, чтобы он перестал угрожать Янтарь. После такой встречи он может вдруг смертельно заболеть, если не оставит свои преследования.
– Элдерлинги с уважением отнеслись к нашему нежеланию никого видеть, – продолжал Лант. – Подозреваю, король и королева позаботились о том, чтобы оградить нас от любопытствующих и просителей. К нам заходили в основном слуги, а они, похоже, настроены дружелюбно. – Он добавил, явно преодолевая неловкость: – Некоторые из них отмечены Дождевыми чащобами, и отмечены неприятно. Боюсь, они надеются, что ты поможешь им, хоть король и не велел беспокоить тебя. Мы опасались оставлять тебя одного, потому что не хотели, чтобы Элдерлинги нашли тебя без охраны. Это поначалу. Потом мы испугались, что ты умираешь. – И, словно спохватившись, он вдруг выпрямился и выпалил: – Надо сказать остальным, что ты проснулся! Принести тебе еды?
– Нет. Да.
Есть не хотелось, но было ясно, что это необходимо. Пусть я не умирал, но и живым в полной мере не был. Тело было словно заношенная одежда, заскорузлая от грязи и пропахшая потом. Я потер лицо. У меня отросла щетина. Глаза гноились, язык и зубы были покрыты налетом.
– Тогда я схожу за ней.
Он ушел. Комната постепенно светлела, изображая рассвет. Ночной пейзаж на стенах бледнел и таял. Стаскивая с себя на ходу балахон Элдерлингов, что был на мне, я направился в бассейн. Как только я опустился на колени возле жерла трубы, из нее хлынула вода, от которой шел пар.
Я отмокал в горячей воде, когда вошла Янтарь. С ней был Персивиранс, однако они просто шли рядом, ему не приходилось вести ее и направлять. Оба подошли к кромке бассейна.
– Я очнулся. Ничего не болит. Во мне постепенно просыпается желание поесть. Я снова могу держать Силу в узде. Кажется. Пожалуйста, не прикасайтесь ко мне, пока я не буду уверен.
– Как ты? – спросила Янтарь. – Только честно.
Было приятно увидеть, что она отыскала глазами меня, хотя я не ощущал, чтобы мои собственные глаза стали видеть хуже. Если зрение отчасти вернулось к Шуту, пострадало ли мое собственное? Я не замечал, чтобы во мне что-то изменилось. Пока что.
– Я проснулся. Пока что еще чувствую усталость, но сонливость прошла.
– Ты спал долго. Мы боялись за тебя. – В голосе Янтарь прозвучала боль, словно, пребывая без чувств, я ранил ее.
Горячая вода прогнала напряжение из моих мышц. Тело ощущалось уже более привычно, словно я никогда и не покидал его. Я снова нырнул в воду с головой и начисто протер глаза. Потом выбрался из бассейна. Что-то в теле по-прежнему ныло. Шестьдесят лет – это не тридцать, как бы я там ни выглядел. Персивиранс оставил Янтарь и принес мне полотенце и балахон.
Вытирая ноги, я спросил:
– Как настроение в городе? Я никому не навредил?
Мне ответила Янтарь:
– По-видимому, нет, – по крайней мере, ничего непоправимого ты не сделал. Дети, которых ты коснулся, чувствуют себя намного лучше, чем прежде. Исцеленные жители Дождевых чащоб прислали письма с благодарностями. И конечно, с просьбами помочь другим. По меньшей мере трое оставили записки у тебя под дверью, умоляя исправить их недостатки. Судя по всему, изменения в них начались от пребывания рядом с драконами или даже там, где драконы долгое время обитали. Те, кого драконы преобразили намеренно, чувствуют себя куда лучше, чем те, кто родился измененным или в ком изменения проявились по мере взросления. Для детей такие перемены часто бывают смертельны и в любом случае сокращают жизнь.
– Уже пять записок, – тихо добавил Персивиранс. – Еще две лежали у двери, когда мы вошли.
Я покачал головой:
– Я боюсь сейчас помогать кому-либо. Даже несмотря на эльфийскую кору, которую Лант дал мне, я чувствую, что поток Силы струится сквозь меня как река. Я не осмелюсь войти в него снова.
Я просунул голову в ворот элдерлингского платья. Руки все еще были влажными, но я упрямо продел их в рукава, повел плечами – и почувствовал, как балахон мягко обхватил мое тело. Снова магия Элдерлингов? Может, в ткань вплетено Серебро, чтобы одеяние помнило, что оно такое? Элдерлинги добавляли Серебро в камни мостовых, чтобы дороги не забывали своего предназначения. Мох и трава не могли поглотить их. Интересно, магия Силы и магия, которую Элдерлинги использовали для создания этого чудесного города, – это одно и то же волшебство или нет? Что происходит, когда одна магия накладывается на другую? У меня оставалось так много вопросов без ответов, и я порадовался, что Лант дал мне коры, лишив возможности провести еще какой-нибудь опыт.
– Я хочу покинуть это место как можно скорее.
Даже не думал говорить это: слова сами сорвались с губ. Я сказал их на ходу, и Пер и Янтарь прошли следом за мной через спальню в комнату у двери. Там ждал Лант.
– Согласен, – быстро отозвался он. – Даже я, лишенный Силы, с каждым днем все отчетливей слышу шепот города. Надо убраться отсюда. Лучше уйти, пока Элдерлинги благоволят к нам. А то еще генерал Рапскаль восстановит людей против нас. Или они обидятся, что ты помог не всем.
– Да, думаю, это было бы весьма благоразумно. Однако слишком спешить нельзя. Даже если бы у причала стоял корабль, готовый отправиться вниз по течению, все равно нам следовало бы сперва попрощаться с Кельсингрой так, чтобы никому не насолить. – Голос Янтарь звучал задумчиво. – Нам предстоит долгий путь через их земли. И у драконьих торговцев крепкие связи с торговцами Дождевых чащоб, а тех, в свою очередь, множество семейных уз роднят с торговцами Удачного. Нам придется спуститься вниз по реке до Трехога, города в Дождевых чащобах. А самый надежный способ выбраться оттуда – это сесть на один из живых кораблей, что заходят в реку. Нам надо попасть в Удачный, а там найти корабль, который отвезет нас через Пиратские острова в Джамелию. Так что от благосклонности драконьих хранителей зависит, насколько гладким будет изрядный отрезок нашего пути. По меньшей мере, отсюда до Удачного, а может, и дальше. – Помолчав, она добавила: – Потому что путь наш лежит за Джамелию и острова Пряностей.
– И за пределы любых достоверных карт, что я видел, – сказал я.
– Неизведанные воды для тебя – для кого-то дом родной. Мы найдем путь. Мне ведь удалось найти дорогу в Бакк много лет назад. Вот и теперь удастся отыскать дорогу обратно в родные края.
Слова Шута не особенно утешили меня. Я уже успел устать просто оттого, что стоял. Что я с собой сделал? Я опустился на один из стульев, и тот с готовностью позволил мне на нем расположиться.
– Я думал, что буду идти один и налегке. Проделаю часть пути через столпы. Я не планировал такого путешествия, не запасся провизией, чтобы взять кого-то с собой.
Раздался тихий перезвон колокольчиков, и открылась дверь. Слуга вкатил столик на колесиках. Блюда под колпаками, стопка тарелок. Еды явно собрали на всех. В распахнутую дверь тихо вошла Спарк, одетая и причесанная, но по ее глазам я понял, что она недавно проснулась.
Лант поблагодарил слугу. Больше никто не произнес ни слова, пока за ним не закрылась дверь. Спарк стала снимать крышки с блюд, Персивиранс принялся расставлять тарелки.
– Тут футляр для свитков, тяжелый, с забавным гербом – цыпленок в короне.
– Коронованный петух – герб семейства Хупрус, – сообщила нам Янтарь.
По моей спине пробежали мурашки.
– Это не то же самое, что петушиная корона?
– Нет. Хотя, возможно, между ними существует какая-то древняя связь.
– А что такое петушиная корона? – спросила Спарк.
– Открой письмо и прочитай его, пожалуйста, – попросила Янтарь, отметая ее вопрос.
Персивиранс передал футляр Спарк, а та – Ланту.
– Оно адресовано послам Шести Герцогств. Думаю, это подразумевает всех нас.
Лант сломал восковую печать, вытащил из футляра лист великолепной бумаги и быстро пробежал его глазами.
– Хм… Слухи о твоем пробуждении мгновенно донеслись от кухни до тронного зала. Мы приглашены сегодня вечером на обед с драконьими хранителями Кельсингры. «Если здоровье принца Фитца Чивэла позволяет». – Он поднял глаза на меня. – Как я выяснил, хранители – это жители Дождевых чащоб, которые когда-то отправились с драконами на поиски Кельсингры или хотя бы места, где могли бы жить драконы. Их было немного, по-моему, и пары десятков не набралось. Потом сюда приехали и другие люди, конечно. Обитатели Дождевых чащоб, искавшие лучшей жизни, бывшие рабы и другой люд. Некоторые из хранителей взяли себе жен из числа новоприбывших. Когда они явились с посольством к королю Дьютифулу, то дали понять, что прибыли из многолюдного и процветающего города. Но из того, что я видел сам и слышал от слуг, выходит, что на самом деле все не так, – задумчиво сказал Лант. – Им с трудом удается поддерживать достаточное число жителей, чтобы можно было зваться городом или хотя бы деревней. Народ Дождевых чащоб уже понял, что здесь их тела меняются быстрее, и редко к лучшему. И как ты сам видел, детей в Кельсингре рождается немного и отличия их не всегда хороши.
– Прекрасный доклад, – сказала Спарк, мастерски передразнив голос Чейда.
Пер прыснул в кулак.
– В самом деле, – согласилась Янтарь, и щеки Ланта зарделись.
– Он хорошо обучил тебя, – сказал я. – Почему, по-вашему, они решили собраться и приглашают нас на обед?
– Хотят поблагодарить вас? – предположил Пер таким тоном, будто не мог поверить, что я сам не додумался.
– Хотят провести переговоры перед сделкой. Так уж заведено у торговцев, – вздохнула Янтарь. – Мы знаем, что нам от них нужно: чтобы они дали нам пополнить запасы и провели так далеко на юг, как это возможно. Вопрос в том, чего от нас за это потребуют?

Глава 3
В горах

Это был очень короткий сон. Человек с лицом белым как мел, в зеленых одеждах с золотым кантом, шел по пляжу. Уродливое существо сидело, скорчившись, на поросшем травой выступе над пляжем, но человек не обращал на него внимания. При нем были красивые цепи, похожие на те, что носят для украшения, только гораздо крепче. Он нес их, намотав петлями на руку. Человек подошел к месту, где песок дрожал и вспучивался. И стал смотреть, улыбаясь. Из-под земли полезли змеи. Большие, длиной с мою руку. Их чешуя была влажной и сверкала разными цветами: голубым, красным, зеленым и желтым. Человек накинул петлю из цепи на голову голубой змеи, и цепь стала арканом. Он потянул и вытащил змею наверх. Она билась, но не могла вырваться, как ни разевала пасть, выставляя длинные белые зубы, очень острые. Бледный человек поймал в аркан другую змею, желтую. Потом попытался поймать красную, но та увернулась и очень быстро поползла прочь, к морю. «Все равно я тебя поймаю!» – крикнул человек. Он побежал за змеей и наступил ей на кончик хвоста у самой кромки прибоя. Держа в одной руке цепи двух пойманных змей, он приготовил новую петлю для красной. 
Он думал, что она обернется и кинется на него, и тогда он набросит аркан ей на шею. Но к нему обернулась драконица, потому что нога его стояла у нее на хвосте. «Нет, – сказала она очень громко. – Это я тебя поймаю». 
Я нарисовала этот сон, но получилось не очень хорошо, потому что красные чернила моего отца не блестят так, как блестела шкура красной змеи. 
Дневник сновидений Би Видящей

Я мерзла во сне, а проснулась от пинка Двалии в мой многострадальный живот.
– Что это ты делаешь? – крикнула она мне и рявкнула через плечо: – Алария! Ты же должна была следить за ней! Она грызла путы!
Алария подошла, спотыкаясь. Белая шуба болталась у нее на плечах, белесые волосы спутанными прядями свисали вокруг бледного лица с сонными глазами.
– Я не спала почти всю ночь! Потом попросила Реппин приглядеть за ней…
Двалия резко отвернулась от меня, и я попыталась сесть. Связанные руки замерзли и почти не слушались. Все тело окоченело, сведенное болью от ушибов и порезов. Я упала и попыталась откатиться, однако далеко передвинуться не удалось. Послышался звук пощечины и вскрик.
– Не смей оправдываться! – рыкнула Двалия и тяжело потопала прочь.
Я попыталась встать, но Алария опередила меня и прижала коленом к земле. Я извернулась, чтобы укусить ее. Она положила руку мне на затылок и прижала лицом к камням площади.
– Только дай мне повод, и я размозжу твои зубы об эти камни, – предложила она.
Не стоило давать повода.
– Не делай больно моему братцу! – заныл Виндлайер.
– «Не делай больно моему братцу!» – тоненько передразнила его Двалия. – Помалкивай! – Последнее слово она произнесла с хэканьем, и Виндлайер вскрикнул.
Алария потянула на себя подол моей туники и принялась отрезать от него полосы поясным ножом, сдавленно ругаясь. Я чувствовала, что она в бешенстве. Сейчас к ней лучше не подступаться. Она грубо перевернула меня на спину, и я увидела у нее на щеке след от руки Двалии, красный отпечаток пятерни на бледной коже.
– Сука! – прошипела Алария, имея в виду то ли меня, то ли Двалию.
Схватив мои связанные руки, она дернула их на себя и принялась пилить мокрые путы тупым ножом. Я развела запястья как можно шире, надеясь, что лезвие не заденет их.
– На этот раз я свяжу тебе руки за спиной, – пообещала Алария сквозь зубы.
Послышались шаги, шорох веточек и прошлогодней листвы под ногами, и к Аларии подошла Реппин.
– Прости меня, – тихо сказала она. – Рука так болит…
– Я не в обиде, – сказала Алария, но тон ее говорил обратное.
– Она так несправедлива с нами, – сказала Реппин. – Так жестока. Мы должны быть ее советниками, а она обращается с нами будто с прислугой! И ничего не говорит. Ни слова не сказала о том, что она собирается делать теперь, когда притащила нас в это жуткое место. Симфэ нас не к этому готовила.
Алария немного смягчилась:
– Там есть дорога. Я думаю, надо идти по ней. Нет смысла тут оставаться.
– Наверное, она ведет в деревню, – с надеждой сказала Реппин. И добавила тише: – Мне нужен лекарь. У меня всю руку дергает.
– Эй, вы все! Отправляйтесь за дровами! – крикнула Двалия, сидя у гаснущего костра.
Виндлайер с несчастным видом поднял голову. Я заметила, что Алария и Реппин обменялись мятежными взглядами.
– Я сказала – все! – взвизгнула Двалия.
Виндлайер встал, но не двинулся с места, словно в нерешительности. Двалия тоже поднялась на ноги. В руке у нее был сложенный во много раз лист бумаги. Она сжала его так злобно, что я поняла: это из-за того, что там написано, она бесится.
– Вот ведь лжец! – прорычала Двалия. – Как я раньше не догадалась! Знала ведь, что нельзя верить ни одному слову, выбитому из Прилкопа. – Она вдруг ударила Виндлайера своей бумагой. – Иди! Принесите дров. Нам тут сидеть еще по меньшей мере ночь. Алария! Реппин! Возьмите Би с собой. Присматривайте за ней. Нам нужны дрова. Ты, калсидиец! Пойди поймай нам какой-нибудь дичи!
Керф даже головы не повернул. Он сидел на низкой каменной ограде и таращился на пустую площадь. То есть она казалась пустой, но только пока я не приспустила свои внутренние стены. Тогда мне показались акробаты в черно-белых нарядах, выступающие перед толпой зрителей с волосами странных оттенков. Шум оживленного торжища зазвучал у меня в ушах. Я зажмурилась, укрепила стены, и когда снова открыла глаза, то увидела давным-давно пустующую площадь. Да, вот что это на самом деле. Когда-то тут, на прогалине посреди леса, шумела ярмарка, торговцы встречались тут, на перекрестке дорог, чтобы обмениваться товаром, а Элдерлинги приходили развлечься и что-нибудь купить.
– Идем! – прикрикнула на меня Алария.
Я медленно поднялась на ноги. Если идти скорчившись, живот болел не так сильно. Уставившись себе под ноги, побрела за остальными по древним каменным плитам. Среди разбросанного лесного мусора я заметила медвежий помет, а потом перчатку. Я замедлила шаги. Еще одна женская перчатка, на сей раз из мягкой желтой кожи. А вон мокрый обрывок мешковины. Из-под него выглядывает что-то красное, вязаное…
Медленно, осторожно я наклонилась и вытащила красную шерстяную шаль. Она была сырой и вонючей, как и шапка, подобранная мной раньше, но я была рада этой находке не меньше, чем первой.
– Что это у тебя? – резко спросила Двалия, и я вздрогнула.
Я не слышала, как она подошла.
– Просто тряпка, – ответила я, еле ворочая опухшими губами.
– Тут много всякого барахла валяется, – заметила Реппин.
– А значит, та дорога не заброшена, – добавила Алария. Она посмотрела Двалии в лицо и сказала: – Мы могли бы пойти по ней до деревни и найти лекаря для Реппин.
– А вон там медвежий помет, – внесла я свою лепту. – И он появился тут позже, чем мусор.
Это была правда. Какашки лежали поверх мешковины, и их не размыло дождем.
– Фу! – Алария потянула за краешек кусок мешковины, но бросила и отшатнулась.
– Что это там? – воскликнула Двалия, оттолкнув ее.
Она присела на корточки и отогнула кусок мешковины. Под ним на мокрых камнях лежала тонкая белая трубочка – кость?
– Хм-ф, – с довольным видом фыркнула Двалия и, вынув крошечную пробку из конца трубочки, достала оттуда свернутый пергамент.
– Что это? – спросила Алария.
– Ступайте за дровами! – огрызнулась Двалия и унесла свою драгоценную находку к костру.
– Шевелись, Би! – прикрикнула на меня Алария.
Я поспешно завернулась в шаль и пошла за ними.
Остаток утра они отламывали ветки с поваленных бурей деревьев и нагружали ими меня, чтобы я относила их к костру. Двалия по-прежнему сидела там, морща лоб и изучая маленький свиток, который нашла.
– Я тут умру! – заявила Реппин.
Она куталась в мою шубу поверх своей, баюкая на коленях прокушенную руку.
– Не ной! – резко сказала Двалия, не отрываясь от изучения пергамента и бумаг.
День угасал, и она щурилась, вглядываясь в свитки. Прошло уже два дня с тех пор, как я укусила Реппин, а мы так и не двинулись с места. Двалия запретила Аларии исследовать старые дороги и отвесила Реппин оплеуху, когда та спросила, что мы будем делать дальше. С тех пор как она отыскала костяную трубочку и нашла в ней пергамент, она только и делала, что сидела и сравнивала его со своей мятой бумагой. Она хмурилась и щурилась, переводя взгляд с одного на другое.
Я смотрела на Реппин, сидевшую по другую сторону костра. Солнце садилось, и холод снова вступал в свои права. То немногое тепло, что успели впитать каменные плиты за день, быстро отступит. Реппин, наверное, мерзнет еще больше из-за лихорадки. Я помалкивала. Реппин сказала правду – она умрет. Не сразу, но жизнь покинет ее. Так сказал мне Волк-Отец, и когда я позволила ему управлять моими чувствами, то поняла, что ее пот пахнет болезнью, проникшей вглубь тела.
В следующий раз кусай там, где кровь хлынет потоком, чтобы убить быстро. Но для первого раза ты справилась хорошо. Пусть даже ты не сможешь съесть эту добычу. 
Я не знала, что она умрет от моего укуса. 
Не жалей ни о чем,  наставительно сказал Волк-Отец. Нельзя вернуться назад и сделать что-то или не делать. Есть только сегодня. Сегодня ты должна принять решение, чтобы выжить. Каждый раз, когда надо выбирать, выбирай то, что позволит тебе остаться живой и невредимой. От сожалений нет толку. Если бы ты не заставила ее бояться тебя, она причинила бы тебе больше увечий. И остальные присоединились бы. Они – стая и следуют за вожаком. Ты научила суку бояться тебя, и остальные это знают. Чего она боится, боятся и они. 
Поэтому я не выказывала раскаяния и старалась, чтобы мое лицо ничего не выражало. Хотя, думалось мне, тот, кто придумал, что человечину нельзя есть, был далеко не так голоден, как я. За два дня, что миновали с нашего прибытия, я ела дважды – если жидкий бульон из птицы, в которую Алария метко бросила камнем, и похлебку из двух горстей муки на полный котелок воды можно назвать едой. Остальным доставалось больше, чем мне. Я хотела из гордости отказаться от той малости, что они мне выделили, но Волк-Отец отсоветовал.
Ешь, чтобы жить,  сказал он. Гордись тем, что остаешься в живых. 
И я старалась. Ела то, что мне давали, держала язык за зубами и внимательно слушала.
К этому времени они уже развязали мне руки и связали ноги свободно, чтобы я могла помогать в бесконечном поиске хвороста. Новые путы опять отрезали от моей туники. Я опасалась грызть их, чтобы не отобрали еще больше. За мной внимательно следили. Стоило мне хоть немного отойти от Аларии, Двалия била меня палкой. Каждую ночь она привязывала мои запястья к лодыжкам, а потом и к своему запястью. Если я шевелилась во сне, она пинала меня. Со всей силы.
И каждый раз, когда Двалия меня пинала, Отец-Волк рычал:
Убей ее! Как можно скорее. Как только сможешь. 
– Кроме нас с тобой, никого не осталось, – шепнула Реппин Аларии той ночью, когда Двалия уже спала.
– Я тоже здесь, – напомнил о себе Виндлайер.
– Я имела в виду истинных небелов, – презрительно пояснила Реппин. – Ты не изучал свитков сновидений. Хватит подслушивать! – И она заговорила еще тише, словно чтобы дать понять, что его это не касается: – Помнишь, сама Симфэ говорила, что нас выбрали, потому что мы лучшие. Выбрали, чтобы мы помогли Двалии разглядеть Путь. Но она с самого начала нас не слушала. Мы обе знаем, что девчонка не имеет никакой ценности. – Она вздохнула. – Боюсь, мы очень далеко отклонились от Пути.
Алария неуверенно возразила:
– Но у Би была лихорадка, и она сбросила кожу. Это должно что-то да значить.
– Только то, что у нее в роду был какой-то Белый. А не то, что она может видеть сны. И уж точно не то, что она и есть тот Нежданный Сын, которого, как говорила Двалия, мы должны отыскать. – Реппин понизила голос еще больше: – Ты ведь сама понимаешь, что это не она! Даже Двалия уже больше в это не верит. Алария, мы должны защищать друг друга. Больше никто нас не защитит. Когда Симфэ и Двалия предложили этот план, то и Капра, и Колтри были против. Они говорили, что мы уже имели дело с Нежданным Сыном: это тот, кто освободил Айсфира и покончил с Илисторой. Так сказал Любимый, когда вернулся в Клеррес. Он сказал, что один из его Изменяющих, убийца благородных кровей, был Нежданным Сыном. Его народ звал Илистору Бледной Женщиной. И Нежданный Сын сразил ее. Это всем известно! Трое из Четырех сказали, что сны о нем сбылись и теперь эти пророчества следует отбросить. Только Симфэ не согласилась. И Двалия.
Я затаила дыхание. Они говорили о моем отце! Я тайком читала его записи и знала, что Шут звал его Нежданным Сыном. Но я не подозревала, что в какой-то далекой стране о нем было пророчество. Я тихонько придвинулась ближе к ним.
Реппин продолжала шепотом:
– Симфэ поверила, только когда Двалия показала ей ясные указания на то, что победа Нежданного Сына должна быть полной и окончательной. А это пока не так, потому что Любимый вернулся и его снова пленили. Помнится, Двалия прислуживала Илисторе много лет и была влюблена в нее. Она всегда хвасталась, что, когда Илистора вернется, она, Двалия, станет важной особой. – Следующие слова Реппин выдохнула едва слышно: – Мне кажется, Двалия просто хочет отомстить. Ты ведь помнишь, как она злилась на Любимого. Она считает, что он в ответе за смерть Илисторы. А знаешь, кому принадлежал дом, откуда мы похитили Би? Фитцу Чивэлу.
Алария резко села, сбросил одеяла:
– Нет!
– Да. Фитцу Чивэлу Видящему. – Реппин протянула руку и заставила ее снова лечь. – Вспомни. Чье имя выкрикнул Любимый, когда ему размозжили ступню? Имя своего истинного Изменяющего. Он скрывал его, утверждая, что у него было много Изменяющих: убийца, мальчик-раб о девяти пальцах, капитан корабля, избалованная девочка, благородный бастард. Но это неправда. Его единственным истинным Изменяющим был Фитц Чивэл Видящий. А когда я вместе с Двалией ходила по тому дому, мы зашли в комнату, где было много свитков, и она вдруг остановилась, уставилась на что-то и улыбнулась. Там на каминной полке стояла резная фигурка. И одно из лиц у фигурки было лицом Любимого! Такое, каким оно было до допросов. – Она поглубже завернулась в одеяла. – Двалия хотела забрать ее, но тут как раз вломились люди Эллика и стали крушить полки и все разбрасывать. Они забрали оттуда меч. Поэтому мы ушли. Вот кто Би на самом деле. Дочь Изменяющего.
– Они говорили, что хозяина дома зовут Баджерлок, Том Баджерлок. И Би говорит, что это имя ее отца.
– И что? Тебя удивляет, что эта маленькая сучка врет?
– Но она ведь и Белая тоже, верно?
Алария шептала тихо-тихо. Я напряглась, чтобы разобрать ответ Реппин.
– Ага. А теперь подумай, как так могло получиться. – В ее словах слышался праведный гнев, словно само мое существование было чем-то постыдным.
– Виндлайер все слышит, – предупредила Алария и завозилась, натягивая повыше одеяло на них обеих. – Мне нет дела до всего этого. Я просто хочу домой. Обратно в Клеррес. Я хочу спать в кровати и чтобы, когда я просыпаюсь, меня уже ждал завтрак. Я жалею, что меня вообще выбрали для этой миссии.
– Рука страшно болит. Так бы и прибила эту мелкую дрянь!
– Не говорите так! – сказал Виндлайер.
– А ты бы вообще помалкивал. Это все из-за тебя, все это! – зашипела на него Реппин.
– Подслушивать гадко, – упрекнула его Алария, и все трое замолчали.
Они уже не в первый раз шептались по ночам, хотя я не понимала многого в их разговорах. Реппин жаловалась на рану, обе обсуждали хитросплетения власти в Клерресе, упоминая незнакомые мне имена и непонятные тонкости. Клялись доложить обо всем, что им пришлось пережить, когда вернутся, и соглашались в том, что Двалию непременно накажут. Дважды они обсуждали сны о Разрушителе, который, как утверждала Алария, принесет крики, нечистый дым и смерть. В одном таком сне из желудя, принесенного в дом, вдруг выросло дерево из огня и мечей. Я вспомнила собственное видение, где была кукла с головой из желудя. Есть ли между ними связь? Но мне снился и орех на речной стремнине. Я подумала, что мои сны ужасно непонятные. Почти как у Реппин, хотя ей только и снилось что тьма и голос в ней: «Грядет Разрушитель, вами созданный».
Я тщательно запоминала все, что удавалось выудить из перешептываний. Какие-то важные люди были против того, чтобы Двалия отправлялась со своей миссией. Она настаивала, и они уступили, но только потому, что Любимый сбежал. Из записок отца я знала, что Любимый – это тот, кого звали Шутом и лордом Голденом. Четверо грозили Двалии суровой карой, если та явится с пустыми руками. Она обещала им привести Нежданного Сына. А у нее была только я.
С Виндлайером они ничего обсуждать не желали, но он так жаждал их внимания, что терпел все оскорбления. Однажды ночью, когда Алария и Реппин шептались, укрывшись шубами, он встрял со словами:
– Мне тоже приснился сон.
– Ничего тебе не снилось!
– Снилось! – Виндлайер стоял на своем, словно непослушный ребенок. – Мне снилось, что в комнату принесли маленький сверток, который никто не хотел брать. Но кто-то развернул его. И оттуда вырвались пламя, и дым, и громкий шум, и комната вокруг тех, кто был в ней, развалилась на куски.
– Тебе это не снилось, – презрительно выпалила Реппин. – Все ты врешь! Ты просто подслушал, как я рассказывала этот сон, и повторяешь.
– Я не слышал, чтобы ты рассказывала такой сон. – Голос его был полон искреннего возмущения.
Алария глухо прорычала в ответ:
– Лучше не рассказывай этот сон Двалии, потому что я уже ей его рассказала! Она поймет, что ты врешь, и отлупит тебя палкой!
– Но мне это правда снилось, – захныкал тот. – Иногда Белым снятся одни и те же сны, сама знаешь.
– Ты не Белый. Ты родился неправильным, ты и твоя сестра. Вас надо было утопить.
Я затаила дыхание, ожидая, что Виндлайер вскинется в ярости. Но он ничего не сказал. Дул холодный ветер, и единственное, что у нас было общего, – это страдания. И сны.
С самого раннего детства мне снились яркие сны, и я чувствовала, что они важны, что о них надо кому-то рассказать. Дома я записывала их в дневник. С тех пор как меня похитили Слуги, сны становились все более мрачными и зловещими. Я никому их не рассказывала и не записывала. Видения рвались наружу, торчали костью в горле. С каждым новым из них все невыносимее становилось желание поделиться ими или записать. Мне снилось что-то непонятное. Один раз я стояла с факелом на перекрестке под осиным гнездом. Покрытая шрамами девочка держала на руках ребенка, и Неттл улыбалась ей, хотя и девочка, и Неттл плакали. Какой-то человек варил кашу и сжег ее, и волки выли от боли. Желудь сажали в щебень, и из него вырастало дерево из пламени. Земля содрогалась, и небо проливалось черным дождем; он лил и лил, и от этого драконы задыхались и падали с изодранными крыльями. Глупые, бессмысленные сны, но желание ими поделиться подступало настойчиво, словно тошнота к горлу. Я приложила палец к холодному камню и притворилась, будто пишу и рисую. Желание отступило. Я подняла глаза к звездному небу. Ни облачка. Сегодня будет особенно холодно. Я потуже завернулась в шаль, но это не помогло.

* * *

Третий день прошел, а за ним и четвертый. Двалия мерила площадь шагами, бормотала что-то себе под нос, сверялась с бумагами и пергаментом. Мои синяки успели побледнеть, но все тело по-прежнему болело. Отек на глазу спал, однако один из задних зубов все еще шатался. Рассеченная кожа на скуле почти срослась. Никому не было дела.
– Отведи меня назад сквозь камень, – потребовала Реппин вечером четвертого дня. – Может, если мы вернемся в Шесть Герцогств, там меня спасут. Или я хотя бы умру в постели, а не в грязи.
– Неудачники умирают в грязи, – равнодушно сказала Двалия.
Реппин вскрикнула и легла на бок. Она вытянула ноги, прижимая к себе больную руку. В эту минуту мое отвращение к Двалии сравнялось с ненавистью.
Алария тихо заговорила в сгущающихся сумерках:
– Мы не можем оставаться здесь. Куда мы пойдем? Почему не пойти по той старой дороге? Должна же она куда-то вести. Возможно, в город, где есть теплый ночлег и еда.
Двалия сидела у огня, протянув к нему руки, чтобы согреться. При этих словах она скрестила руки на груди и свирепо уставилась на Аларию:
– Ты что, задаешь вопросы?
Та опустила глаза:
– Я просто размышляю. Разве нам, небелам, не положено быть твоими советниками? Разве не затем нас послали с тобой, чтобы мы помогали тебе отыскать истинный Путь и принять верные решения? – Голос ее сделался выше, визгливее: – Колтри и Капра не хотели отпускать тебя! Они разрешили только потому, что Любимый сбежал! Мы должны были выследить его и убить! И уж потом, может быть, схватить Нежданного Сына, если Любимый приведет нас к нему. Но ты дала Видящему увести Любимого, чтобы мы смогли ограбить его дом. Все эти убийства!.. А теперь мы потерялись в лесу с бесполезной девчонкой, которую ты украла! Видит она сны? Нет! Так что от нее проку? Зачем ты вообще нас сюда привела – чтобы мы тут умерли? Может, правдивы были слухи, что Любимый не сам сбежал, а вы с Симфэ его выпустили?
Двалия вскочила на ноги и нависла над Аларией:
– Я – лингстра! А ты – молодая и глупая небела! Если приспичило поразмыслить, подумай над тем, почему костер вот-вот догорит. Пойди принеси еще дров.
Алария послушалась не сразу, словно подумывала воспротивиться. Потом все-таки поднялась и неохотно побрела в полумрак, сгущающийся под деревьями. За эти дни мы собрали весь хворост поблизости. Чтобы найти еще, ей придется углубиться в лес. Вернется ли она назад? Волк-Отец уже дважды чуял слабый, но гнилостный запах в воздухе.
Медведь,  предупредил он меня.
Я испугалась.
Он остерегается подходить к вам, пока вас так много и вы сидите у костра. Но если он вдруг передумает, пусть остальные бегают и вопят. Ты не сможешь бежать быстро, не убежишь далеко. Поэтому лежи тихо-тихо и не шевелись. Может быть, он погонится за другими. 
А если нет? 
Лежи тихо-тихо и не шевелись. 
Спокойнее мне не стало, и я понадеялась, что Алария вернется благополучно и принесет охапку сухих веток.
– Ты, – вдруг сказала Двалия. – Иди с ней.
– Вы уже связали мне ноги на ночь. И руки. – Я притворилась недовольной. Если меня отправят за дровами, то сейчас, в сумерках, я почти наверняка сумею улизнуть.
– Не ты. Я не дам тебе сбежать в темноте и сдохнуть в лесу. Реппин, принеси дров.
Реппин едва могла поверить своим ушам:
– Меня рука почти не слушается. Я не могу собирать хворост.
Двалия с яростью посмотрела на нее. Я думала, что она прикажет Реппин встать, но Двалия только поджала губы.
– Бесполезна, – холодно бросила она. – Виндлайер, принеси дров.
Тот медленно поднялся. Он не поднимал глаз, но я видела, как ему не хочется идти, по тому, как он сутулился, ковыляя туда, где скрылась Алария.
Двалия вернулась к занятию, которому посвящала каждый вечер: стала разглядывать маленький свиток и мятую бумагу. До этого она несколько часов бродила вокруг колонн на краю площади, глядя то на выбитые на них руны, то в свиток. Некоторые из рун я видела в записях отца, хранившихся в его кабинете. Неужели она попытается снова пройти сквозь камни? Кроме того, Двалия прошла немного по старой дороге в обе стороны и вернулась раздосадованная, качая головой. Я не знала, что страшит меня больше: что она потащит нас в столп Силы или что мы из-за нее умрем тут от голода.
На дальнем краю площади Керф плясал, притопывая. Я могла слышать музыку и видеть танцующих Элдерлингов вокруг него, если разрешала себе. Алария вернулась с несколькими заледеневшими зелеными ветками. Гореть они будут, но тепла от такого огня мало. Виндлайер брел за ней, он нес кусок, отломанный от полусгнившего поваленного дерева. Мха в его ноше было больше, чем древесины. Когда они шли через площадь, вокруг них закружился в быстром танце Керф, отбивая ритм ногами.
– Отстань! – огрызнулась Алария, но он только широко ухмыльнулся, развернулся и вновь присоединился к веселым пляскам Элдерлингов.
Мне не нравилось, что мы ночевали посреди открытой взгляду площади, но Двалия утверждала, что земля в лесу грязная. А я бы предпочла лесную грязь гладким обтесанным камням, которые беспрестанно что-то нашептывали и бессвязно бормотали. Когда я не спала, мне удавалось удерживать мысленные стены, пусть это и отнимало много сил. Но по ночам, когда усталость все-таки пересиливала, я оставалась беззащитна перед голосами, запечатленными в камнях. Ярмарка оживала: над ароматными кострами коптилось мясо, жонглеры подбрасывали и ловили сверкающие самоцветы, а одна бледная певица, казалось, могла меня видеть. «Будь сильней, будь сильней, иди туда, где тебе родней», – пела она мне. Но ее слова больше пугали, чем успокаивали меня. В ее глазах я читала веру в то, что мне предстоит совершить нечто ужасное и чудесное. Нечто такое, что могу сделать только я? Тут рядом со мной с размаху уселся калсидиец, и я испуганно вздрогнула. Я так укрепила свои стены, что не почувствовала его приближения.
Опасность!  – предупредил Волк-Отец.
Керф сел, скрестив ноги, и весело улыбнулся мне:
– Отличная ночка для праздника. Пробовала копченую козлятину? Она превосходна! – Он показал куда-то в темнеющий лес по ту сторону площади. – Вон у того торговца под лиловым навесом.
Безумие сделало его общительным. При упоминании о еде у меня засосало под ложечкой.
– Превосходна, – тихо сказала я, рассчитывая, что, если во всем соглашаться, этот разговор быстрее закончится.
Он с серьезным видом кивнул и подвинулся чуть ближе к огню, протянув к нему испачканные в саже руки. Даже спятив, калсидиец оказался умнее Реппин: палец, который я укусила, был перевязан полоской ткани, оторванной от рубашки. Керф порылся в прочном мешочке у себя на поясе и вытащил оттуда что-то маленькое и длинное, какую-то палочку.
– Вот, – сказал он и сунул ее мне.
Я попыталась оттолкнуть палочку связанными руками, но почувствовала запах еды. Вяленое мясо. Во мне вдруг проснулся такой жуткий голод, что сама поразилась. Рот наполнился слюной. Дрожащими руками я поднесла полоску мяса ко рту. Оно было сухое и жесткое, мне не удавалось откусить ни крошки. Я жевала и сосала мясо и поймала себя на том, что тяжело дышу, пытаясь отгрызть кусочек, который могла бы проглотить.
– Я знаю, что ты сделала.
Я вцепилась в добычу, испугавшись, что он отберет ее. Двалия оторвалась от своих бумаг и хмуро смотрела на нас. Я знала, что она не будет пытаться забрать у меня мясо: побоится моих зубов.
Керф похлопал меня по плечу:
– Ты пыталась спасти меня. Если бы я выпустил твою руку, когда ты укусила меня, я бы остался там с прекрасной Шун. Теперь-то я это понимаю. Ты хотела, чтобы я остался, защищал и завоевал ее.
Я упрямо жевала мясо. Надо сгрызть как можно больше, пока кто-нибудь не отобрал его. Я запоздало кивнула Керфу. Пусть думает что хочет, лишь бы кормил.
Он вздохнул и уставился в ночь:
– Я думаю, мы очутились в царстве мертвых. Хотя я его себе не таким представлял. Я чувствую холод и боль, но слышу музыку и вижу прекрасное. Не могу понять, кара это или награда. И почему я до сих пор с этими людьми, когда меня должны судить предки. – Керф угрюмо взглянул на Двалию. – Эти люди злее смерти. Наверное, поэтому мы застряли здесь, на полпути, в глотке смерти.
Я снова кивнула. Мне удалось отгрызть кусочек мяса, и я старательно пыталась разжевать его до волокон. Никогда еще мне не приходилось так мучительно предвкушать поглощение еды.
Калсидиец отвернулся от меня и принялся шарить у пояса. Когда он снова обратился ко мне, в руке его блестел большой нож. Я попыталась отползти, но он поймал меня за путы на ногах и подтянул к себе. Нож был остр. Он мгновенно разрезал скрученную полоску ткани, и путы упали. Я вырвалась из его рук. Керф потянулся ко мне снова:
– А теперь руки…
Довериться или нет? Нож такой острый, что отрежет палец так же легко, как расправился с моими путами. Я сжала полоску мяса зубами и протянула ему связанные руки.
– Ну и туго же! Тебе больно?
Не отвечай. 
Я молча смотрела ему в глаза.
– Да у тебя уже запястья опухли!
Он осторожно просунул лезвие между моими кистями. Оно было холодное.
– А ну прекрати! Что ты творишь! – Двалия наконец дала своему гневу выход.
Калсидиец едва взглянул на нее. Он взял одну из моих рук, чтобы было удобнее, и стал резать ткань.
Тут Двалия меня удивила. Она как раз привстала, чтобы подбросить в огонь тяжелый сук. И теперь сделала два шага и обрушила сук на затылок Керфа. Калсидиец повалился на землю, по-прежнему сжимая нож. Я высвободила руки, разорвав последнюю полоску ткани, и вскочила на ноги. Но успела пробежать лишь пару шагов на онемевших ногах: Двалия схватила меня за шиворот, придушив. Первые два удара ее дубинки опустились на мое правое плечо и ребра.
Я развернулась, не обращая внимания на то, что воротник сдавил мне горло, и со всей силы пнула ее по голени и колену. Двалия закричала от боли, но меня не выпустила, а ударила дубинкой по голове. Покореженное ухо вспыхнуло болью, рот наполнился кровью, однако меня встревожила не боль, а то, что перед глазами все по краям стала заволакивать тьма. Я извернулась, но только подставила другую сторону головы под новый удар. Было смутно слышно, как Двалия кричит, веля остальным хватать меня, но никто не кинулся ей на помощь.
Виндлайер стонал:
– Не надо, не надо, не надо, – все пронзительней с каждым разом.
Я разозлилась: почему он только мычит, но не помогает мне? И я отдала ему свою боль.
Двалия снова ударила меня по уху. Колени мои подогнулись, и я повисла на собственном воротнике. Я была слишком тяжелой для нее, и она рухнула на меня. Плечо пронзило болью.
На меня накатили чужие чувства. Как тогда, когда отец и Неттл объединяли разумы или когда мысли отца бурлили слишком сильно и он забывал сдерживать их.
Не делайте ей больно! Не делайте ей больно! Не делайте ей больно! 
Двалия выпустила мой воротник и скатилась с меня, издав странный звук. Я не пыталась встать. Просто лежала и старалась заново наполнить легкие воздухом. Полоска мяса потерялась. Рот был полон крови. Я повернула голову набок и приоткрыла рот, чтобы она вылилась.
Не умирай. Пожалуйста, не умирай и оставь меня в покое,  донесся до меня мысленный шепот Виндлайера.
А… Так вот оно что. Когда я отдавала ему свою боль, то открыла для него путь в свой разум. Опасно. Собрав всю силу воли, я отгородилась от него. Глаза мои жгли слезы. Слезы ярости. Можно было дотянуться зубами до лодыжки Двалии. Может, мне удастся отхватить кусок мяса с ее ноги?..
Нет, волчонок. Палка все еще у нее. Отползай. Тихонько. Прежде чем нападать на нее, надо быть уверенной, что ты сможешь убить ее. 
Попыталась червяком отползти прочь. Но рука не слушалась. Бесполезно валялась рядом. Меня сломали. Я заморгала от боли, перед глазами заплясали черные точки. Двалия встала на четвереньки, потом с кряхтеньем выпрямилась и потопала прочь, не взглянув на меня. Обошла костер, снова опустилась на тюк с вещами и давай дальше вглядываться то в мятый лист бумаги, то в свиток, который достала из костяного футляра. Она медленно поворачивала куски бумаги, потом вдруг склонилась над ними. Сложила их рядышком на коленях и стала рассматривать по очереди.
Калсидиец медленно сел. Пощупал свой затылок, поднес руку к глазам и потер увлажнившиеся пальцы друг о друга. Он посмотрел, как я тоже сажусь, и покачал головой, увидев безвольно болтающуюся руку.
– Сломана, – прошептала я.
Мне было отчаянно необходимо, чтобы кому-то было не все равно, как меня покалечили.
– Злее смерти, – тихо проговорил он.
Керф протянул руку и ткнул пальцем в мое плечо. Я вскрикнула и отшатнулась.
– Не сломана, – заключил он. – Не сломана, но я не знаю, как по-вашему сказать, что с ней.
Калсидиец сжал руку в кулак и обхватил его пальцами другой руки. Потом рывком выдернул кулак из собственной хватки.
– Выскочила, – сказал мне Керф. Потянулся ко мне, и я сжалась, но он только махнул рукой на мое плечо. – Выскочила.
– Мне рукой не пошевелить.
Внутри росла паника. Я с трудом могла дышать.
– Ляг. Не двигайся. Расслабься. Иногда оно само становится на место. – Он поглядел на Двалию. – Она – оса.
Я непонимающе уставилась на него. Керф слабо улыбнулся:
– Это калсидийская поговорка. Если пчела жалит, она умирает. Она расплачивается за боль, которую причинила. Оса может жалить снова и снова. Ей ничего не будет за то, что она делает тебе больно. – Он пожал плечами. – Вот они и жалят. Ничего другого не умеют.
Двалия вдруг вскочила на ноги:
– Я знаю, где мы очутились! – Она покосилась на маленький свиток в руке. – Руны совпадают! Это глупо, но выходит, что так! – Она уставилась в темноту. Потому глаза ее сузились, и выражение лица изменилось: она что-то поняла. – Он солгал нам. Он солгал МНЕ! – взревела Двалия.
Я думала, она была страшна, когда злилась, но когда она вышла из себя, то стала еще страшнее.
– Он солгал мне! Рыночная площадь, говорил Прилкоп, на нахоженной дороге! Он думал, что очень умный. Он обманом заманил меня сюда! Обманул меня! – Последние слова она выкрикнула, лицо ее исказилось от ярости. – Прилкоп! – проговорила Двалия, брызжа слюной. – Всегда такой снисходительный. Такой спокойный и надменный. И Любимый, такой молчаливый, а потом как начнет трещать, и трещит, и трещит! И все ложь! Что ж, я заставила его кричать. Я выбила правду из них обоих, или нет?
– По-видимому, нет. – Алария произнесла это еле слышно, уставившись себе под ноги. Вряд ли кто-нибудь, кроме меня, услышал ее.
Но голова Реппин дернулась, как будто слова донеслись до нее, и она попыталась выпрямиться, сидя.
– Ты думала, что победила. Ты думала, что выбила правду, терзая его тело. Но он оказался сильнее тебя, верно? Умнее. Прилкоп обманом заставил тебя привести нас сюда, и вот мы здесь, голодаем. Умираем! – Ее голос сорвался.
Двалия пустыми глазами уставилась на Реппин. Потом смяла желтоватую карту обеими руками, встала и засунула ее в мешок, на котором сидела. Маленький свиток она свернула и убрала обратно в футляр. И приветственно помахала костяной трубочкой Реппин:
– Не все, Реппин. Не все мы тут умрем. – Ее улыбка сделалась шире, Двалию распирала гордость. – Я расшифровала это. Прилкоп солгал мне, но истинный Путь всегда победит!
Она порылась глубоко в мешке, вытащила маленький мешочек, развязала шнурок на нем и достала тонкую перчатку. Во мне зарычал Волк-Отец. Я уставилась на нее. Мне вдруг сделалось дурно, хотя я не знала отчего. Двалия принялась медленно и осторожно натягивать перчатку на руку, продевая каждый палец на свое место. Она уже надевала ее, когда утащила всех нас в столп Силы.
Двалия встала:
– Соберите вещи, приведите пленницу. Идите за мной.
Пленница. При звуке нового именования меня словно грязной водой окатило. Двалия не оглянулась, чтобы убедиться, послушались ли ее. С видом превосходства она подошла к одной из колонн и изучила символы на ней.
– Куда она ведет? – робко спросила Алария.
Калсидиец пошел следом за Двалией. Только он, больше никто. Я отодвинулась от костра. Мои руки были свободны, ноги не связаны. Их покалывало из-за онемения, а плечо, наоборот, кричало от боли. Может, получится встать и убежать? Отталкиваясь от земли здоровой рукой, я еще немного отодвинулась в темноту. Все тело болело. Если я смогу потихоньку откатиться, возможно, мне удастся уползти…
Реппин встала и попыталась одной рукой подобрать мою шубу.
– Не знаю, смогу ли я нести мешок, – извиняющимся тоном сказала она.
Никто ей не ответил.
Не обращая внимания на сердитый взгляд Двалии, Керф встал рядом с ней и уставился на колонну. Потом протянул руку и провел пальцами по высеченным в ней рунам.
– Вот эту я помню, – сказал он и как-то странно улыбнулся. – Я стоял на коленях почти что на ней, и больше смотреть было не на что. Мы бдели у тела моего деда в Палате Опрокинутых Дверей в замке герцога Калсиды. Это была большая честь, что тело деда выставили для прощания в таком месте. На следующий день его сожгли на погребальном костре в гавани.
Двалия одарила его недобрым взглядом и улыбнулась:
– Это было в Калсиде, верно?
Он кивнул:
– Оттуда до имения моей семьи всего полдня верхом. Говорят, замок герцога построен на месте, где в древности была великая битва. Четыре таких камня, как этот, повалили на землю и вделали заподлицо в пол той палаты. Говорили, что тебе очень повезет, если удастся отколоть от одного из них кусочек на удачу. Я пытался, но камень оказался твердый как железо.
Улыбка Двалии стала шире.
– Так я и думала! Мы по-прежнему на верном Пути, мои небелы. Теперь я уверена. Недаром нам так улыбнулась удача. – Она похлопала костяным футляром по ладони. – Сама судьба вложила этот свиток в мои руки. Рисунки на нем сделаны странным манером, а надписи на чужом языке, но я сумела разгадать его. Я отыскала на этой карте место, где мы сейчас, и я знаю, что этот камень перенесет нас в Калсиду. Керф отведет нас в свое семейное имение и представит как друзей. А его родные дадут нам все, что нужно, чтобы мы добрались домой. – Она повернулась к Виндлайеру. – Так, Виндлайер?
Керф явно растерялся. Виндлайер тащил один мешок за плечами, а другой волок по земле; он выглядел усталым и неуверенным. Свет костра играл на его лице, и Виндлайер казался то подобострастным слугой, то побитым псом.
– Мои родичи помогут вам? – переспросил Керф.
– Ты попросишь их уважить нас, – заверила его Двалия.
Я еще немного отползла от огня. При каждом движении боль в выдернутом из сустава плече становилась почти нестерпимой. Прижала покалеченную руку здоровой. Как больно мне будет, если я встану и побегу?
– Мне шубу не поднять, – пожаловалась Реппин, ни к кому в особенности не обращаясь.
– Нет, – покачал головой Керф. – Я не смогу просить за вас моих родичей. Я даже для себя ничего попросить не смогу. Они захотят узнать, как так вышло, что я остался в живых и вернулся, когда все мои товарищи погибли. Они решат, что я бежал с поля боя, бросив моих братьев по оружию умирать. Я буду покрыт позором.
Двалия нацепила на лицо улыбку, взяла Керфа за руку рукой без перчатки и зыркнула на Виндлайера:
– Уверена, твоя семья с радостью примет нас, если ты замолвишь за нас словечко. Уверена, они будут гордиться тобой.
Не сводя с них глаз, я продолжала отползать в темноту. От боли в руке аж тошнило. Лицо Виндлайера застыло, когда тот направил силу мысли вовне. Я чувствовала, как отчаянно он ломится в разум Керфа, словно до меня доносилось эхо далекого крика. Калсидиец, не сводя с Двалии глаз, перестал хмуриться, лицо его разгладилось. Реппин оставила попытки подобрать мою шубу и с пустыми руками поковыляла к остальным. Там она понимающе улыбнулась и кивнула самой себе, глядя, как Виндлайер творит свою магию, но никто не обратил на нее внимания. Я согнула ноги и оттолкнулась ими, отодвинувшись еще дальше.
– Ну конечно же, моя семья с радостью примет вас. Все, что у нас есть, мы предоставим в ваше распоряжение, – сказал Керф Двалии, уверенно улыбаясь.
– Алария, приведи ее! – крикнула Двалия, глядя не на меня, а мне за спину.
Я обернулась. От злобного торжества на лице Аларии меня мороз продрал по коже. Все это время, пока я следила за Двалией, она была у меня за спиной. Сейчас или никогда. С силой оттолкнувшись здоровой рукой, я сумела встать на ноги и прижала непослушную руку к животу. Я побежала.
Алария догнала меня через три шага. Она схватила меня за волосы и пнула по ноге так, словно всю жизнь только об этом и мечтала. Я закричала. Алария помотала мою голову туда-сюда, как лиса треплет пойманного зайца, а потом отшвырнула меня в сторону. Я упала на больное плечо. Алые вспышки, черные пятна. Я не могла вдохнуть. Вообще ничего не могла. Но тут она схватила меня за рубашку на спине и подняла, почти поставив на ноги.
– Иди! – крикнула Алария. – Иди, а не то я еще тебе врежу!
Подчиниться было трудно, не подчиниться – невозможно. Алария была выше и сильнее меня, и ее никто не избивал. Она удерживала меня за одежду и тянула вверх так, что получалось идти только на цыпочках. Уже на полпути к Двалии и остальным, с трудом удерживая равновесие, я поняла, что в плече пульсирует тупая алая боль и рука снова слушается меня. Ну хоть что-то…
У колонн Двалия выстраивала своих утят на собственный вкус.
– Я пойду первой, – объявила она, как будто кто-то другой мог вести нас. – Виндлайер возьмет меня за руку, а другую руку даст Керфу.
Она тепло улыбнулась калсидийцу, который согласно кивал, и я поняла: эти двое важнее всего для нее. Чтобы выжить, ей надо, чтобы колдун и солдат из Калсиды прибыли с ней.
– Потом девчонка. Керф, держи ее крепко. Только не за руку: помни, она кусается. Держи ее за шею сзади. Вот так. Алария, ты пойдешь последней. Возьми ее за руку повыше, у плеча, и держи изо всех сил.
Алария была рада исполнить этот приказ, и мне оставалось лишь слабое утешение, что это будет мое неповрежденное плечо. Керф вцепился мне в шею, в нем не осталось и следа доброты, которую он выказывал ко мне прежде. Калсидиец снова сделался марионеткой Виндлайера.
– Погодите! А я? Я пойду последней? – возмущенно спросила Реппин.
Двалия холодно посмотрела на нее:
– Ты не пойдешь последней. Ты не нужна. Ты не пошла за дровами. Сама решила быть бесполезной. Алария, сходи принеси ту шубу. Возможно, удастся выручить за нее денег в Калсиде. И мешок Реппин прихвати.
Глаза на бледном лице Реппин сделались огромными. Алария выпустила меня и побежала выполнять поручение. Калсидиец цепко держал меня. Алария спешила. Она что, пытается доказать свою полезность? В мгновение ока та вернулась с мешком Реппин на спине и моей некогда белой шубой, перекинутой через руку. И схватила меня за плечо, вонзив ногти.
– Вы не можете меня тут бросить! Мне нужен мой мешок! Не бросайте меня!
В свете костра лицо Реппин казалось мертвым. Прокушенную руку она прижимала к груди. Здоровой попыталась схватить Аларию за запястье. Та отвернулась от нее и прижала к сердцу мою шубу свободной рукой, так чтобы Реппин ее не достала. Хватка Аларии на моем плече сделалась сильнее. Интересно, отчего? Может, она пытается ожесточить свое сердце, прежде чем бросить Реппин, а может, испытывает облегчение? Возможно, просто радуется, что это не ее здесь бросят. Теперь я поняла, как Двалия удерживает их в своей власти. Когда она жестоко обращается с кем-то из своих людей, другие радуются, что могут ненадолго перевести дух. Небелы не знают преданности, только страх перед Двалией и надежду на ее подачки.
– Пожалуйста! – завопила Реппин в ночи.
Виндлайер тихонько пискнул. Он отвлекся на миг, и хватка Керфа на моем затылке ослабла.
– Она бесполезна! – прорычала Двалия. – Она умирает, она ноет, на нее приходится тратить то немногое, что у нас осталось. Не сомневайся в моих решениях, Виндлайер. Вспомни, что случилось в прошлый раз, когда ты меня ослушался. Сколько погибших, и все по твоей вине! Слушай меня и держи крепко, иначе я и тебя здесь оставлю!
Я вдруг осознала опасность:
– Нельзя этого делать! Лучше пойдем по дороге, должна же она куда-то вести. Стоячие камни опасны! Мы можем вообще никогда не выйти оттуда или потерять разум, как Керф!
Никто не услышал моих предостережений, как я ни кричала. Двалия прижала руку в перчатке к резной поверхности камня. Ее втянуло в камень медленно, как кусок имбиря тонет в теплом меде. В свете брошенного костра было видно, как она погрузилась в камень. Виндлайер последовал за ней, задыхаясь от ужаса. Он смотрел, как его пальцы, запястье, локоть уходят в камень, и хныкал.
– Мы плывем с мертвецами! – выкрикнул Керф. На лице его застыла безумная усмешка. – В разрушенный дворец мертвого герцога!
Мне показалось, что калсидиец вошел в колонну медленнее, чем Виндлайер, словно камень отторгал его. Я упиралась, но рука Керфа по-прежнему крепко держала меня за шею, даже когда все остальное уже погрузилось в камень. Я посмотрела наверх, когда он подтаскивал меня к колонне, и дыхание у меня перехватило от ужаса. Дополнительная отметка на камне была не так уж нова. Она была прорезана не так глубоко, как изначальные руны, но смысл ее не оставлял сомнений. Кто-то нарочно провел глубокую царапину поперек руны, словно чтобы предостеречь любого, кто решил воспользоваться этим проходом.
– Папа! – закричала я. Крик одинокого ребенка, который никто не услышит. – Папа, помоги мне!
В следующий миг моя щека коснулась камня, и меня затянуло в смоляную тьму.

Глава 4
Калсида

Мы изучили множество старых свитков, в том числе такие, что прежде не были переведены, и я убедился, что легендарные Элдерлинги из наших сказаний – это народ, который некогда на протяжении жизни многих поколений населял обширные земли. Но их города и культура пришли в упадок задолго до того, как был заложен Олений замок. Сведения, почерпнутые из брусков камня памяти – мы зовем их «кубики Силы», – только подтвердили это предположение. 
Почему же Элдерлинги, мудрый народ, владевший могущественной магией, исчез из нашего мира? Есть ли тут связь с исчезновением драконов, еще одним событием, которому мы не можем найти объяснение? А теперь, когда и драконы, и Элдерлинги вернулись в мир, как это скажется на будущем рода человеческого? 
И как много правды в наших легендах о союзе между Элдерлингами и Видящими, заключенном в незапамятные времена? Именно этот союз пытался возродить король Верити, отправляясь в Дождевые чащобы. Встретился ли он там с живыми Элдерлингами во плоти, или то была лишь запечатленная память о них? Ответы на эти вопросы мы, возможно, найдем, если будем и дальше исследовать кубики Силы. 
Чейд Фаллстар, «Исчезающие Элдерлинги»

Моя мать так иногда делала. Когда хотела перенести меня. 
Подернутое дымкой воспоминание: логово, мать несет меня, держа за шкирку. Мысль была не моя, зато она первой пришла ко мне. Кто-то цепко держал меня на шиворот, сжимая волосы, кожу и воротник рубашки. Воротник – вот что душило меня! Меня вытащили из трясины, и кто-то закричал:
– Здесь нет места! Брось ее! Места нет!
Чернота была непроницаемой. Прикосновение воздуха к лицу. В панике я вцепилась одной рукой в чью-то рубашку и заползла на Керфа. Он лежал на боку. Я приподняла голову и ударилась обо что-то. Кто-то цеплялся за мою руку и пытался заползти следом, и это было еще хуже. Калсидиец подо мной перевернулся на спину. Я скатилась с него и оказалась зажата между ним и стеной. Машинально попыталась оттолкнуть его, чтобы освободить побольше места. Но он был тяжелый, мне не удалось его сдвинуть, а потом вдобавок Алария ахнула и, повизгивая, вскарабкалась на него, на мое прежнее место.
Визги перешли в крики:
– Отпусти! Пусти меня!
Она билась, лежа на Керфе.
– Твои ноги бьют по мне, – с упреком сообщил Виндлайер.
– Пусти! – вопила Алария.
– Я тебя пальцем не трогаю. Прекрати брыкаться, – велела ей Двалия. – Виндлайер, слезь с меня.
– Не могу! Я застрял. Тут слишком тесно. – Он задыхался от ужаса.
«Где мы? Что с нами произошло?» – гадала я.
Двалия попыталась говорить командным тоном, но у нее ничего не вышло. Не хватало дыхания.
– Тихо, все!
– Меня тошнит. – Виндлайер рыгнул. – Это было ужасно. Они все висли на мне. Хочу домой. Я не могу. Не хочу это делать. Мне надо домой. – Он лепетал, словно ребенок.
– Отпусти! – голосила Алария уже навзрыд.
– Помогите! Я тону! Подвинься, я не могу вылезти из-за тебя!
Я узнала голос и учуяла запах Реппин. Ее загноившаяся рука страшно воняла. Наверное, она так старалась вылезти, что у нее открылась рана.
– Моя рука… Я не могу выбраться! Вытащите меня, кто-нибудь! Не бросайте меня здесь! Не бросайте меня с ними!
Где же мы?
Успокойся. Выясни, что произошло, потом составь план. 
Уверенность Волка-Отца заполнила меня. Дыхание со свистом вырывалось у меня из груди. Но его голос в моей голове был таким спокойным…
Слушай. Ощупывай. Принюхивайся. Что ты можешь понять? 
Трудно было угомониться, когда рядом со мной пыхтели, били наотмашь и боролись.
Алария умоляла:
– Пусти! Тут нет места! Не тащи меня обратно! Ай!
Реппин не закричала. Только издала протяжный стон, который внезапно оборвался глухим бульканьем, будто тяжелый камень упал в компостную яму. И вот уже только пыхтение Аларии нарушает тишину.
– Ее затянуло обратно в камень, – сказала Двалия скорее утвердительно, чем вопросительно.
И тогда я вспомнила, что она потащила нас в столп Силы.
– Мне пришлось! Пришлось оттолкнуть ее! Здесь больше нет места! Ты сама сказала бросить ее. Я не виновата! – Алария больше оправдывалась, чем раскаивалась.
– Замолчи! – Голос Двалии все еще срывался на писк от нехватки воздуха. – Я буду говорить. Виндлайер, слезь с меня.
– Прости. Я застрял тут. Керф затолкал меня на тебя, когда выбирался. Я не могу пошевелиться. Камень давит. – Он был на грани истерики. – Меня так тошнит… И я не вижу! Я что, ослеп? Лингстра Двалия, я ослеп?
– Нет. Тут темно, идиот. И не смей блевать на меня. Ты так навалился, что в лепешку меня раздавишь. Подвинься.
До меня донеслись звуки возни, потом хныканье Виндлайера:
– Не могу, мне некуда двигаться! Меня самого расплющило.
– Если не можешь сделать ничего хорошего, хоть не дергайся. Эй, калсидиец! – Двалия задыхалась. Виндлайер был упитанный, а она застряла под ним. – Керф?
Тот хихикнул. Страшно было слышать хихиканье из уст огромного мужчины в темноте.
– Прекрати! Двалия, он меня щупает! – В голосе Аларии звучали возмущение и ужас.
Керф снова хихикнул и вытащил руку из-под меня. Поднял ее, дав мне чуть больше места, и я догадалась, что он обнял и прижал к себе Аларию.
– Хорошо, – сказал калсидиец хрипло, и я почувствовала, как он прижался к ней бедрами.
– Прекрати! – взмолилась она, но тот в ответ только зарычал и гортанно хохотнул.
Он упирался в меня плечом, и я почувствовала, как напряглись его мышцы, когда он притиснул Аларию ближе к себе. Его дыхание сделалось глубже. Керф начал ритмично ерзать рядом со мной туда-сюда, вжимая меня в стену. Алария разрыдалась.
– Не обращай на него внимания, – холодно велела ей Двалия.
– Он пытается взять меня силой! – пискнула та. – Он…
– Ему не хватит для этого места, так что не обращай внимания. Он даже свои штаны спустить не сможет, про твои и говорить не приходится. Представь, что он – всего лишь собачонка, которая пристает к твоей ноге. – (Мне послышалось или в голосе Двалии прозвучало удовлетворение? Она что, радуется унижению Аларии?) – Мы очутились в ловушке, а ты пищишь, что мужчина тебя трогает. Нашла чего бояться.
Алария в ответ жалобно захныкала, в такт толчкам Керфа:
– Девчонка, Би… Она выбралась из камня? Она жива?
Я лежала тихо-тихо. Мне удалось высвободить вывихнутую руку, и я, не обращая внимания на боль в плече, ощупывала свою тюрьму. Камень подо мной. Слева – Керф. Справа – каменная стена, насколько я могу дотянуться. Подняв руку, коснулась кончиками пальцев каменного потолка. Камень был гладкий, как полированный пол. Я пошевелила ступнями. Снова камень. Даже если бы я была одна, то не смогла бы сесть, так тут было тесно. Где же мы?
Калсидиец ерзал все быстрее, шумно дыша открытым ртом.
– Алария, пощупай там вокруг. Девчонка вышла из камня?
– Должна… была… Ой! Я выбралась… потому что держалась… за нее. – Голос Аларии делался все тише и тоньше. Калсидиец продолжал пыхтеть. – Это так… гадко. Он слюнявит мне лицо. Он воняет. Прекрати! – Она сорвалась на крик, но Керф только начал покряхтывать.
– Можешь ее нашарить? Она жива? – гнула свое Двалия.
Я лежала не шевелясь. Керф по-прежнему страстно раскачивался, но я почувствовала, как рука Аларии нащупала меня. Я затаила дыхание. Она коснулась моего лица, потом груди:
– Она тут. Не двигается, но она теплая. Виндлайер! Заставь его перестать!
– Не могу. Меня тошнит. Меня так тошнит…
– Виндлайер, не забывай, что я, и только я могу приказывать тебе. Алария, замолкни!
– Их там было так много, – простонал Виндлайер. – И все цеплялись за меня, тянули… Меня так тошнит…
– Так пусть тебя тошнит молча! – рявкнула Двалия.
Алария ахала от ужаса. Она больше ничего не говорила, только тихонько попискивала, а потом калсидиец издал низкий стон, удовлетворив некоторым образом свою страсть. Алария попыталась отползти от него, но я почувствовала, как напряглась его рука, и поняла, что он удержал ее. Меня это устраивало. Не хватало еще, чтобы она скатилась с него на меня.
– Ощупайте все, докуда можете дотянуться! – велела Двалия. – Кто-нибудь может нашарить выход из этой могилы?
Неудачное слово она выбрала.
– Могилы, – повторил Виндлайер и дрожащим голосом застонал от отчаяния.
– Тихо! – зашипела на него Двалия. – Проверь у себя над головой. Нет там отверстия?
Я слышала, как они ворочаются в темноте, водят руками по камню, шаркают по нему подошвами. Сама не издавала ни звука.
– Ну как? – настойчиво спросила Двалия.
– Ничего, – уныло ответила Алария. – Где ни шарю, везде камень. Мне даже головы почти не поднять. А рядом с тобой нет свободного места?
Керф расслабился и задышал медленно и размеренно. Ясно, что он уснул. Наверное, бывают обстоятельства, когда безумцам можно только позавидовать.
– Стала бы я лежать под Виндлайером, будь у меня выбор! – огрызнулась Двалия.
Повисла тишина. Потом Алария сказала:
– Может быть, тебе лучше вернуть нас туда, откуда мы пришли?
– К сожалению, калсидиец, когда вышел из камня, оттолкнул меня от него. Теперь он лежит на камне-вратах. Мне отсюда не дотянуться.
– Мы прямо как селедки в бочке, – печально заметил Виндлайер. И добавил чуть тише: – Наверное, мы все тут умрем…
– Что? – взвизгнула Алария. – Умрем здесь? Сдохнем от голода в темноте?
– Так ведь выбраться-то не получается, – угрюмо ответил Виндлайер.
– Тихо! – прикрикнула на них Двалия, но было поздно.
Алария сломалась. Она начала судорожно всхлипывать, а через несколько минут я расслышала глухие рыдания Виндлайера.
Умрем здесь? А кто умрет первым? У меня к горлу подкатил крик.
Такими мыслями делу не поможешь,  укорил меня Волк-Отец. Дыши. Только тихо. 
Паника, набухавшая во мне, враз сдулась под напором его суровости.
Думай, как выбраться отсюда. Ты сможешь войти в камень сама? Можешь дотянуться до камня под калсидийцем и открыть путь обратно в лес? 
Не уверена. 
Попробуй. 
Я боюсь пробовать. А вдруг я застряну в камне? А вдруг выйду из него одна и неизвестно где? 
А вдруг останешься здесь и умрешь от голода? Конечно, после того, как остальные свихнутся и набросятся друг на друга. Давай, попытайся. 
Когда я скатилась с Керфа, то упала на спину. Теперь я, извиваясь, перевернулась на бок. Вывихнутое плечо при этом оказалось подо мной. И ту же руку мне пришлось пытаться просунуть под спину Керфа, на котором вдобавок лежала Алария. Я старалась делать это медленно, там, где поясница калсидийца не так плотно прилегала к полу. Но я все равно тихонько застонала от боли, и Алария перестала хныкать.
– Что такое? – вскрикнула она и потянулась ко мне. – Она шевелится! Би жива, она очнулась!
– А еще я кусаюсь! – напомнила я, и она поспешно отдернула руку.
Теперь, раз они все равно узнали, что я пришла в себя, скрываться больше не имело смысла. Я засунула руку так далеко под спину Керфу, как только смогла. Он заерзал, намертво придавив ее, потом рыгнул и снова захрапел. Плечо горело огнем, но я проталкивала руку все дальше, царапая ее о неровный камень. Я спохватилась, что громко дышу через рот, и закрыла его. Шума стало меньше, но ужас не отступил. А вдруг меня засосет в камень, едва я дотронусь до руны? Как это будет – меня затянет под него? Или они с Аларией провалятся в камень вместе со мной, будто в распахнувшуюся моими усилиями дверь? От страха у меня сдавило мочевой пузырь. Я запретила себе чувствовать позывы. Запретила чувствовать что бы то ни было, сосредоточившись только на том, чтобы проталкивать руку вдоль камня. Мои пальцы внезапно нащупали узкую бороздку. Я осторожно исследовала ее. Это была руна.
Чувствуешь что-нибудь? Можешь что-то сделать? 
Я старалась. Мне не хотелось этого делать, но я прижимала руку к руне, водила пальцами по ее очертаниям.
Ничего. Ничего не получается, Волк-Отец. 
Ладно. Тогда придумаем что-нибудь еще. 
Его слова были полны спокойствия, но я уловила бурлящий под ними страх.
Вытащить руку из-под Керфа оказалось еще больнее, чем засунуть ее под него. Едва я высвободилась, как на меня нахлынула паника. На меня давило со всех сторон: теплая туша калсидийца сбоку, безжалостная твердыня подо мной, каменная стена рядом. Мне отчаянно хотелось встать, потянуться, вдохнуть холодного воздуха.
Не сопротивляйся,  строго сказал Волк-Отец. Будешь трепыхаться – ловушка только затянется сильнее. Лежи тихо и думай. Думай. 
Я пыталась, но все так давило… Алария снова принялась всхлипывать. Керф храпел. Его ребра терлись об меня при каждом вдохе и выдохе. Туника на мне перекрутилась, обмотав одну руку. Было жарко. Хотелось пить. Сама того не желая, я издала тихий гортанный звук. Хотя наружу рвалось нечто большее – крик отчаяния.
Нет. Не надо этого. Закрой глаза, волчонок. Будь со мной. Мы в лесу. Помнишь, как пахнет холодная ночь в лесу? Лежи тихо-тихо. Будь со мной. 
Волк-Отец утащил меня в свои воспоминания. Мы были в лесу. Занимался рассвет, а мы уютно свернулись в логове.
Пора спать,  настойчиво говорил он. Пора спать. 
Должно быть, я заснула. Когда проснулась, он поддерживал спокойствие, которым поделился со мной. Мне больше не за что было держаться. В непроглядной тьме я мерила время тем, как вели себя мои соседи в каменном плену. Алария закатила истерику, и Керф проснулся. Он обнял ее и стал что-то тихонько напевать, наверное калсидийскую колыбельную. Через какое-то время она заснула. Позже Двалия забилась в бессильной ярости, когда Виндлайер помочился на нее.
– Я терпел, сколько мог, – хныкал он.
От запаха мочи мне тоже захотелось писать.
Двалия прошептала ему что-то, тихо и угрожающе, словно змея прошипела, и тот расплакался.
Потом Виндлайер затих, и я решила, что он уснул. Алария помалкивала. Керф снова запел, на этот раз не колыбельную, а какой-то бравый марш. И вдруг замолчал посреди куплета.
– Малышка. Би. Ты жива?
– Да, – ответила я, обрадовавшись, что он перестал петь.
– Я ничего не понимаю. Когда я шел сквозь камень, я был уверен, что мы мертвы. Но если мы не мертвые, то нас ждет не очень хорошая смерть. Думаю, я смогу дотянуться до твоего горла. Хочешь, я задушу тебя? Это будет не быстро, но быстрее, чем смерть от голода.
Надо же, какой заботливый!
– Нет, спасибо. Пока не нужно.
– Лучше решайся поскорее, пока у меня остались силы. И еще здесь скоро станет мерзко. Моча. Дерьмо. Безумцы.
– Нет. – Я что-то услышала. – Тихо!
– Я понимаю, это неприятно слышать, но я просто хотел предупредить тебя. Возможно, у меня хватит сил сломать тебе шею. Это будет быстрее.
– Нет. Не сейчас. – Не сейчас? Что я несу? Тут из далекого далека донесся звук. – Прислушайся. Ты слышишь?
Алария вскинулась при моих словах.
– Что «слышишь»? – резко спросила она.
– Ты что-то услышала? – рявкнула Двалия.
– Замолчите! – зарычала я на них – точно как мой отец, когда злился, и они подчинились.
Мы все навострили уши. Звуки были едва различимы. Тихое цоканье копыт по брусчатке мостовой. Женский голос что-то тянет нараспев.
– Это молитва? – спросила Алария.
– Это голос первой утренней торговки. Она кричит: «Хлебушек, свежий хлебушек, выпеченный этим утром! Хлебушек, теплый хлебушек, только из печки!» – В голосе Керфа послышалась тоска по дому.
– Помогите! – Алария завопила так пронзительно, что у меня зазвенело в ушах. – Помогите, помогите нам! Мы в ловушке!
Когда она наконец умолкла, выбившись из сил, у меня в ушах по-прежнему стоял гул. Я напряглась, пытаясь расслышать речитатив торговки хлебом или стук копыт, но ничего не разобрала.
– Она ушла, – грустно сказал Виндлайер.
– Мы в большом городе, – заявил Керф. – Только в больших городах торговцы выходят на улицы на рассвете. – Он помолчал немного, потом заговорил снова: – Я думал, мы мертвы. Я думал, вы поэтому хотите попасть в разрушенный дворец мертвого герцога – чтобы быть там после смерти. Разве уличные торговки продолжают кричать на том свете? Вот уж вряд ли. К чему мертвецам свежий хлеб?
Ответом ему была тишина. Не знаю, о чем думали остальные, но у меня не шли из головы его последние слова. Разрушенный дворец. Какая толща камней навалена над нашей могилой?
– Значит, мы не умерли, – заключил Керф, упрямо продолжая мысль. – Но возможно, скоро умрем, если не сможем выбраться. Однако город будет просыпаться, и мы услышим других людей. И может быть, они тоже услышат нас, если мы закричим о помощи.
– А пока помолчите все! – велела Двалия. – Молчите и слушайте! Я скажу вам, когда надо будет кричать, и мы будем кричать все вместе.
Ждали в удушающей тишине. Время от времени до нас доносились приглушенные звуки городской жизни. Звон храмового колокола. Мычание вола. Один раз нам вроде бы удалось услышать, как женщина зовет ребенка: тогда Двалия велела нам кричать всем хором. Но мне казалось, что звуки раздаются слишком далеко. «Может быть, – подумала я, – мы не в самом городе, а на холме над ним?»
Прошло время. Виндлайер снова помочился, и Алария, наверное, тоже. Запах становился все гуще и невыносимей: дух мочи, пота и страха. Я пыталась представить, что лежу в своей кровати в Ивовом Лесу. В комнате темно. Скоро отец придет проведать меня. Он всегда думал, что я сплю, когда заходил ко мне поздно ночью, прежде чем самому отправиться спать. Я таращилась в темноту и воображала его шаги в коридоре. Я так долго смотрела перед собой, что мне начали мерещиться белые точки. А потом моргнула и поняла, что одна из них превратилась в узкую полоску.
Я уставилась на нее, не смея надеяться. Медленно-медленно подняла одну ногу так высоко, как только могла. Она заслонила свет. А когда опустила ее, свет появился снова, ярче, чем прежде.
– Я вижу свет.
– Где?
– Возле моих ног, – ответила я, но к этому времени свет уже стал просачиваться внутрь.
Теперь мне было видно, как неровно сложены камни вокруг нас. Это были обработанные блоки, но лежали они как попало, будто их просто свалили в кучу.
– Я ничего не вижу, – сказала Двалия таким тоном, будто обвиняла меня во лжи.
– Я тоже, – подтвердил Керф. – Моя женщина мне все заслоняет.
– Я не твоя женщина! – разозлилась Алария.
– Ты спала на мне. Ты помочилась на меня. Теперь ты моя.
Я снова подняла ногу. Все равно она еле доставала до полоски света. Уперлась носком и стала толкать. С шелестом посыпался щебень, а щель сделалась немного шире. Тогда я снова перекатилась на бок и, отталкиваясь вдоль спины Керфа, подползла ногами вперед поближе к цели. Теперь я могла как следует упереться ступнями в камень под заветной полоской. Снова посыпались осколки, все крупнее и крупнее, некоторые падали мне на башмак. Свет стал ярче. Я принялась отчаянно лягать стену. Отверстие сделалось уже толщиной с мою руку. Я сучила ногами, словно отплясывала на муравейнике, полном кусачих муравьев. Но больше щебень не сыпался. Попробовала пинать каменную плиту, нависавшую над отверстием, но тщетно. Остановилась, когда совсем обессилела, и тут поняла, что остальные уже давно что-то кричат мне: одни спрашивают о чем-то, другие пытаются меня подбодрить. Но не стала обращать на них внимание. Не стала и пускать в себя спокойную уверенность Волка-Отца. Я уставилась на тускло освещенный потолок моей могилы и расплакалась.
Калсидиец зашевелился и, оттолкнув меня, высвободил руки, чтобы упереться ими в каменную плиту над собой. Он застонал и вдруг навалился на меня. Его бедро вдавилось мне в грудь с такой силой, что я едва могла вздохнуть. Он подтянул к себе колено, громко крякнул и вдруг ударил камни ногой, резко и мощно.
Посыпался щебень, каменная пыль запорошила мне глаза и нос, осела на губах. Керф так зажал меня, что я не могла поднять руку, чтобы утереться. Пыль прилипла к моим мокрым от слез щекам, набилась за шиворот. А едва она осела, так что мне почти удалось вдохнуть чистого воздуха, он снова пнул камни. К первой полоске света добавилась еще одна, идущая сверху вниз.
– Это стена из камней. Попробуй еще, малышка. Только теперь не пинай, а дави. Я помогу. Упрись ногами пониже, у основания стены.
– А если камни обрушатся на нас?
– Тогда хоть умрем быстро, – ответил Керф.
Извиваясь, я подползла поближе к свету. Согнула колени и уперлась пятками у самого пола.
– Толкай, – сказал он, и я послушалась.
Камень ворчливо заскрежетал, но подался. Мы передохнули и навалились снова. Щель была уже шириной в ладонь. Еще толчок – и камень во что-то уперся. Понадобилось налечь еще трижды, прежде чем нам удалось сдвинуть его, а потом он повернулся влево, оставшись на месте. Еще усилие – и дело пошло. Я подвинулась, чтобы было удобнее толкать.
Дневной свет, отыскавший дорогу к нам, уже стал меркнуть, когда мы сумели проделать достаточно широкую брешь, чтобы я смогла выползти наружу. Извиваясь червем, я стала с трудом протискиваться ногами вперед сквозь узкую дыру. Ободрала кожу на бедрах о камни и порвала тунику. Наконец вылезла и села, отряхнула с лица каменную пыль и крошку. Остальные, оставшиеся внутри, кричали, чтобы я сдвинула еще камни, чтобы сказала, где мы. Я не обращала внимания. Мне было все равно, что это за место. Я могла дышать, и никто ко мне не прикасался. Вдыхала полной грудью холодный воздух, вытирала рукавом пыль с лица и разминала здоровое плечо. Я выбралась.
– Что ты видишь? – Двалия была вне себя оттого, что ничего не могла сделать. – Где мы?
Я огляделась по сторонам. Похоже, мы очутились на развалинах. Теперь можно было осмотреть нашу могилу снаружи, и она оказалась совсем не такой, как мне думалось. Эта была груда огромных каменных блоков. Должно быть, сначала упала одна колонна, потом на нее обрушилась гигантская плита, а остальные куски попадали сверху. Нам еще повезло, что никакой камень не упал прямо на поверхность столпа Силы, вделанного в пол. Я подняла глаза к вечернему небу, оглядела зазубренные остатки стен, посмотрела вниз и увидела выдолбленные руны. Еще один камень Силы, вделанный в пол. Я боязливо отодвинулась от него.
Остальные все кричали, приказывая мне наперебой то идти за помощью, то сказать, что мне видно. Я не стала отвечать. Издалека доносился звон храмового колокола. Я сделала три шага в сторону, туда, где меня никто не мог видеть, присела и облегчилась. Когда я встала, послышался скрежет камней, и из отверстия под плитой показались ноги калсидийца. Поспешно подтянув рейтузы, я увидела, как он уперся ногами и оттолкнул камень. Изнутри завопили: «Осторожнее!» и «Ты сейчас обрушишь все на нас!» – но он не прислушался.
– Надо бежать, – прошептала я.
Не спеши,  тихо отозвался Волк-Отец в моей голове. Лучше знакомая опасность, чем новая. Калсидиец был к тебе по большей части добр. Если мы в Калсиде, дела плохи: ты не говоришь на их языке, не знаешь их обычаев. Может, нам повезет и он выберется, а остальных завалит. Спрячься и смотри. 
Я отошла подальше и присела среди развалин так, чтобы меня не было видно, при этом сама могла наблюдать за происходящим. Керф извивался, лежа на спине, брыкаясь, царапаясь и кряхтя. То, что уже протиснулось наружу, было густо покрыто каменной пылью, и оттого казалось, будто из дыры пытается выбраться ожившая статуя. Когда ему удалось высвободить бедра, он повернулся на бок и, извиваясь, как змея, вытащил сначала одно плечо, затем другое. И вот он уже сидит, моргая в предвечернем свете. Светлые глаза выделялись на припорошенном пылью лице. Калсидиец облизнул губы: ярко-красный язык промелькнул на сером лице, что тоже выглядело странно, – и огляделся, потом залез на каменный блок, чтобы осмотреть окрестности.
– Там не опасно? – спросила Алария, но ее ноги уже показались в отверстии.
Она была меньше и более гибкой, чем Керф, но такая же грязная. Не дожидаясь ответа, Алария выбралась наружу, села, застонала и вытерла пыль с лица.
– Где мы?
Керф усмехнулся:
– В Калсиде. Я почти дома. Это место мне знакомо, хотя оно сильно изменилось. Здесь мы когда-то оплакивали моего деда. Трон герцога стоял в конце большого зала. Вон там, наверное. Это то, что осталось от дворца старого герцога, когда драконы обрушили его прямо ему на голову. – Он несколько раз чихнул, вытер лицо рукой и кивнул сам себе. – Да. Герцогиня заявила, что этот дворец никогда не будет отстроен заново, ибо место проклято. – Калсидиец слегка нахмурился, словно ему было трудно или больно вспоминать. – Герцог Эллик поклялся, что первым делом восстановит его и будет здесь править.
Алария с трудом поднялась на ноги.
– Калсида? – прошептала она себе под нос.
Он повернулся к ней и широко улыбнулся:
– Наш дом! Моя мать будет рада познакомиться с тобой. Она давно мечтала, чтобы я привел в дом женщину, которая помогала бы ей и моим сестрам по хозяйству и вынашивала бы моих детей.
– Я тебе не жена!
– Пока нет. Но если ты докажешь, что можешь хорошо работать и рожать сильных детей, тогда, возможно, я возьму тебя в жены. Многие наложницы становятся женами. Когда-нибудь.
– Я тебе не наложница! – заявила она.
Керф закатил глаза и покачал головой, словно ее невежество потрясло его. Аларии, похоже, хотелось то ли закричать, то ли расцарапать ему лицо, то ли убежать. Однако ничего этого она не сделала, а уставилась на следующие ноги, показавшиеся из каменного мешка.
Ноги Виндлайера беспомощно скребли по земле, пока он пытался протиснуться.
– Я застрял! – завопил он в панике.
– Пусти меня! – Голос Двалии доносился приглушенно. – Говорила же тебе, дай сперва мне выбраться!
– Так места же не было! – Виндлайер уже заливался слезами. – Ты сказала: «Слезь с меня», а мне больше некуда было слезать, кроме как сюда!
Она принялась ругать его, но ее едва было слышно из-под камней. Виндлайер, похоже, не сильно продвинулся вперед. Я воспользовалась случаем, чтобы под шумок отойти еще дальше, за круг поваленных колонн. Оттуда я могла наблюдать за ними, оставаясь невидимой.
Виндлайер не мог продвинуться ни туда ни сюда. Он беспомощно стучал пятками, словно раскапризничавшийся ребенок. Застрял. «Хорошо», – злорадно подумала я. Вот пусть Виндлайер и станет пробкой, которая никогда не даст Двалии выбраться из бутылки. Несмотря на все его теплые чувства ко мне, я знала, что он для меня опасен. Если я убегу, Двалии ни за что меня не догнать. Но если Двалия заставит Виндлайера натравить на меня калсидийца, мне несдобровать.
– Братик! Братишка! Подними камень и выпусти меня отсюда!
Я сидела на корточках за колонной, не издавая ни звука, и смотрела одним глазком. Керф шагнул к каменной плите.
– Поберегись, будет пыльно! – предупредил он Виндлайера и уперся плечом в твердыню.
Камень заскрежетал по древней кладке пола. Наверху груды открылась щель, туда посыпались мелкие осколки и пыль. Двалия завопила, но на нее падали только мелкие камни, от таких разве что синяки останутся. Керф схватил Виндлайера за толстые ноги и потянул. Тот сначала напрягся и взвыл, но калсидиец только крякнул и вытащил его. Виндлайер сел, серый от пыли. Он ободрал щеку, из ссадины текла кровь.
– Уйди с дороги! – заорала Двалия.
Я не стала ждать, пока выберется и она. Пригнувшись пониже, крадучись двинулась прочь. Я шла на цыпочках по лабиринту каменных обломков – тихо, как мышка. Весеннее солнце садилось, от камней протянулись прихотливые тени. Я нашла место, где стена обрушилась на обломок колонны, так что получился маленький шатер, и забралась туда.
Не высовывайся. Им будет легче заметить движение или услышать твои шаги, чем обыскать все эти развалины. 
Я была одна, далеко от дома, в городе, языка которого не знала, меня мучили голод и жажда.
Но я была свободна. Я сбежала.

Глава 5
Сделка

Змея в каменной чаше, плавает в супе. Пахнет это ужасно, и тут я понимаю, что это не суп. Это грязная вода, где болтаются испражнения змеи и мусор. К чаше подходит уродливое существо, и мне вдруг становится ясно, какая эта змея огромная. Она в несколько раз длиннее роста урода. Тот тянет лапу сквозь решетку вокруг чаши и зачерпывает немного грязной воды. Отхлебывает мерзкой жижи и улыбается широченным ртом. Мне не нравится смотреть на него, в нем все неправильно. Змея сворачивается кольцами и пытается броситься на него. Урод смеется и бредет прочь. 
Дневник сновидений Би Видящей

Как ни удобны были одеяния Элдерлингов, я не чувствовал себя одетым подобающим образом для встречи с хранителями, пока не облачился в собственную одежду. Туго затянув кожаный ремень, я заметил, что со дня отъезда из Оленьего замка похудел, так что пряжку теперь приходится застегивать на две дырочки дальше. Кожаный жилет в случае чего послужит как легкие доспехи. Не то чтобы я ожидал, что кто-то бросится на меня с ножом, но никогда ведь не знаешь. Мелочи, разложенные по потайным карманам, помогут мне справиться с любой смертоносной работой. Я улыбнулся, сообразив, что кто-то вынул все из тайных карманов, прежде чем отдать одежду в стирку, а потом разложил по местам. Я не сказал ничего Спарк, только одернул жилет и похлопал по тому отделению, где лежала тончайшая удавка. Девушка насмешливо вскинула брови. Этого было достаточно.
Я покинул комнату, оставив Спарк помогать леди Янтарь одеться и причесаться перед встречей. Лант был уже готов, Пер составлял ему компанию. У меня в голове пронеслось смутное воспоминание о разговоре этих двоих, но я отогнал его. Что было, то прошло. Лант, похоже, уже не боится меня, а что до Чейдовых указаний присматривать за мной, об этом надо будет поговорить наедине.
– Ну что, мы готовы? – спросил Лант, пряча маленький нож с плоской рукояткой в потайные ножны на бедре.
Ну и дела. Кто этот человек? Ответ пришел быстро: это Лант, в котором не чают души и Риддл, и Неттл. Я вдруг понял, почему Чейд просил его присмотреть за мной. Открытие не польстило моему самолюбию, но странным образом придало уверенности.
Персивиранс встревоженно хмурился:
– Мне что, нужно будет сидеть с вами за столом? Мне прямо не по себе.
Всего за несколько месяцев он превратился из мальчика-грума в моего слугу, а если уж совсем честно, то в спутника.
– Не знаю. Если вас со Спарк попросят сесть за отдельный стол, не отходи от нее ни на шаг.
Он мрачно кивнул:
– Господин, можно кое-что спросить?
– Что такое? – встревожился я, будучи на взводе из-за предстоящей встречи с хранителями.
Мальчишка покосился на Ланта, словно стеснялся говорить при нем:
– Это про чародея Грея. Иногда вы зовете его Шутом, но он сейчас вроде как леди Янтарь.
– Да, это так, – подтвердил я и стал ждать продолжения.
– А Эш сейчас Спарк.
Я кивнул:
– И это верно.
– А Спарк – девушка.
Снова кивнул.
Он поджал губы, словно пытаясь удержать рвущийся с них вопрос. Потом выпалил:
– А вам разве не… чудно все это? Не так чтобы не по себе?
Я рассмеялся:
– Я знаю моего друга много лет и видел множество его личин. Когда я был мальчишкой, он развлекал короля Шрюда. Был его Шутом. Потом лордом Голденом. Чародеем Греем. А теперь вот – леди Янтарь. Все они такие разные. И все – мой друг. – Я постарался говорить откровенно. – Но в твоем возрасте все это тоже смутило бы меня. Сейчас-то не смущает, потому что я знаю, кто он такой. И кто такой я, и кто мы друг для друга. Это остается неизменным, как бы он ни звал себя и как бы ни наряжался. Будь я помещик Том Баджерлок или принц Фитц Чивэл Видящий, я знаю, что он мой друг.
Пер вздохнул с явственным облегчением:
– Выходит, это ничего, что мне все равно насчет Спарк? Я заметил, что вас это не волнует, и решил, что и меня не должно. – Он озадаченно покачал головой и добавил: – Когда она Спарк, она выглядит настоящей красавицей.
– Она и есть красавица, – тихо сказал Лант.
Я поймал себя на том, что мне хочется улыбнуться.
– Так вот кто она на самом деле? Девушка по имени Спарк?
А вот это был уже вопрос посложнее.
– Спарк – та, кто она есть. Иногда она – Эш. Это как быть отцом и сыном и вдобавок еще мужем. Все это лишь разные грани одного и того же человека.
Пер кивнул:
– Но с Эшем было веселее болтать.
Легкий стук в дверь возвестил о прибытии леди Янтарь и Спарк. Леди Янтарь приложила все усилия, чтобы выглядеть ослепительно, и преуспела. Длинная юбка, блуза с кружевной оторочкой и жилет с вышивкой в Оленьем замке уже вышли из моды. Леди Янтарь или, скорее, Спарк особенно тщательно нанесла помаду, так чтобы придать форму губам, и скрыла шрамы под слоем пудры. Ее слепые глаза были подведены черным, что придавало им особую загадочность.
Спарк была хорошенькой девушкой, но на этот раз – только хорошенькой, не более. Она предпочла подать себя так, чтобы не привлекать лишнего внимания. Если Эш собирал волосы в «хвост», как это принято у воинов, то Спарк распустила их, и они черным волнами легли ей на плечи. Блузка цвета жженого сахара и простая свободная рубашка поверх нее скрывали и грудь, и талию. Янтарь улыбалась, явно довольная. Чувствует ли она, как потеряли дар речи Пер и Лант при виде их?
– Эта одежда идет тебе куда больше, чем наряды леди Тайм, – сказал я одобрительно.
– Надеюсь, она и пахнет лучше, – ответил Шут.
– Кто такая леди Тайм? – спросил Лант.
На миг повисла тишина… А потом мы с Шутом расхохотались. Я почти сумел уже взять себя в руки, но тут Шут выдохнул:
– Твой отец…
И мы снова покатились со смеху.
Лант разрывался между смущением и обидой.
– Это очень долгая история, – благовоспитанным тоном сообщила леди Янтарь. – Но если вкратце, из покоев леди Тайм был тайный ход в логово Чейда. В старые времена, когда он покидал свое убежище, то путешествовал в облике леди Тайм.
Лант слушал ее разинув рот.
– Леди Тайм была одной из самых вдохновенных игр твоего отца, – сказала Янтарь. – Но об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз, а сейчас нам пора спускаться.
– А разве не нужно подождать, пока нас позовут? – спросил я.
– Нет. Правила вежливости Дождевых чащоб происходят от обычаев Удачного, а не от этикета джамелийских аристократов. Здесь люди не делятся на простых и благородных, все очень просто, удобно и по делу. Здесь ты – принц Фитц Чивэл Видящий, и они ожидают, что говорить будешь ты. Но я лучше разбираюсь в здешних традициях. Прошу тебя, позволь мне вести переговоры.
– Переговоры о чем?
– О том, как нам пересечь их земли. И возможно, отправиться дальше.
– Нам нечего предложить в обмен, – напомнил я.
Почти все деньги и те немногие ценности, что я взял с собой, пропали, когда на нас напал медведь.
– Я что-нибудь придумаю, – сказала она.
– Только не надо предлагать, чтобы я кого-то исцелил. Я не могу.
Она вскинула изящно подведенные брови:
– Уж кому это и знать, как не мне.
Я заметил, как Лант ухмыльнулся, когда Пер шагнул вперед и предложил Спарк опереться на его руку. Она явно удивилась, но предложение приняла. Я глубоко вздохнул.
– Ну, идем, – сказал я своим спутникам.

* * *

Юная служанка, ожидавшая у подножия лестницы, проводила нас в пышный и элегантный зал. Там не было ни гобеленов, ни узорчатых ковров, но сами стены и пол были так прекрасны, что ничего больше и не требовалось. Казалось, нам предстоит обедать посреди поля, среди осенних холмов, зеленых с золотом. Мы ступали по ровной зеленой траве с мелкими полевыми цветами. Только ощущение каменного пола под ногами и неподвижный воздух выдавали, что все это лишь иллюзия. Я слышал, как Спарк шепотом описывает зал Янтарь. Та с тоской улыбалась, слушая ее.
Четыре стола стояли по сторонам незамкнутого квадрата, стулья гостей были расставлены только с внешней стороны, так чтобы все сидели лицом друг к другу. Никаких почетных мест не предполагалось, все одинаковые. Некоторые хранители уже ожидали нас в зале, сидя или стоя небольшими группами. Эта картина остро напомнила мне гобелен с изображением Элдерлингов, украшавший комнату, где я спал в детстве. Были они высокие и стройные, с глазами цвета золота, меди или сверкающей лазури. Все были покрыты чешуей: одни почти целиком, другие лишь отчасти. И у каждого разноцветные чешуйки складывались в свой сказочный узор, точный, как окрас птичьих перьев или рисунок на крыльях бабочки. Они были прекрасные и чужеродные, невероятные на вид. Я вспомнил детей, которых исцелил, и тех жителей Дождевых чащоб, что успел повидать здесь. Их изменения были случайными и столь же часто выглядели чудовищно, сколь и красиво. Разница потрясла меня, и думать о непроизвольных переменах в тех, кто случайно попал под влияние драконов, было жутко.
Служанка-провожатая куда-то пропала. Мы стояли и улыбались, не зная, что делать дальше. Нужно ли мне теперь велеть Перу и Спарк возвращаться, или они тоже входят в число «послов Шести Герцогств», которым адресовано приглашение? Спарк тихим шепотом описывала Янтарь помещение, присутствующих и их наряды. Я не перебивал.
Генерал Рапскаль оказался самым высоким среди Элдерлингов и почти что самым широкоплечим. Сегодня его наряд меньше напоминал воинское облачение: синяя туника, желтые штаны и мягкие синие башмаки. Оружия, насколько можно было заметить, при нем не было, но я понимал: это еще не значит, что он не вооружен. С ним были два Элдерлинга, которые раньше сопровождали его и подчинялись приказам. Одного из них, кажется, звали Кейз. Оба были покрыты оранжевой чешуей, а их глаза, когда они обратили взгляды на нас, сверкнули медью. А еще его спутники были очень мускулистые. Я готов был поспорить, что эти двое будут серьезными противниками в драке, если их раздразнить.
Женщина-Элдерлинг в синей чешуе сегодня не стала прятать крылья: они были аккуратно сложены у нее за спиной поверх длинной туники. Их тоже покрывала чешуя, похожая на перья; синяя и серебряная, она складывалась в причудливый узор с вкраплениями белого и черного. И как только тело этой женщины, изначально человеческое, выдерживает вес этих крыльев? Ее длинные черные волосы были заплетены во множество кос, украшенных бусинами и небольшими серебряными амулетами. У ее спутника была зеленая чешуя и черные волосы. Он посмотрел на нас, не скрываясь, сказал что-то своей супруге и целеустремленно зашагал к нам.
– Принц Фитц Чивэл Видящий, мне следует представиться. Меня зовут Татс. Мы с Тимарой благодарим тебя за то, что ты сделал для нашей дочери. Ее ноги все еще побаливают, зато ей стало намного легче ходить.
– Я рад, что сумел помочь ей.
Татс не протянул руку для пожатия, так что и я не стал предлагать свою.
В разговор вступила Тимара:
– Я благодарю тебя. Впервые за долгое время она спала и не мучилась от боли. – Поколебавшись, женщина добавила: – Дочь говорит, что-то как будто изменилось у нее в груди. Она не жалуется, напротив, говорит, что ей стало легче дышать, а раньше кожа обтягивала ребра слишком туго? – Оттенок в ее голосе превратил утверждение в вопрос.
Я улыбнулся и сказал только:
– Рад, что ей полегчало.
На самом деле мне смутно вспомнился киль, как у птицы. Получается, у их дочери росла такая кость? Пожалуй, не стоит признаваться, что я не очень хорошо помню, как именно Сила исцеляла их дочь, струясь сквозь меня.
Настойчивый взгляд Тимары встретился с моим, потом она посмотрела на Янтарь.
– Да будете вы вознаграждены по заслугам, – мягко сказала Тимара.
Раздался мелодичный звон.
Тимара снова улыбнулась мне:
– Что ж, пора рассаживаться. Спасибо тебе еще раз. И всегда.
Они с Татсом грациозно двинулись прочь, а я запоздало понял, что, пока мы разговаривали, в зал зашли и другие Элдерлинги. Когда-то я был убийцей – всегда начеку, постоянно все подмечал. Но сегодня вечером я дал маху, и не только потому, что изо всех сил держал свои мысленные стены. Я потерял привычку быть постоянно настороже. Когда в последний раз я вел себя как умелый убийца, ученик Чейда? Хотя бы недолго? В то время, когда я жил в Ивовом Лесу с Молли, я бы порадовался такому открытию. Здесь и теперь это могло подвести меня.
Я тихо сказал Ланту:
– Будь начеку. Если заметишь что-нибудь неподобающее – сразу говори мне.
Тот посмотрел на меня так, будто не верил своим ушам. Это выражение чуть было не переросло в улыбку, но он сдержался. Все вместе мы неспешной походкой двинулись к столам. Я не видел никаких признаков того, как тут полагается рассаживаться согласно чинам и рангам. Король Рэйн и королева Малта уже пришли, но так и не сели, разговорившись с каким-то долговязым Элдерлингом в синей чешуе. С ними был Фрон, сегодня он выглядел гораздо бодрее. Похоже, разговор шел о нас, потому что он дважды указал рукой в нашу сторону. Где же нам полагается сесть? Как неловко… Недолго и опозориться. Тимара искоса взглянула на нас, сказала что-то мужу и поспешила обратно.
– Вы можете сесть где захотите. Как предпочитаете – устроиться все вместе или в окружении других гостей?
Мне отчаянно хотелось переглянуться с Янтарь. Вместо этого я ласково похлопал по ее ладони, лежащей на моем предплечье, и она тут же отозвалась:
– Вместе, если можно.
– Конечно.
Но нигде уже не осталось пяти пустых стульев в ряд. И тогда Тимара, как ни в чем не бывало, окликнула:
– Алум, Сильве, Джерд, Харрикин! Подвиньтесь и освободите немного места!
Элдерлинги, к которым она обратилась, рассмеялись над ее порывистостью и быстро пересели.
– Вот, пожалуйста, – пригласила Тимара, и мы сели.
Они с мужем тоже нашли себе места за столом, в это время к нам присоединились и Малта с Рэйном. Ни торжественного появления королевской четы, ни провозглашения имен. Никаких титулов у хранителей, никаких заметных различий в ранге. Если не считать генерала Рапскаля.
Слуги принесли блюда с едой и расставили их на столах, предоставив Элдерлингам самим передавать их друг другу и накладывать еду на тарелки. Из мясного подали дичь – оленину или какую-то птицу. Хлеба на столе оказалось немного, зато там было четыре рыбных блюда и три вида корнеплодов. Я сделал вывод, что Кельсингра кормит себя сама, хотя пища и не отличается разнообразием.
Персивиранс и Спарк разговорились с Элдерлингом по имени Харрикин. По другую сторону от него сидела девушка-Элдерлинг по имени Сильве, с редкими волосами, но зато прихотливым узором чешуи на голове. Розовая с золотом, она выглядела почти девочкой. Говорили о рыбалке, и Сильве без стеснения рассказывала, как трудно ей было прокормить своего дракона, пока они путешествовали из Трехога в поисках Кельсингры. Лант улыбался и кивал, не забывая зорко оглядывать зал. По правую руку от меня сидела Янтарь, а за ней – Нортель. Он объяснил, что это его дракон Тиндер налетел на нас у фонтанов, когда мы только прибыли. Нортель выразил надежду, что Тиндер не показался нам слишком злобным. Драконы не привыкли к неожиданностям. Янтарь кивала, управляясь со столовыми приборами и едой почти так же хорошо, как если бы была зрячая.
Мы ели-пили. Старались завязать беседу, неуклюже, как это всегда бывает, если приходится перекрикивать гул десятков других разговоров. Участвовать в подобном собрании – далеко не то же самое, что подглядывать за ним в щелку из-за стены. Глядя с высоты, я легко видел, кто объединился в союз, кто соперничает, а кто враждует между собой. Но теперь я был частью всего этого, и мне оставалось только строить догадки. Можно было только надеяться, что Лант, которому досталось место вдали от хозяев, между нашими слугами и мной, сможет вежливо избежать необходимости поддерживать беседу и собрать больше сведений, чем я.
Блюда и тарелки унесли, принесли бренди и сладкое вино. Я выбрал бренди. Он был не из Песчаных пределов, но все равно вкусный. Элдерлинги поднялись из-за столов и стали бродить по залу, собираясь в группы и болтая. Мы последовали их примеру. Королева Малта подошла, чтобы еще раз принести извинения и спросить о моем здоровье. Фрон смутил меня, горячо высказав свою благодарность и недовольство тем, что сделал Рапскаль. Дважды я замечал, как Рапскаль пытается подойти ко мне, но его перехватывают на полпути другие Элдерлинги. Потом все вернулись на свои места, и Харрикин встал. Он трижды стукнул костяшками пальцев по столешнице, и внезапно в зале воцарилась тишина.
– Хранители, поприветствуйте принца Фитца Чивэла Видящего, лорда Ланта и леди Янтарь из Шести Герцогств. Они пришли к нам как послы короля Дьютифула и королевы Эллианы. Сегодня мы оказываем им прием, которого они заслуживают. И благодарим.
Простые слова. Ни цветистых речей, ни отсылок к былым одолжениям, уговорам и услугам. Я даже растерялся, однако Янтарь, похоже, чего-то такого и ожидала. Пусть она и не могла видеть, но обвела незрячим взглядом всех собравшихся. Может быть, она чувствует тепло, исходящее от их едва различимых для нее силуэтов? С безошибочной точностью Янтарь обратила лицо к Нортелю.
– Спасибо за угощение, за ваше гостеприимство и за то, что предоставили возможность высказаться. Я буду говорить кратко и по делу. – Она позволила себе улыбнуться. – Подозреваю, что с тех пор, как мы прибыли, слухи уже разлетелись широко. Должно быть, вы все знаете нашу историю. Да, это правда, что мы прибыли как послы Шести Герцогств, но правда и то, что цель нашего путешествия не Кельсингра. Принц Фитц Чивэл помог восстановить здоровье вашим детям. Вы можете представить, каково это – когда вашего ребенка похищают. Би Видящей больше нет. Когда мы покинем вас, мы отправимся дальше, чтобы отомстить Слугам Белых.
Янтарь остановилась, чтобы перевести дыхание, и тут раздался низкий мягкий голос королевы Малты:
– Леди Янтарь, позволь мне сперва кое-что сказать.
В ее голосе не звучало упрека, лишь просьба. Та растерялась, но медленно кивнула. Королева глубоко вздохнула и сплела пальцы на столе перед собой:
– Вчера мы, хранители Кельсингры, собрались на совет. Я рассказала остальным вашу историю. Родители и некоторые дети поведали, что сделал принц Фитц Чивэл. Мы по-прежнему преисполнены благодарности, и все согласны с тем, что сказал принц. Жизни наших детей – не предмет для торга. Никакие деньги, никакие ответные услуги не сравнятся с тем, что сделал для нас принц Фитц Чивэл. Все, что мы можем предложить, – это нашу вечную благодарность и обещание всегда, до скончания жизни, помнить. А срок нашей жизни теперь долог. – Малта помолчала и оглядела собравшихся. – Но, кроме того, принц осуществил за нас месть, которой мы давно искали. Мы тоже пострадали от нападений Калсиды, стремившейся уничтожить наших драконов и наш народ. Шпионы и убийцы, подосланные Калсидой, пытались добыть органы драконов, чтобы продлить жизнь своему герцогу. Сельден, мой брат и возлюбленный певец наших драконов, многого натерпелся в калсидийском плену как от самого герцога, так и от Эллика. Мы знаем, что Эллик стоял за нападениями на наших драконов. Когда же драконы отомстили Калсиде, разрушив дворец герцога и убив его самого, Эллик бежал. Нынешняя герцогиня Калсиды, без сомнения, будет не меньше нас рада услышать, что с ним покончено. Убив его, ты, принц Фитц Чивэл Видящий, отомстил за нашу семью. Мы в долгу перед тобой и с величайшей радостью вернем тебе этот долг.
– Посему торговец Дождевых чащоб Рэйн из семейства Хупрус и я, торговец Удачного из семейства Вестрит, хорошо понимаем твое желание довести месть до конца. Как представители торговых семейств Хупрус и Вестрит, мы рады предложить вам равноценный обмен: мы поможем вам воздать вашим врагам, как ты воздал нашим. Мы берем на себя все заботы о переправке вас отсюда в Джамелию. Если желаете, можете отплыть на Смоляном, когда он прибудет в город. Смоляной отвезет вас в Трехог, где вас будет ждать живой корабль по имени Совершенный. Он доставит вас в Удачный, а если захотите, то и в Джамелию, когда пойдет туда по торговым делам. Мы уже отправили голубя с посланием, чтобы уладить все необходимое для вашего путешествия. От имени наших семейств мы надеемся, что вы не откажетесь воспользоваться нашим гостеприимством на борту этих живых кораблей.
– Живые корабли… – с мальчишеской непосредственностью ахнул Пер. – Они что, правда бывают?
Фрон ухмыльнулся ему:
– Погоди, скоро сам увидишь.
Я забыл о своем обещании Янтарь.
– Не знаю, что и сказать.
Малта улыбнулась, и на миг мне удалось разглядеть в ней девочку, которой она была когда-то.
– Вот и хорошо, потому что я еще не закончила. Хранители хотят преподнести вам и другие дары. – Она поколебалась. – Это вещи, созданные Элдерлингами. Они очень пригодятся вам, но, если будет нужда, их можно выгодно продать. – Малта набрала побольше воздуха. – Нехорошо упоминать стоимость подарка, но я должна предупредить вас, что обычно такие вещи торговцы приобретают или перепродают друг другу за исключительно большие деньги, и только в пределах Удачного. – Королева поджала губы на мгновение. – Делая вам такие подарки, мы нарушаем очень старую традицию. Возможно, торговцы Дождевых чащоб и Удачного возмутятся, узнав об этом.
Янтарь кивнула, и ее улыбка стала шире.
– Мы позаботимся, чтобы никто не узнал, что эти вещи есть у нас. И продадим их лишь в самом крайнем случае.
Облегчение на лице Малты было заметно, даже невзирая на ее странную драконью красоту.
– Я так благодарна за понимание.
Она кивнула Харрикину, тот вышел и обменялся парой слов с кем-то за дверью. Ему передали аккуратную деревянную шкатулку, и Харрикин поставил ее перед нами на стол. Откинув крышку на петлях, он достал оттуда тканый мешочек, а из мешочка – браслет. Серебряные звенья тончайшей работы украшали красные и зеленые камни. Харрикин вручил браслет мне с улыбкой, по которой я догадался, что эта вещь великой ценности.
– Очень… красиво.
– Ты еще не знаешь, что это, – с добродушной усмешкой сказал он.
Убрав браслет обратно в мешочек, Харрикин предложил мне заглянуть в него. Я посмотрел – и увидел, как камни внутри засветились.
– Это кристаллы огня, – сказала Малта. – Они светятся собственным светом. Кристаллы в браслете безупречны. Это большая редкость.
Следующим из шкатулки был извлечен пористый серый кирпич. Харрикин повернул его и показал, что одна грань кирпича выкрашена в красный цвет:
– Этот камень отдает тепло, если положить его красной стороной кверху. Только смотрите не кладите его так среди поклажи: он нагревается так сильно, что может поджечь вещи. – Он посмотрел мне в глаза и убрал браслет и кирпич на место. – Мы надеемся, что вы примете это в благодарность от нас.
– Вы оказываете нам честь, – ответил я. В этой маленькой шкатулке лежали волшебные предметы стоимостью в целое состояние. – Мы принимаем ваши дары с благодарностью и всегда будем вспоминать нашу встречу, когда станем использовать их.
– Мы будем рады увидеть вас вновь, возвращайтесь, когда пожелаете, – заверила Малта.
Янтарь с признательностью коснулась шкатулки, и на лице ее отразилась решимость.
– Вы очень щедры, однако я хотела бы попросить еще об одном даре. Прежде чем я скажу, о чем речь, прошу вас, поверьте: я ни в коем случае не пытаюсь обидеть вас этой просьбой.
Сидящие за столами озадаченно переглянулись. Я понятия не имел, что затевает Янтарь. Нам и так преподнесли дары куда богаче, чем я смел надеяться. Что же ей еще нужно?
Янтарь заговорила глубоким, мягким голосом:
– Я прошу дать мне драконьего Серебра. Не много – всего лишь столько, чтобы хватило наполнить эти две склянки. – И она достала из карманов юбки два флакона с плотно притертыми пробками.
– Нет, – твердо сказал Рэйн без колебаний или сожаления.
Янтарь продолжала, будто не слышала:
– Серебро лежит в основе Силы – так мы зовем магию, при помощи которой принц Фитц Чивэл исцелил ваших детей. Мы точно не знаем, как связаны Сила и Серебро, однако связь существует. Магия Кельсингры происходит из Серебра, заключенного в камне. Воспоминания о некогда живших здесь людях, огни, которыми мерцают дома, бассейны, способные подогревать воду, – все это проявления…
– Нет. Мы не можем. – В голосе Рэйна звучал окончательный отказ. – Мы не вправе раздавать Серебро. Это сокровище драконов. – Он покачал головой. – Даже если бы мы согласились, драконы не позволили бы вам взять его. Это означало бы навлечь несчастье и на вас, и на нас. Мы не можем дать тебе Серебро.
Рапскаль встрепенулся, явно намереваясь что-то сказать. Глаза его сверкали гневом: просьбу Янтарь он воспринял как оскорбление. Надо было срочно перевести разговор на что-то другое.
Я поспешно сказал:
– У меня тоже есть просьба, – возможно, выполнить ее будет проще, и к тому же это может пойти на пользу и Шести Герцогствам, и Кельсингре. – И замолчал.
– Говори, – разрешила Малта.
Трудно было понять что-то по ее причудливо покрытому чешуей лицу, однако мне показалось, что она не меньше моего хочет отвлечь внимание от возникшей неловкости.
– Я хотел бы сообщить королю Дьютифулу в Шесть Герцогств, что мы благополучно прибыли в Кельсингру и вы помогли нам отправиться дальше. Нет ли способа каким-то образом передать ему мое письмо?
– Это не составит труда, – ответил Рэйн. На лице его отразилось явное облегчение оттого, что моя просьба оказалась такой пустячной. – Если ты напишешь письмо достаточно мелко, мы переправим его с птицей в Удачный. А в Удачном множество торговцев обмениваются голубиной почтой со своими знакомыми в Баккипе. Я могу твердо обещать, что ваш король получит письмо. Рано или поздно. Иногда наши голуби задерживаются в пути из-за весенних ветров, но они крепкие и сильные птицы.
– Буду весьма признателен, – отозвался я. И, поколебавшись, ринулся вперед очертя голову. Чейд запретил бы мне это, но Кетриккен, будь она тут, потребовала бы, чтобы я поступил именно так. – Король Рэйн и королева Малта, в моей стране, при дворе, есть другие люди, владеющие магией Силы, подобно мне. Некоторые из них куда лучше умеют врачевать с ее помощью, чем я. – Я огляделся по сторонам. – Многие здесь просили меня помочь им. Я не осмеливаюсь. Магия Серебра в Кельсингре слишком сильна, и я не могу держать ее в узде. По доброй воле я ни за что не был бы столь… – Мне трудно было подобрать слово. Жесток? Несдержан? – Столь торопливым, когда исцелял детей. Более умелый лекарь на моем месте действовал бы мягче. А круг магов Силы, способный лучше направлять магию, сумел бы помочь не только детям, но и всем, кто родился…
Все собравшиеся не сводили с меня глаз.
– Родился не таким, как все, – неловко закончил я, понизив голос.
На лицах людей застыл ужас. Или изумление? Неужели я оскорбил их? Многие из них так переменились за годы жизни рядом с драконами, что не заметить было невозможно. Но вдруг здесь не принято об этом говорить?
Молчание нарушила Тимара. Она сидела недалеко от нас, но заговорила громко и ясно, чтобы ее слышали все:
– То есть тех, кто родился измененным, можно… избавить от этого?
Янтарь незаметно сжала мою ногу под столом, предостерегая от ошибки. Это было излишне: я и сам не стал бы обещать того, в чем не был уверен.
– Некоторых – можно. Наверное.
Тимара вскинула руки. Я думал – закроет лицо ладонями, но она сложила их в горсти и уставилась на свои пальцы. Вместо ногтей у нее были черные когти. Женщина задумчиво постучала ими друг о друга.
Молчание, повисшее в зале, искрилось напряжением от открывшихся возможностей.
Наконец королева Малта решилась заговорить:
– Как только ты напишешь письмо… – Она осеклась, горло у нее перехватило.
И тогда вдруг вмешался Харрикин:
– Принц Фитц Чивэл предложил нам такое, о чем мы и мечтать не могли. – Он оглядел собравшихся за столами. – Возможно, нам стоит проявить ответную щедрость. Мы всегда считали себя связанными правилами Удачного и Дождевых чащоб. Мы соглашались, что имеем право торговать наследством Элдерлингов только с ними. Не пора ли пересмотреть эти правила?
На лице Малты отразилось потрясение. Рэйн заговорил с расстановкой:
– Ты предлагаешь нарушить обычай, ведущий свою историю с самого основания первых поселений в Дождевых чащобах. Многие из нас считают, что не обязаны хранить верность Дождевым чащобам, а уж тем более – Удачному. Что касается волшебных диковин, надо еще посоветоваться. Однако я не вижу причин, почему мы должны соблюдать ограничения на торговлю всем прочим.
Остальные задумчиво кивали его словам.
Король Рэйн снова повернулся к нам:
– Древние карты говорят, что некогда Кельсингру и Горное Королевство соединяли дороги. Пожалуй, настало время восстановить эти пути и стать истинными торговцами, раз уж мы себя так именуем.
– Шесть Герцогств будут рады предложить на продажу множество товаров. Овец и шерсть, зерно, которого у нас в достатке, коров и выделанную кожу, а еще железо. – Я улыбнулся, чтобы скрыть охватившие меня сомнения. Одобрил бы Дьютифул мои необдуманные переговоры?
– Зерно в достатке… Вот это было бы здорово! Меньше чем через месяц мы отправим посольство в Олений замок. Давайте же поднимем бокалы за открытие наших границ!
В тот вечер мы еще не раз поднимали бокалы. Щеки Персивиранса раскраснелись от вина, и я заметил, как Лант и Спарк переглянулись. Спарк положила руку на плечо мальчишки и, аккуратно направляя его, помогла покинуть зал, не растеряв достоинства, пусть он уже и слегка покачивался на ходу. Вскоре после этого я извинился, сославшись на усталость, и мы с Янтарь тоже ушли, оставив Ланта дальше в одиночку представлять Шесть Герцогств на пиру.
Когда мы медленно поднимались по лестнице, Янтарь сказала:
– В семье самого короля Рэйна многие жестоко отмечены Дождевыми чащобами. Его сестра…
Я решил, что знаю, о чем она хочет попросить.
– Нет. Даже ради его сестры я не осмелюсь…
– Я не о том. Его сестра сейчас отправилась навестить родных в Трехог, так что ты все равно не смог бы ей помочь. Но если в Шести Герцогствах найдутся целители, которые сумеют вылечить жителей Дождевых чащоб, то Шесть Герцогств обретут могущественных союзников.

* * *

Я не ложился до рассвета – составлял письмо Дьютифулу. Слова приходилось выбирать очень осторожно, ведь, прежде чем письмо попадет в нужные руки – если вообще попадет, – его наверняка прочтут несколько посторонних. Поэтому я написал только, что мы добрались до Кельсингры и договорились о путешествии в Джамелию. Просил короля обеспечить безопасный путь домой для Ланта, Пера и Спарк, а также предупредил, что, возможно, ко двору прибудет посол из Кельсингры с предложением о торговле. И добавил, что на переговорах непременно должна присутствовать мастер Силы Неттл.
Мне хотелось написать больше. Но я не решился. Туго свернув письмо, запечатал его капелькой воска и вложил в маленькую трубочку, которую можно будет привязать к лапке голубя. Если бы только можно было связаться с Неттл при помощи Силы и предупредить ее… Драконьи хранители называют себя Элдерлингами и утверждают, что древний город Элдерлингов и все его чудеса принадлежат им. Что они скажут, если узнают об Аслевджале с его обветшалыми сокровищами? Попытаются ли заявить права на них или предложат поделиться знаниями об этой магии? Чейд увидел бы в них соперников, Кетриккен – союзников. А Дьютифул и Неттл? Я не знал, как все обернется. Что я натворил, когда использовал Силу в Кельсингре? Бросил камешек, который повлечет лавину войны, или заложил первый крохотный кирпичик в содружество, которое объединит познания в магии? Было мучительно не иметь возможности сообщить больше и при этом знать, что может пройти несколько дней, прежде чем я смогу связаться с семьей при помощи Силы.

* * *

Никто точно не знал, когда прибудет Смоляной, потому что из-за таяния снегов высоко в горах река разлилась и течение в ней усилилось.
Каждый из нас коротал дни в ожидании по-разному. Необходимость постоянно держать стены и сопротивляться потоку Силы, да еще и воспоминаниям города изматывала меня. Я ел, не выходя из наших покоев, и вежливо отказывался принимать гостей, если была такая возможность. Из-за вызванного Силой постоянного утомления редко выбирался в город. Я помнил, как впервые вступил на улицы покинутой Кельсингры, когда странствовал в поисках Верити. В тот раз мне пришлось впервые пройти сквозь столп Силы: это вышло случайно. Тогда город был опасен для меня. Теперь я знал о Силе намного больше и лучше владел ею, но по иронии судьбы пропитанные Силой стены и улицы несли для меня еще большую угрозу.
Однако приходилось остерегаться не только потока Силы. Трижды к нам стучался генерал Рапскаль, всегда подгадывая такое время, когда мои спутники отсутствовали. В первый раз я притворился, будто даже более слаб, чем был на самом деле. Он настаивал, что нам нужно поговорить, но я, нетвердо покачиваясь на ногах, извинился и медленно, непреклонно закрыл перед ним дверь. После этого просто не открывал на стук. Леди Янтарь продолжала благоразумно держаться от генерала подальше. Она не покидала стен Гостеприимного дома, навещала королеву Малту и пересказывала мне их досужие разговоры о том, как поживают старые друзья, а также последние новости из Удачного и Трехога. А вот Лант, Спарк и Персивиранс были в полном восторге от Кельсингры, прямо как малыш от новой погремушки. И хранители, похоже, были только рады показывать им чудеса своего города. Я предупредил спутников, чтобы соблюдали осторожность, и позволил им бродить по улицам. Пер расхаживал всюду с Пеструхой на плече и быстро стал любимцем слуг. Сам о том не подозревая, он сообщал мне много интересного, когда по вечерам пересказывал их разговоры. Вечерами Спарк и Янтарь чинили свои потрепанные медведем наряды, а Янтарь делилась историями из былых времен Оленьего замка, в том числе о похождениях пресловутой леди Тайм.
Однажды Пер спросил ее о детских годах. Янтарь поведала, что выросла в крестьянской семье и у нее была старшая сестра, которая была счастлива, когда в семье наконец появился еще один ребенок. Она говорила о пологих округлых холмах, чьи склоны летом окрашивались в золото, о послушных и умных бурых коровах. Потом Янтарь умолкла, и я догадался, что дальше в ее истории идет отъезд в Клеррес. В тот вечер она больше ни о чем не рассказывала, и я с ужасом подумал, что вскоре мне придется заставить ее рыться в этих воспоминаниях, выуживая каждую подробность о том, как устроен Клеррес. Она спрятала эти воспоминания в глубине души, а я должен вытащить их на свет, если мы хотим осуществить свое возмездие.
Это ведь Шут когда-то первым потребовал, чтобы я отправился в Клеррес и «убил их всех». Он жаждал мести еще до того, как стало известно о похищении Би. И даже прежде, чем Двалия утащила мою дочь в камень Силы, где она канула без следа, Шут настаивал, чтобы мы перебили всех Слуг. Я так тщательно закончил все дела в Оленьем замке, чтобы отправиться на поиски этого далекого города и отомстить в одиночку. Останусь ли я сам в живых после этого, меня не волновало.
Однако за мной последовал не только Шут, но и Спарк, Пер и Лант. Последних троих я мог отослать обратно в Бакк, однако, чтобы уберечь от гибели Шута, мне придется вытянуть из него все подробности, которые он помнит о Клерресе и Слугах Белых Пророков.
Но как? Как добыть столь важные сведения у человека, который столь великолепно умеет уклоняться от темы и хранить секреты?

* * *

Один из дней выдался по-зимнему холодным, и все мы предпочли остаться в тепле. Только Перу не сиделось на месте. Он мерил комнаты шагами, потягивался и вздыхал, пока я не махнул рукой и не разрешил ему отправиться осматривать город в одиночку.
После обеда он влетел к нам, раскрасневшийся и взъерошенный, и воскликнул:
– У Пеструхи появилась новая подружка!
Мы все удивленно повернулись к нему.
– Пеструха встретила ворону? Напомни мне подновить чернила на ее перьях, а то эта дружба не продлится долго, – сказал я.
– Нет! Не ворону! – запальчиво выкрикнул он, потом немного успокоился, взял себя в руки и продолжал тоном бывалого рассказчика: – Я держался очень осторожно, как вы и велели. Открывал рот, только когда ко мне обращались, и не говорил лишнего. Но сегодня холодно, и на улицах мало народу. Пеструха нашла меня и уселась на плечо. Мы шли к площади, где стоит большая каменная лошадь, и тут налетел порыв ветра, аж ледяной. Он ударил мне в лицо, и Пеструха вспорхнула с моего плеча. А потом вдруг как закричит, будто менестрель: «О прекраснейшая, алая твоя чешуя будто виноград, тронутый инеем!» Прямо как стихи! Ветер, оказывается, подняла красная драконица, и она опустилась прямо передо мной. Ее когти клацнули о брусчатку, хвост ударил по мостовой. Она едва не раздавила меня, но сумела остановиться. Я попятился и упал. Все ладони ободрал о камни! – И он выставил на наше обозрение покрасневшие руки.
– Драконица угрожала тебе? – сдавленным голосом спросил Лант.
– Нет, вовсе нет. Она просто опустилась на землю. Но я все равно испугался и решил уйти подобру-поздорову. Я позвал Пеструху, да только она не послушалась, а подлетела и уселась прямо перед драконицей. И говорит: «О прекраснейшая, алая королева, кормилица вороньего племени!» Драконица вытянула к ней морду, и я уж думал, она съест Пеструху, но Пеструха взяла и сплясала ей.
Он растопырил руки, склонил голову набок и качнулся из стороны в сторону, изображая птичий танец.
– И что дальше? – спросила Спарк, затаив дыхание.
– В глазах драконицы кружились вихри, прямо как ленты на майском дереве. Она положила голову на землю, а Пеструха запрыгнула ей на нос и стала чистить клювом чешуйки вокруг глаз и пасти. А драконица забулькала, будто закипающий чайник!
– А потом?
Судя по голосу Спарк, девушка жалела, что пропустила такое зрелище.
– Я стоял и ждал ее. Когда у меня ноги уже совсем заледенели, я позвал Пеструху, но она даже головы не повернула. А драконица лежала себе, прикрыв глаза, будто огромная кошка. Ну, я и пошел обратно один. – Он встревоженно нахмурился и спросил меня: – Как думаете, Пеструхе ничего не грозит?
– Думаю, за нее можно не бояться. Пеструха – очень умная птица.
А может быть, драконы и вороны издревле связаны? Вороны любят подбирать объедки за настоящими хищниками. Не удивительно, если они заключили союз с драконами.
– Очень умная птица.
А еще я знал, что в Пеструхе есть тайна, которую может открыть мне только она сама.
– Это да, – с гордостью заявил Пер. – Она такая.

* * *

В один солнечный день я проснулся после дневного сна и обнаружил, что остался один. Тело и разум были вялыми, сонными, и только небольшая прогулка по городу могла помочь мне прийти в себя. Накинув свой прекрасный, подобающий принцу Шести Герцогств плащ, я отправился на улицу. Белые ветви деревьев на холмах за пределами Кельсингры казались чуть розоватыми от прилива весенних соков. Некоторые – возможно, ивы – покрылись крапинками нежной зелени, словно кто-то развесил бусы на их тонких побегах. Снег в горах стаял. Сколько лет прошло с тех пор, как мы с Ночным Волком кормились на их лесистых склонах, охотились как звери и спали как убитые? Целая жизнь, а может, и две.
Стены зданий нашептывали мне воспоминания Элдерлингов, хранящиеся в их пропитанных Силой камнях. Сперва их гомон был едва слышен, словно звон комара где-то вдалеке, потом сделался настойчивым, как жужжание пчел. Они навалились на мои стены, сминая защиту. Я повернул назад, когда стал разбирать обрывки разговоров и видеть расплывчатые тени Элдерлингов. Поток Силы бурлил вокруг, грозя обрушиться, подобно океанской волне, подхватить и унести далеко от берега. Глупо было отправляться на прогулку одному. Я уже направлялся к Гостеприимному дому, когда понял, что за мной идет Рапскаль. Стараясь защититься от шепота древних Элдерлингов, я перестал обращать внимание на то, что творится вокруг наяву. Пошел медленнее, слегка покачиваясь. Пусть Рапскаль считает меня слабее, чем я есть на самом деле. Хотя, положа руку на сердце, в нынешнем состоянии даже упрямый ребенок наверняка был бы сильнее меня в драке, куда уж мне против этого воина-Элдерлинга.
Он быстро нагнал меня:
– Принц Фитц Чивэл! Рад видеть, что ты поправился после колдовства.
– Очень любезно с вашей стороны, генерал Рапскаль. Но даже эта краткая прогулка слишком утомила меня. Как только вернусь, придется прилечь.
– О, вот как! Очень жаль. Я надеялся сказать тебе пару слов. Важных слов.
Последнее генерал добавил, понизив голос, будто опасался, что нас подслушают.
Он что, хочет высказать мне какие-то угрозы наедине? Но когда я посмотрел на него, Рапскаль ответил мне умоляющим, почти извиняющимся взглядом.
– Я ошибался в тебе. Хеби сказала, что я был не прав. – Генерал заговорил еще более серьезным тоном: – Ей приснился сон. Или, может быть, вспомнилось что-то. Она велела передать, что ваши цели справедливы. И она на вашей стороне. – Рапскаль понизил голос до шепота: – Она велела мне помочь тебе всем, чем только смогу, разрушить город Слуг и уничтожить их самих. Всем, чем только смогу. – Он наклонился и заговорщицки положил руку мне на предплечье. Его глаза сверкнули – совсем не так, как могут сверкать глаза у людей. Мое волнение переросло в тревогу, когда он доверительно добавил: – Твоя ворона и Хеби очень сдружились.
– Хеби? – переспросил я, пытаясь улыбнуться в ответ.
– Моя драконица. Ну, ты же знаешь Хеби, верно? Мою алую милашку. – На миг его улыбка превратилась в мальчишескую ухмылку, отчего он заметно помолодел на вид. – Ей нравится твоя ворона – Пеструха, так ведь ее зовут? Пеструха нахваливает Хеби и говорит ей, какая она красавица. Раньше-то, до того как ворона появилась, только я восхищался Хеби, как она того заслуживает. В общем, Хеби вроде как привязалась к Пеструхе. Но я не об этом хотел поговорить. Ты задумал убить всех Слуг – Хеби верит, это правильно.
Я попытался истолковать его слова:
– Твоя драконица увидела во сне или вспомнила, что ей бы пришлось по душе, если бы кто-то убил всех Слуг Белых?
Он ухмыльнулся шире, и на преображенном драконом лице сверкнули белые человеческие зубы.
– Ага. Точно.
Рапскаль явно был доволен, что его слова дошли до меня.
Я остановился. Оперся рукой о стену здания, думая прислониться к нему, чтобы передохнуть. Это было ошибкой. Улица внезапно заполнилась Элдерлингами – голубыми, серебряными, зелеными; высокими угловатыми созданиями с причудливыми узорами чешуи на лицах, в элегантных просторных одеяниях, изящно наброшенных на плечи. Сегодня на площади Королевы музыканты будут состязаться в мастерстве, и сама королева вручит награду победителю…
– Эгей! Очнись, принц. Я веду тебя обратно в Гостеприимный дом. Там голоса не такие громкие.
Оказалось, что я иду по улице и генерал Рапскаль крепко держит меня под локоть. Состязание музыкантов развеялось, будто сон. Рапскаль вел меня. Возможно, он даже что-то говорил.
– Мне нехорошо, – услышал я собственный голос.
– Да все с тобой прекрасно, – сказал он успокаивающе. – Ты просто был не готов. Если выбрать, какой голос ты хочешь услышать, и приготовиться пожить жизнью этого Элдерлинга, можно узнать много интересного. Я вот узнал! Пока я не открыл мысли воспоминаниям древнего воина-Элдерлинга, я был неуклюжим, глупым парнем, вечно нетерпеливым. Другие хранители хорошо ко мне относились, но никогда не уважали по-настоящему. Никогда.
Голос его задрожал, и он прикусил язык. Вспомнилось, как недавно он показался мне мальчишкой.
Рапскаль прокашлялся.
– Моей драконице Хеби тоже было нелегко. Она никогда особенно не говорила с другими драконами или их хранителями. Когда она впервые подошла ко мне, она была маленькой и неуклюжей. Другие драконы презирали ее. Она даже не помнила своего настоящего имени – это я назвал ее Хеби. Но из всех драконов она первой научилась летать и первой сама убила дичь.
Генерал горделиво выпятил грудь, словно говорил о собственном ребенке. Потом заметил, что я смотрю на него, и резко кивнул.
– В комнату, – тихо проговорил я. – Мне нужно прилечь.
И это уже не было притворством.
– Конечно. Я с радостью отведу тебя.
Рапскаль похлопал по моей руке, лежащей у него на предплечье, и через это краткое прикосновение мне открылось о нем гораздо больше, чем хотелось. Мы пошли дальше – слишком быстро для меня, но я стиснул зубы, стараясь не отставать. Хорошо бы, если б, когда мы придем в наши покои, там был Лант. Погодите-ка… Когда это я начал рассчитывать, что он будет защищать меня?
Вот если бы рядом был Риддл…
– Так-то вот, – сказал Рапскаль таким тоном, будто подводил черту, и я понял, что многое прослушал, задумавшись. – Поэтому все, что Хеби вспоминает или видит во сне, – очень важно.
Наконец добрались до Гостеприимного дома. Внутри после яркого солнца на улицах казалось сумрачно. Двое Элдерлингов обернулись и уставились на нас, когда Рапскаль повел меня вверх по лестнице.
– Мы наверх, – весело сообщил он им.
Генерал оказался сильнее, чем выглядел.
– Большое спасибо за помощь, – сказал я, когда мы очутились у двери наших покоев.
Я надеялся, что Рапскаль там со мной и простится, но он зашел следом в комнату.
– Вот. Садись-ка к столу. Я скажу, чтобы принесли еды.
Выбора не было, пришлось повиноваться. Попытки не допускать в свой разум голоса Элдерлингов совершенно лишили меня сил. Притворившись, будто устраиваюсь на стуле, я украдкой проверил, что маленький нож, который дал мне Риддл, спрятан в потайных ножнах в ремне. При желании можно было достать его и, может быть, даже отрезать себе масла, если оно окажется мягким. Я попытался разозлиться, в надежде, что гнев придаст мне сил, но ощутил только страх и слабость в коленях. Показное дружелюбие Рапскаля не убедило меня. Похоже, нрав его переменчив. И при этом Рапскаль хитроумен. Похоже, только он один и догадался, что мы были не вполне честны с жителями Кельсингры. Так кто же передо мной: безжалостный военачальник, готовый на все ради защиты своей родины, или печальный юноша, переживающий из-за снов драконицы?
Коснувшись цветочного рисунка у двери, он сел со мной за стол.
– Как это получается? – спросил я, надеясь узнать о нем больше. – Что происходит, когда нажимаешь на этот цветок?
– Понятия не имею. Просто оно так устроено. Стоит нажать на него – и внизу в кухнях такой же цветок начинает светиться и гудеть. На каждую комнату – свой цветок. – Он пожал плечами, будто отметая мой вопрос. – Мы еще так многого не знаем. Например, мы всего шесть месяцев назад поняли, что эти помещения внизу задуманы как кухни. Там есть чаша, которая наполняется горячей или холодной водой. Но ни плит, ни печей. Довольно странная кухня получается. Хотя не то чтобы у моей матери была печь или хотя бы кухня, насколько я помню.
Генерал ненадолго замкнулся в угрюмом молчании. Теперь, когда гомон Силы на улицах не отвлекал меня, мне захотелось, чтобы он рассказал больше о том сне. Но прежде всего надо было как-то предупредить остальных, пока они не вернулись. Я не доверял этому Рапскалю нисколько. А вдруг он придумал этот сон, только чтобы пробраться в наши комнаты?
Трижды вдохнув и выдохнув, я спросил:
– Так твоей драконице приснился Клеррес?
Он подскочил и снова вспомнил обо мне:
– Клеррес, точно! Так она и сказала. Выходит, это правдивый сон, один из тех, что вызваны воспоминаниями ее предков-драконов!
– Ничего не понимаю. Воспоминания драконьих предков?
Рапскаль улыбнулся и подпер подбородок кулаком:
– Это уже ни для кого не секрет. Когда змея превращается в дракона, она выходит из кокона, уже зная все то, что знали ее предки-драконы. Знает, где охотиться, где вить гнездо, помнит имена других драконов в своем роду и события, которые они видели. Точнее, так должно быть. Но наши драконы слишком долго оставались морскими змеями и слишком рано вышли из коконов. У них сохранились только обрывки воспоминаний. Моя Хеби не помнит почти ничего из жизни своих предков. Но иногда во сне к ней приходят их воспоминания. Я надеюсь, что со временем она сумеет вспомнить больше.
Его глаза широко распахнулись и странно блеснули. Слезы? В глазах этого безжалостного человека?
Он заговорил снова, уже мягче, и в голосе его звучала боль.
– Я люблю ее такой, какая она есть. Всегда любил и всегда буду. Но для нее так много значит вернуть себе память предков. – Генерал посмотрел мне в глаза, и я понял, что вижу убитого горем родителя. – Может, я бессердечный, если тоже этого хочу? Если думаю, что она может стать лучше… Нет! Она и так слишком чудесная, ничто не может сделать ее лучше, чем есть! Так почему же я этого хочу? Неужели я не верю в нее?
Худшее, что может случиться с убийцей, – это ощутить общность с тем, кого ему предстоит отправить на тот свет. Но я сам столько раз задавал себе этот вопрос. Лежал без сна рядом с Молли и спрашивал себя: «Может, я чудовище, если хочу, чтобы моя дочь не отставала от других детей?» На мгновение показалось, будто наши с Рапскалем сердца истекают одной кровью. Потом Чейдова выучка шепнула мне: «Вот оно. Брешь в его броне».
Стоило подумать о том, как осуществить задуманное. А еще о Шуте. Нужно было узнать больше, и, возможно, этот мальчишка-генерал сможет дать мне необходимые сведения.
Я подался к нему, словно заслушавшись, и подпустил в голос фальшивой теплоты:
– Но как же удивительно, что ей приснились Слуги и Клеррес! Ведь ни ты, ни она никогда не были в этом далеком городе, верно?
Скормлю ему крохи сведений, чтобы посмотреть, не сболтнет ли он чего. Главное – держаться спокойно. Притворяться, будто это всего лишь светский визит, а не попытка оценить силу противника.
Моя уловка сработала. Его лицо осветилось радостью.
– Никогда! Так и в самом деле есть такое место, такие люди? Значит, это и впрямь не просто сон, а воспоминания предков!
Грудь Рапскаля вздымалась от восторга. Глаза, в которых всегда сквозила настороженность, вдруг широко распахнулись. Я чувствовал нечто, исходящее от него. Это была не Сила и не Дар. Причудливая смесь того и другого? Может, такова природа связи между хранителем и драконом? Тут я понял, что все это время он держал стены, а теперь опустил их, чтобы поделиться с Хеби радостным известием: ее сны – истинные воспоминания. Где-то в городе победно затрубил дракон. Мне послышалось или в ответ закаркала ворона?
Я заговорил, чтобы заставить его рассказать больше:
– Клеррес существует на самом деле, и Слуги тоже. Но боюсь, я должен сказать тебе еще кое-что. Мы держим путь в неизведанное.
– Чтобы отомстить, – негромко уточнил он.
– Чтобы отомстить, – подтвердил я.
Генерал наморщил лоб и на мгновение сделался больше похож на человека.
– Тогда, наверное, мы должны отправиться с вами. Потому что Хеби помнит, что это мрачное место и оно приносит горе. Она его и ненавидит, и боится.
Я мягко спросил:
– Что именно ей удалось вспомнить?
Он нахмурился:
– Подробностей немного. Измена и предательство. Преданное доверие. Драконы умерли. Точнее, их перебили. – Он глядел в стену, словно видел что-то далекое сквозь нее, и вдруг перевел взгляд на меня. – Для нее все как в тумане. И от этого еще страшнее.
– А другие драконы не смогут вспомнить того, что ей не удается?
Рапскаль покачал головой:
– Я ведь говорил. Все драконы Кельсингры вышли из коконов с обрывочными воспоминаниями.
Тинталья. И Айсфир. Я следил, чтобы на моем лице не дрогнул ни один мускул. Ни он, ни она не принадлежали к выводку драконов, обосновавшемуся в Кельсингре. Тинталья появилась на свет за несколько лет до них и долгое время считала, что осталась последней драконицей на свете. Наше знакомство с ней было до крайности неприятным. Она мучила Неттл, вторгаясь в ее сны и угрожая ей. И мне. А все ради того, чтобы мы откопали для нее Айсфира. Этот дракон древних времен добровольно вмерз в лед, когда решил, что остался последним в своем племени. Мы с Шутом освободили его и вернули в мир. Он должен помнить историю остальных драконов. Но насколько я знал Айсфира, вряд ли он что-то расскажет.
Генерал Рапскаль все говорил о своей драконице:
– Моя Хеби не такая, как другие драконы. Она всегда была маленькой, кто-то сказал бы, даже чахлой, и я до сих пор боюсь, что она никогда не вырастет такой большой, как они. Говорит она редко и почти исключительно со мной. И брачный полет ее не манит. – Помолчав, он продолжил: – Она моложе остальных – сначала была самой молодой змеей, а теперь самая молодая драконица. Мы думаем, что ее поколение было последним перед катастрофой, которая убила всех драконов. Когда-то, во времена, когда драконов было много, они откладывали яйца, а из яиц через год вылуплялись змеи и быстро уползали в море. Там они плавали и отъедались, следуя за косяками рыб. А когда вырастали, возвращались в реку Дождевых чащоб, поднимались по ее течению до пляжа возле нынешнего Трехога и там окукливались. Так было когда-то. У многих драконов сохранились воспоминания о том, как они помогали змеям слепить кокон. А на следующее лето драконы выходили из коконов сильными и здоровыми, способными летать и охотиться.
Он печально покачал головой:
– С нашими драконами все было не так. Они… заблудились. Они оставались змеями слишком долго, потому что случилась какая-то страшная беда, берег моря и река изменились так сильно, что они не могли найти пляжи для окукливания. Мы с Хеби думаем, что из-за этого несколько поколений змей так и остались в змеином облике. Застряли в море на гораздо более долгий срок, чем нужно.
Я кивнул. У меня появились кое-какие собственные мысли на этот счет, но было ясно, что сейчас нужно слушать. Пусть расскажет все, что знает. Нет нужды говорить ему, что мне известно намного больше благодаря двум старшим драконам.
– Хеби подозревает, что не все драконы погибли, когда рухнули города Элдерлингов. Айсфир-то уж точно выжил. – Его голос приобрел совсем уж мрачный тон. – Я об этом тоже размышлял. Можно подумать, будто Элдерлинги, жившие тут, в Кельсингре, умерли, когда все произошло. Но это не так. Я проследил воспоминания одного Элдерлинга до того самого дня, когда что-то, непонятно что, разрушило город и раскололо его. Его глазами я видел, как земля задрожала и Элдерлинги обратились в бегство. Но куда они бежали? Наверное, в другие места, отмеченные на карте в План-башне. – Он умолк и посмотрел на меня. Только сильнейшим усилием воли я не дрогнул, когда Рапскаль сказал: – Не знаю, как работала эта магия, только они бежали через стоячие камни. Такие же, как тот, возле которого мы впервые встретились.
– Бежали сквозь камни? – переспросил я, будто не веря своим ушам.
– Сквозь камни.
Я дышал медленно и ровно, глядя на него с интересом. После долгого молчания генерал заговорил снова:
– Я рос в невежестве, принц Фитц Чивэл. Но я не дурак. Этот город может рассказать свою историю. Все боятся затеряться в воспоминаниях, навеянных камнями, а я нарочно изучал их. И узнал многое. Но кое-что из того, что я узнал, вызвало только новые вопросы. Вот тебе разве не кажется странным, что одна-единственная катастрофа унесла жизни всех драконов и Элдерлингов на свете?
Он обращался уже не столько ко мне, сколько к себе самому. Я был только рад – пусть говорит.
– Некоторые поселения Элдерлингов были разрушены. Это нам точно известно. Трехог долгое время вел раскопки погребенного под землей города. Возможно, и остальные города пали. Но люди-то не вымерли, и попугаи тоже, и обезьяны. Так как же вышло, что все до единого Элдерлинги и драконы исчезли? Было бы понятно, если бы их просто стало намного меньше. Но чтобы они полностью вымерли? Это странно. Я видел, что, когда город стал рушиться, многие бежали. Что стало с ними? И что стало с драконами, которых не было здесь, когда город рухнул?
Рапскаль почесал чешуйчатый подбородок. Когти у него переливались всеми цветами радуги, и когда они касались чешуи – раздавался металлический скрежет. Генерал поднял на меня глаза:
– Хеби помнит измену и предательство. Землетрясение – это коварство природы, но предательством его не назовешь. И я сомневаюсь, что Элдерлинги предали своих драконов. Так чью же измену она помнит?
Я спросил наудачу:
– А что на это говорит Айсфир?
Он презрительно фыркнул:
– Айсфир? Ничего. От этого задиры никакого прока ни драконам, ни людям. Он никогда не говорит с нами. Если у Тинтальи нет выбора, она приводит его с собой, все-таки он ее самец. Но он уже доказал, что недостоин ее. Мы редко видим его в Кельсингре. Но я слышал песни менестрелей о том, как Айсфира освободили изо льда. Злая женщина с бледной кожей пыталась убить его. Белая Пророчица, так она себя звала. И вот что мне думается: если кто-то перебил всех Элдерлингов и драконов, разве он не захотел бы убить и Айсфира?
Выходит, история об Айсфире и Бледной Женщине дошла уже и до Кельсингры. Тогда меня звали Том Баджерлок, и мало кто из менестрелей прознал о том, какую роль я сыграл в падении Бледной Женщины. Но Рапскаль прав. У Айсфира есть причины ненавидеть Бледную Женщину и, возможно, Слуг. Нельзя ли как-то пробудить эту ненависть и убедить его помочь мне в моем отмщении? Нет, вряд ли. Если он сам не бросился мстить за причиненное ему зло, вряд ли он станет мстить за зло, причиненное людям.
Я увел разговор прочь от Айсфира:
– Я не совсем понимаю тебя. Получается, в Кельсингре одни драконы старше других? Но я слышал, что все драконы вышли из коконов в один и тот же день.
Он снисходительно улыбнулся:
– Вы, чужеземцы, многого о наших драконах не понимаете. Драконы спариваются, самка откладывает яйцо, змея строит кокон – все это происходит не сразу, у людей может смениться поколение, а то и несколько. А если у морских змей выдается голодный год или бури уносят их далеко от родных берегов, может потребоваться еще больше времени, чтобы они вернулись и окуклились. Все змеи, которых Тинталья привела к берегу окукливания, выжили, когда разразилось неведомое бедствие в прошлом, но некоторые из них пробыли в море на много лет дольше, чем другие. Они оставались змеями с тех пор, как исчезли драконы, а когда драконы покинули этот мир, никто не знает. Мы с Хеби думаем, что она – младшая из всех змей, кто достиг реки Дождевых чащоб. Пусть у нее сохранилось мало воспоминаний предков, зато она помнит время перед самым исчезновением драконов.
Настало время задать самый важный вопрос:
– А Хеби помнит что-нибудь такое о Клерресе и Слугах, что пригодилось бы мне и помогло их уничтожить?
Он печально покачал головой:
– Она их ненавидит, но и боится тоже, а я не знаю больше ничего такого, чего бы она боялась. Она мечется, не знает, чего хочет. То требует, чтобы я призвал всех наших драконов на помощь в твоем деле, то говорит, что нам нельзя и близко подходить к этому месту. Если во сне к ней придет ясное воспоминание, может, она и решит сама отправиться туда и отомстить. – Рапскаль пожал плечами. – Но если это воспоминание слишком напугает ее, она может заречься приближаться к Клерресу.
Генерал резко встал, и я невольно отодвинулся назад вместе со стулом и весь напрягся. Рапскаль печально улыбнулся. Я и сам не коротышка, но даже если бы встал в полный рост, этот человек возвышался бы надо мной.
Однако он заговорил с почтительностью:
– Даже если моя драконица пока что не может собраться с духом, чтобы отомстить за свой род этим Слугам, я хочу перебить их сам. Ради нее. – Рапскаль взглянул мне прямо в глаза. – Я не стану извиняться за то, как обошелся с вами, когда вы явились в город. У меня были причины для подозрений, и я до сих пор не до конца верю в вашу историю. Никто не видел, как вы спускались с гор в Кельсингру. И вещей у вас слишком мало, чтобы вы могли их долго нести. Никто из вас не выглядел как путешественник, проделавший долгий путь по безлюдным местам. Я не мог не насторожиться. Мне казалось, только Старшие древних времен умели пользоваться стоячими камнями, чтобы попадать из одного места в другое.
Он умолк. Я не отвел взгляда, но и не сказал ничего. В его отливающих металлом глазах блеснул гнев.
– Ну хорошо. Не хочешь говорить, и ладно. Я разыскал тебя не потому, что сам хотел поговорить, а только ради Хеби. Она хотела, чтобы я помог вам. И поэтому, вопреки тому, что сам считаю правильным, по ее просьбе я дам вам это. Мне остается лишь положиться на то, что вы будете хранить этот дар в тайне от людей, Старших и драконов, пока не окажетесь очень далеко от Кельсингры. Не могу представить, зачем это вам. Коснувшись драконьего Серебра, леди Янтарь окунула пальцы в собственную смерть, а дотронувшись до тебя, передала ее и тебе. Я не завидую ни тебе, ни ей. Но желаю вам осуществить задуманное, прежде чем смерть доберется до вас.
С этими словами он потянулся к своему камзолу. Мои пальцы нащупали рукоять ножа, подаренного Риддлом, но то, что Рапскаль достал из-за пазухи, не было похоже на оружие в обычном понимании. Это была толстая трубка, и сначала я решил, что она выкована из металла, но потом заметил переливы Серебра внутри.
– До наших времен сохранилось не так много сосудов, которые использовали в своей работе мастера Серебра. Стекло очень толстое, стеклянная пробка тщательно притерта. И все-таки обращайтесь с ним крайне осторожно.
– Стеклянный сосуд, наполненный Серебром? Но зачем ты мне его показываешь?
Рапскаль положил трубку на стол; та покатилась, и он осторожно остановил ее. В толщину она была как рукоятка весла и удобно ложилась в руку. Генерал снова порылся за пазухой, достал второй такой же сосуд и положил рядом с первым. Стеклянные стенки тихо звякнули, соприкоснувшись; Серебро внутри закружилось, будто жир в кастрюле супа, который перемешали.
– Показываю? Нет. Я даю его тебе. После того что рассказала мне Хеби, я понял, что леди Янтарь задумала использовать Серебро против Слуг. Так что держи. Пусть оно будет вам оружием. Или источником магии. В общем, используйте как хотите. Это от Хеби, она дает его вам по доброй воле, потому что только дракон может поделиться Серебром.
В дверь постучали. Рапскаль схватил сосуды и сунул мне.
– Спрячь! – резко велел он.
Растерявшись от неожиданности, я подхватил сосуды и взял поудобнее. Они оказались теплые и гораздо тяжелее, чем я ожидал. Прятать мне их было особенно некуда, так что я просто сунул их за пазуху рубашки и сложил руки на груди, чтобы не было видно, как они выпирают. Тем временем Рапскаль подошел к двери и открыл ее.
– А… Это тебе принесли еду, – сказал он, пропуская в комнату слугу с подносом.
Тот потрясенно вытаращился на генерала, поспешил к столу и принялся расставлять блюда передо мной. Его лоб был покрыт чешуей, и скулы тоже. Губы были тонкие и жесткие, как у рыбы, а когда он чуть приоткрыл рот, я разглядел у него во рту плоский серый язык. И его глаза двигались как-то странно, когда он посмотрел на меня. Я отвел взгляд, прочитав в них безмолвную мольбу. Мне хотелось попросить у него прощения за то, что не могу помочь ему, но я боялся даже начинать этот разговор. Сгорая со стыда, я лишь тихо поблагодарил слугу. Он молча кивнул и направился к двери, скользнув взглядом по Рапскалю. Скоро о моем госте станет известно в кухнях, а уж оттуда новость разлетится, как это бывает со всеми сплетнями.
– Поешь со мной? – спросил я Рапскаля.
Он покачал головой:
– Нет. Думаю, через несколько минут в эту дверь ворвется один или несколько твоих спутников, чтобы убедиться, что я не причинил тебе вреда. А жаль. Я так хотел узнать, как вы ходите сквозь стоячие камни. И почему, по словам Хеби, от тебя пахнет так, будто ты в родстве с драконом, но она этого дракона не знает. Думаю, и мне есть что рассказать интересного для тебя. – Генерал тяжело вздохнул. – Мы многое теряем из-за того, что не верим друг другу. Прощай, принц Фитц Чивэл Видящий. Надеюсь, союз в делах торговли и магии, который ты предложил заключить, сложится во благо. Надеюсь, это не приведет к войне.
И с этими зловещими словами он ушел.
Едва за ним закрылась дверь, я встал, чтобы сложить сосуды с Серебром в свой заплечный мешок. Задумчиво взвесил каждый в руке, постучал пальцем по стеклянной стенке, посмотрел, как клубится внутри Серебро. Тщательно изучил обе пробки. Они сидели очень туго и на ощупь казались липкими, словно их обмакнули в смолу для пущей надежности. Засунув каждый сосуд в толстый носок, я подогнул края, положил оба носка в теплую шерстяную шапку и спрятал на самое дно мешка. Стекло выглядело толстым и прочным, но я не хотел рисковать. Я собирался в точности последовать наказу Рапскаля: не говорить никому об этом подарке. Никому, и в последнюю очередь – Шуту. Неизвестно, зачем Янтарь понадобилось Серебро. Пока она не соизволит поделиться своими замыслами, я не позволю ей им распоряжаться. Меня насторожило то, что она посеребрила свои пальцы, и до сих пор было не ясно, как относиться к тому, что на моем запястье вновь появились серебряные отпечатки. Я вздохнул. Это ведь разумное решение, так почему же чувствую себя таким виноватым? Даже хуже. Предателем и обманщиком.

* * *

Остальные гурьбой влетели в комнаты ближе к вечеру и засыпали меня рассказами о городе. Они побывали в старом саду, где когда-то выращивали деревья. Те давно погибли, но сохранились статуи, медленно изменявшие позы, и фонтан, в журчании которого слышались радостные голоса детей. Лант и Спарк заметили тени Элдерлингов, скользившие среди призрачных зеленых деревьев и лоз. Янтарь кивала, когда они рассказывали об этом, а вот Персивиранс дулся.
– Почему я ничего не вижу и не слышу? – сердито спросил он. – Даже Янтарь слышит их шепот. А когда мимо пролетают драконы, все говорят, будто понимают, о чем они трубят друг другу – в основном, ругаются и отстаивают свои охотничьи угодья. Но я слышу только рев – похоже на то, как ревут лоси, когда у них гон. – Его голос звучал возмущенно, почти зло.
– Мне жаль, что ты не видишь и не слышишь того, что видим и слышим мы, – тихо промолвила Спарк.
– Но почему я не могу? – спросил Пер у меня.
– Точно не знаю. Но мне кажется, это дается или не дается человеку от рождения. У кого-то есть природное сродство с магией, будь то Сила или Дар. Если так, они могу развить в себе способность управлять ею. Это как овчарки от рождения знают, как гуртовать овец, а гончие умеют идти по следу даже прежде, чем их обучат охотиться.
– Но собаку можно научить пасти или охотиться, даже если она не той породы. А вы не могли бы научить меня видеть и слышать то же, что и остальные?
– Боюсь, что нет.
Пер покосился на Спарк, и мне померещилось в этом взгляде то ли соперничество, то ли просто желание ощутить то же, что и она.
Лант тихо сказал:
– Я вижу и слышу гораздо меньше, чем остальные.
– Но я-то не улавливаю вообще ничего! – выпалил мальчишка.
– Возможно, это не недостаток, а благословение. Считай, что у тебя есть броня против магии. Это благодаря ей ты сумел противостоять побуждению присоединиться к остальным на подъездной дороге в ту ночь, когда на Ивовый Лес напали. Это благодаря ей ты сумел помочь Би как можно дольше прятаться и попытаться сбежать. Твоя невосприимчивость к Силе и магии Кельсингры – не только слабость, но и защита.
Я надеялся этим утешить парня, но напрасно.
– Толку-то от этого! – буркнул он с несчастным видом. – Они все равно похитили у меня Би и сжили ее со свету.
От таких слов мы все упали духом и замкнулись в унылом молчании. Вся радость от прогулки по волшебному городу испарилась от зловонного дыхания истинной причины, которая привела нас сюда.
– Сегодня меня зашел проведать генерал Рапскаль, – сказал я, уронив слова, словно камни в тихий омут.
– Чего он хотел? – спросила Янтарь. – Он угрожал тебе?
– Вовсе нет. Он сказал, что пришел пожелать успеха в нашей миссии, чтобы мы сумели осуществить свою месть. И еще сообщил, что его драконица Хеби видела во сне Слуг. И Клеррес. – И я коротко пересказал им наш разговор с Рапскалем.
Мой рассказ был встречен долгим задумчивым молчанием. Нарушил его Пер:
– И что все это значит?
– Рапскаль подозревает, что некогда на драконов обрушилось какое-то страшное бедствие. Он думает, что Хеби ненавидит Слуг за то, что они каким-то образом уничтожили оставшихся драконов. Или убили столько драконов, сколько смогли.
Лицо леди Янтарь расслабилось, и на нем проступили черты Шута. Голосом Шута мой друг прошептал:
– Это многое объясняет! Если Слуги предвидели бедствие, которое случилось с драконами и Элдерлингами, они могли ухудшить его последствия. Если они хотели извести всех драконов в мире и преуспели, они могли предсказать, что мы попытаемся вернуть их в мир. И тогда они создали Бледную Женщину, заперли меня в Клерресе, а ее отправили на мое место. Чтобы драконы никогда не смогли вернуться. – Он уставился в пустоту, погрузившись в воспоминания о наших свершениях. – Все сходится, Фитц. – Тут его лицо осветилось странной улыбкой. – Но у них ничего не вышло. Мы все-таки помогли драконам вернуться.
У меня волосы встали дыбом, по спине пробежал холодок. Как далеко в будущее простираются замыслы Слуг? Как-то раз Шут намекнул, что они могли использовать его, чтобы выманить меня из Ивового Леса и похитить Би. А что, если сны и знамения уже предупредили их, что мы идем? Какие еще препятствия они смогут воздвигнуть на нашем пути, чем попытаются отвлечь от цели? Я попытался подавить свои страхи.
– Но мы так и не знаем, зачем им понадобилось уничтожать драконов.
Шут бросил на меня такой знакомый насмешливый взгляд.
– Я сказал, что это объясняет многое, но не сказал, что все. Слуги очень давно играют с миром и жизнями его обитателей. И единственная их цель в этой игре – собственное процветание. Хотел бы я поговорить с этой Хеби, вдруг она еще что-нибудь сумеет припомнить.
– Не думаю, что это разумно. Мне кажется, нам всем лучше избегать генерала Рапскаля. Какой-то он… непредсказуемый. Сегодня он держался вежливо, даже дружески. Но я все равно ему не доверяю. Он прямо заявил мне, что не верит нашему рассказу о том, как мы пришли сюда, равно как и о том, откуда у тебя Серебро на пальцах. Он всерьез подозревает, что мы воспользовались столпами. Он мельком видел тебя у драконьего колодца в ту ночь, когда ты окунул пальцы в Серебро, Шут. Нам всем лучше держаться от него подальше.
Он долго молчал, потом его черты сложились в лицо леди Янтарь.
– Пожалуй, это более мудрый путь. И ты сказал, Хеби говорит только с ним? Как думаешь, другие драконы могут что-то вспомнить о Слугах?
– Сомневаюсь. Но почем знать? – Я немного поразмыслил над этим. – Айсфир точно знает, что произошло. Какая бы судьба ни постигла остальных драконов, он избежал ее и по собственной воле заточил себя во льду. Он должен помнить те времена. Должен знать, причастны ли Слуги к вымиранию драконов. Думаю, он мог рассказать об этом Тинталье.
– Но его здесь нет. Многие драконы на зиму улетели в теплые земли. Некоторые покинули эти края еще два или даже три года назад. Я слышал, что Айсфир улетел и не вернулся.
У меня внутри все похолодело. Изо всех сила стараясь, чтобы на моем лице ничего не отразилось, я спросил:
– Шут… Леди Янтарь… А какая погода обычно стоит на Белом острове? И на землях вокруг?
Она обратила на меня невидящий взгляд:
– Там всегда тепло. Я не знала, что такое зима, пока не отправилась на север, в Шесть Герцогств. – Янтарь улыбнулась, лицо ее преобразилось в лицо Шута. – Там очень красиво, Фитц. Не только на самом Белом острове, не только в Клерресе. И на других островах, и на большой земле. Это ласковый край, гораздо более дружелюбный, чем любой из тех, где тебе доводилось бывать. Нет, конечно, Бакк тоже красив, собственной дикой красотой. Это суровая земля, и ее народ растет крепким, как ее скалы. Моя родина – дело другое. Мягкие пологие холмы, широкие речные долины, стада коров и отары овец. И коровы не такие тощие и поджарые, как ваши, а тучные, с широкими полумесяцами рогов и черными носами, ростом в холке со взрослого человека. Это богатая и нетребовательная земля, Фитц. Дальше от моря есть озера с золотыми песчаными берегами, кишащие рыбой, и пышущие паром источники в лесистых холмах. – Он вздохнул и надолго задумался, возможно погрузившись в воспоминания детства. Потом вдруг вернулась Янтарь и, склонив голову к плечу, спросила меня: – Думаешь, это туда улетают драконы, когда здесь наступает зима и все замерзает? Или, по крайней мере, улетали когда-то?
Я представил пологие тучные пастбища и жирных коров, в панике убегающих от драконов.
– Это объяснило бы, почему Слуги решили их извести. Драконам не обрадовались в Шести Герцогствах. Возможно, Слуги сочли их хуже, чем просто неудобством.
Известно ли Слугам, как убить дракона? Не выйдет ли так, что некоторые драконы уже никогда не вернутся в Кельсингру?
– Дай мне подумать об этом. Надо вспомнить все то немногое, что я знаю о пророческих снах с упоминанием драконов. – Янтарь нахмурилась, и уже Шут добавил: – И почему мне раньше не пришло в голову, как это странно, что пророчеств о драконах так мало? И почему совсем нет снов-пророчеств о расцвете и гибели драконов? Или пророки их нарочно скрывали?
«Скрывали», – подумал я. Как Шут прятал собственные воспоминания о Клерресе. Мне придется сорвать покровы с обеих тайн. В голове у меня стал вырисовываться план, как постепенно сделать это.

Глава 6
Разоблачения

Впервые я увидел сон о Разрушителе еще на Аслевджале. Изменяющий Любимого вернулся во второй раз. Думаю, его присутствие и заставило меня увидеть вещий сон, более того, увидеть Разрушителя. В том сне Разрушитель был кулаком, сжимающим пламя. Пальцы разжались, и пламя взметнулось высоко, но, вместо того чтобы осветить все вокруг, оно распространило тьму. И все, что я знал, оказалось разрушено. 
К тому времени я уже так давно не видел снов, что решил, будто напрасно придаю значение этому видению. Я ведь только что выполнил все задуманное. Так почему же столь мрачный сон явился мне в минуты моего торжества? Тем не менее это заставило меня сказать Белому Пророку и его Изменяющему, что им пришло время расстаться. По крайней мере один из них согласился, что в моих словах содержится истина, но я видел, что им не хватает воли сделать необходимое. И тогда я сам позаботился о том, чтобы разлучить их. 
Из записей Прилкопа Черного

Выздоровление шло медленнее, чем после любой раны, полученной за десятки лет. По-видимому, давнишнее исцеление Силой не могло помочь мне восстановиться после того, как Сила же опустошила меня. Сосредоточиться было трудно, я быстро уставал. Послеобеденная встреча с генералом Рапскалем обошлась мне дорого. Даже в так называемом тихом доме я чувствовал, как поток Силы бурлит и поет вокруг. Но работу никто не отменял. Сведения необходимо собрать, невзирая на препоны. И на страшную усталость.
Той ночью я послал Персивиранса в кухню попросить для меня бренди и бокал. Он вернулся с бутылкой бренди из Песчаных пределов.
– Кэрот из Дождевых чащоб очень страдает от толстой чешуи на лице и руках, – сообщил Пер, расставляя на столе бутылку и два бокала. – Он сказал, что вы заслуживаете только самого лучшего, и попросил меня замолвить за него словечко перед вами.
Я вздохнул. Как бы решительно я ни отказывался попытаться вылечить кого-то еще, люди, страдающие от вызванных драконами изменений, все равно пытались подольститься ко мне. Понимающе пожав плечами, Пер оставил меня одного в комнате и отправился спать.
Янтарь вернулась после позднего ужина с Малтой и застала меня на кровати с бутылкой на столике и бокалом в руке. Я осушил последние капли и поприветствовал ее.
– Как вечер? Удался?
– Вполне. Хотя узнала я немного. Айсфир не показывался уже несколько месяцев. Малта не помнит точно, когда он улетел. Все знают, что Хеби говорит только с Рапскалем, и Малта слышала, что Рапскаль навещал тебя. Она за тебя беспокоилась.
– Надеюсь, ты сказала ей, что со мной все хорошо. Хотя, если начистоту, напрасно я вообще явился в Кельсингру. Поток Силы тут такой мощный, что кажется, будто меня несет могучая река, полная порогов и камней. Может, это потому, что меня учили чувствовать и использовать ее, а может, потому, что тут так много Серебра. Возможно, я каким-то образом сделался уязвимым для Силы, когда открылся ей, чтобы лечить всех этих людей, и позволил течь сквозь меня беспрепятственно. – Я приподнял бутылку. – Будешь?
– Что это? – Она принюхалась. – Бренди из Песчаных пределов?
– Он самый.
– Тогда буду. Нельзя же позволить тебе пить в одиночку.
Я сбросил сапоги, постаравшись, чтобы они шумно упали на пол, налил себе бренди, нарочно звякнув горлышком бутылки о край бокала, лег на спину и стал смотреть в сумеречный потолок. На темно-синем небе мерцали звезды. Но не только они одни освещали комнату. Стены превратились в лесной пейзаж. Белые цветы на деревьях тоже светились.
Я заговорил, обращаясь к звездам:
– В этом городе течет столько Силы, а я боюсь ее использовать.
Янтарь сбросила юбки и стерла краску с лица. Когда я почувствовал, как кто-то сел рядом со мной на кровать, оказалось, что это уже Шут, в простых штанах и рубахе. Он прихватил бокал со стола.
– Ты до сих пор не решаешься помочь никому из запятнанных драконьим влиянием? Даже тем, чьи увечья невелики? Скажем, просто чешуя на веках?
Стукнув легонько горлышком бутылки о край чашки, чтобы предупредить его, я налил ему бренди.
– Знаю, о ком ты. Этот человек уже дважды приходил просить меня. Сначала умолял, потом сулил деньги. Шут, я боюсь. Я как будто сижу в осаде, а мои стены штурмует Сила. Если я открою ей ворота, мне конец.
Я приподнялся и сел в постели. Шут сделал два больших глотка, чтобы не расплескать бренди, и уселся рядом со мной. Я поставил бутылку между нами.
– И связаться с Неттл или Дьютифулом ты тоже не можешь?
Он откинулся на подушки рядом со мной, держа бокал обеими руками.
– Я боюсь. Ну вот представь, что у тебя в сапоге хлюпает вода. Ты ведь не будешь ковырять дырку в подошве, чтобы слить ее, верно? Иначе туда может хлынуть целый океан.
Шут не ответил. Я поерзал в постели, устраиваясь удобнее, и добавил:
– Какая жалось, что ты не видишь, – эта комната такая красивая! Сейчас ночь, на потолке сияют звезды, а стены превратились в сумеречный лес. – Я поколебался, раздумывая, как бы вывести разговор в нужное русло. Вперед! – Я смотрю на это, и у меня сердце кровью обливается из-за Аслевджала. Солдаты Бледной Женщины уничтожили там столько прекрасного. Если бы можно было полюбоваться теми залами в их первозданном виде…
Он долго молчал. Потом проронил:
– Прилкоп много рассказывал о том, каким был Аслевджал до ее вторжения.
– Выходит, он поселился там еще до нее?
– О, задолго до нее. Он же очень старый… был. – Последнее слово Шут произнес с ужасом.
– Сколько же лет ему было?
Шут тихонько хихикнул:
– Он был по-настоящему древним, Фитц. Он уже жил на Аслевджале, когда Айсфир прилетел туда, чтобы похоронить себя. Прилкопа потрясло, что дракон решил сотворить такое над собой, однако он не отважился мешать ему. Айсфир был одержим мыслью, что он должен вмерзнуть в лед и так умереть. Остров уже был покрыт ледником, когда Прилкоп приплыл туда. Иногда на Аслевджал еще заглядывали Элдерлинги, но вскоре перестали.
– Разве человек может жить так долго? – поразился я.
– Он был истинным Белым, Фитц. К тому времени, когда я родился, такой древней и чистой Белой крови уже не осталось. Белые живут долго, и их ужасно трудно убить. Нужно очень потрудиться, чтобы убить Белого или необратимо покалечить его. Как потрудилась надо мной Бледная. – Он с шумом отхлебнул из бокала, потом наклонил его и сделал хороший глоток. – То, что они сделали со мной в Клерресе… Ты бы этого не пережил, Фитц. Ни один человек бы не пережил. Но они знали свое дело и всегда вовремя останавливались, чтобы не зайти слишком далеко. Как бы я ни мечтал, чтобы они не рассчитали усилий.
Вот разговор и свернул в нужную мне сторону, да не тем руслом, каким мне хотелось его вывести. Я и без того чувствовал напряжение Шута.
– А куда подевалась бутылка?
– Вот она.
Шут нашарил бренди у себя под боком и передал мне. Я плеснул немного себе и наполнил бокал Шута.
Он поморщился, отряхивая капли с пальцев, потом отпил достаточно, чтобы бренди не расплескался из чашки. Мы помолчали какое-то время. Я прислушивался к его дыханию, отмечая, как оно становится глубже и медленнее.
Лежа рядом со мной в темноте, Шут поставил бокал себе на грудь и поднял руку в перчатке. Он осторожно стянул перчатку, обнажив посеребренные пальцы, и повертел кисть перед собой так и эдак.
– Ты видишь их? – из любопытства спросил я.
– Не так, как ты. Но я их чувствую.
– Не болит? Тимара сказала – это убьет тебя, а Спарк говорит, что Тимара – одна из немногих Элдерлингов, кому позволено работать с Серебром, и знает о нем больше всех. Хотя ей пока не удалось овладеть искусством древних Элдерлингов.
– Правда? Не слышал об этом.
– Она пытается черпать сведения в воспоминаниях, сохранившихся в городе. Но прислушиваться к ним слишком долго – дело опасное. Лант слышит шепот города. Спарк слышит его пение. Я предупредил их, чтобы не вздумали намеренно искать места, где хранятся воспоминания. – Я вздохнул. – Но уверен, они по меньшей мере попробовали кое-что из того, что здесь есть.
– О да! Спарк рассказывала, что некоторое юные служанки все свободное время балуются любовными воспоминаниями одной Старшей, которая запечатлела их в своей статуе. Малта и Рэйн этого не одобряют, и правильно делают. В старые времена до меня доходили слухи о семействе Хупрус: отец Рэйна проводил слишком много времени в погребенном городе среди таких воспоминаний. Это свело его в могилу. Точнее, он стал так одержим ими, что перестал заботиться о себе, и жизнь покинула его тело. Здесь это называют «утонуть в воспоминаниях». – Он отпил еще.
– А мы зовем это «утонуть в Силе». Август Видящий, – произнес я имя давно умершего родича.
– И Верити, хотя он выбрал куда более впечатляющий путь. Он не стал тонуть в чужих воспоминаниях, а погрузился в каменного дракона, забрав собственные воспоминания с собой.
Я помолчал, обдумывая его слова. Потом поднес было бокал ко рту, но пить не стал, а сказал:
– Одна колдунья как-то сказала мне, что вся магия взаимосвязана. Что она как замкнутое кольцо и одним людям от природы достается одна дуга этого кольца, другим – другая. У меня есть Сила и Дар, но я не могу видеть будущее в хрустальном шаре. А вот Чейд это умеет, точнее, умел. Кажется. Он никогда напрямую не признавался в этом мне. Джинна умела делать амулеты, но презирала мой Дар, считая его грязной магией. – (Он вертел в воздухе посеребренными пальцами.) – Шут… Зачем тебе понадобилось покрывать Серебром свою руку? И зачем ты просил еще Серебра?
Он вздохнул. Другой рукой встряхнул и расправил перчатку, прежде чем аккуратно вдеть в нее пальцы. Потом взял бокал в обе ладони.
– Чтобы у меня была магия, Фитц. Чтобы было проще пользоваться столпами Силы. Чтобы снова придавать форму дереву, как я делал раньше. Чтобы уметь постигать людей и вещи одним прикосновением, как я умел когда-то. – Шут набрал полную грудь воздуха и выдохнул. – Когда они искалечили меня… Когда срезали кожу с руки… – Он умолк. Потом медленно отпил бренди и проговорил так, будто ему все равно: – Мне не хватало магии у меня на пальцах. Я скучал по ней. Хотел вернуть.
– Тимара сказала, что это убьет тебя.
– Серебро медленно убивало Верити и Кеттл. Они знали это и спешили закончить дракона, пока в них оставалась жизнь…
– Но ты много лет жил с Серебром на кончиках пальцев.
– …Точно так же как их следы на твоем запястье не убили тебя. И Малту не убило то, что я коснулся ее шеи.
– Почему?
Он нахмурился, глядя в свой бокал, потом отпил, чтобы уж точно не расплескать, и повернулся на бок, лицом ко мне:
– Не знаю. Может быть, потому, что я не вполне человек. Может быть, из-за Белой крови в моих жилах. Может быть, потому, что тебя учили управлять Силой. Может быть, потому, что тебя, как и Малту, Серебро едва коснулось. Или, может быть, преображенная Тинтальей, Малта стала неуязвимой к нему. – Шут улыбнулся. – А может быть, потому, что в тебе есть нечто от дракона. Кровь Элдерлингов прошлого. Я подозреваю, что кровь Элдерлингов смешалась с кровью Видящих еще в те времена, когда Тейкер Завоеватель высадился на берегу, позже ставшем герцогством Бакк. Пусть стены Оленьего замка и не пропитаны Силой так, как пропитана ею Кельсингра, мы оба знаем, что Сила живет в нем – в столпах и в самых старых камнях замков. Возможно, она не вредит тебе, потому что ты вырос среди нее, а может быть, потому, что ты таким родился. – Шут покачал головой, когда кровать под ним сделалась слишком мягкой. – Мы не знаем. Но я думаю, это, – он потер друг о друга пальцы в перчатке, – очень пригодится мне в Клерресе.
– А зачем тебе потребовалось наполнить Серебром два флакона?
– Если честно, это не для меня, а для одного друга. Я хотел немного улучшить его жизнь. И возможно, добиться его расположения.
Я добавил чуть-чуть бренди себе и заново наполнил его бокал. Мы выпили.
– Что за друг? Я его знаю?
Он от души рассмеялся. В последнее время мне так редко доводилось слышать этот смех, что я невольно улыбнулся, хоть и не понял, что так развеселило Шута.
– Нет, пока не знаешь. Но непременно узнаешь. – Он обратил ко мне свои бледно-золотые глаза, и у меня появилось чувство, что Шут по-настоящему видит меня. – И возможно, тебе предстоит обнаружить, что у вас с ним много общего. – И снова рассмеялся, немного развязно.
Я не стал больше ничего спрашивать: все равно Шут не ответил бы на прямой вопрос. Но тут он удивил меня, спросив сам:
– А ты никогда не задумывался об этом? Чтобы добавить немного Силы своим пальцам?
– Нет.
Я вспомнил Верити с руками в Серебре по локоть, как он не мог дотронуться до своей жены или обнять ее. Или как, ощутив случайное прикосновение папоротника или листа дерева, на миг против воли забывал обо всем, полностью проникнувшись этим ощущением.
– Нет. По-моему, у меня и так хватает сложностей из-за Силы. Ни к чему делать себя еще уязвимее.
– Но ты жил с отпечатками моих пальцев много лет. И очень обиделся, когда я забрал их.
– Верно. Мне было жаль потерять связь с тобой, которую они давали. – Я отпил немного бренди. – Но как ты сумел забрать их? Как тебе удалось призвать Силу обратно?
– Да как-то взял и забрал. Вот ты мог бы описать, каким образом ты связываешься с Неттл?
– Я бы мог, но ты не поймешь. Для этого надо владеть Силой.
– Вот именно.
Между нами снова повисло молчание. Я укрепил свои стены, и бормотание города сошло на еле слышный шепот, а потом и вовсе сменилось благословенной тишиной. На миг ко мне пришло ощущение умиротворения… и тут меня начали одолевать упреки совести. Да какое у меня есть право почивать в мире, когда я так подвел Би?
– Хочешь, чтобы я их забрал?
– Что?..
– Следы моих пальцев. Хочешь, я заберу их назад?
Я немного подумал. Хочу ли я?..
– Я и в прошлый раз не хотел, чтобы ты забирал их. А теперь?.. Я боюсь, что, если ты прикоснешься к моему запястью, нас обоих унесет течение. Шут, я ведь говорил, что магия будто осаждает меня. Ощутив всю мощь Силы, я стал очень осторожным. Я вспомнил Чейда в последние месяцы, то, как его разум будто крошился. А вдруг такое случится со мной? Вдруг я начну все забывать, не смогу больше держать свои мысли в порядке? Я не могу такого допустить. Мне нельзя забывать о своей миссии. – Я отхлебнул бренди. – У нас… у меня есть дело, и я должен его сделать.
Шут ничего не ответил. Я продолжал смотреть в потолок, но краем глаза подмечал, как он допивает бокал. Он налил себе еще из протянутой мною бутылки. Что ж, пожалуй, пора…
– Расскажи мне о Клерресе. Про остров, про город, про школу. Как мы попадем туда?
– Ну, мне-то попасть туда труда не составит. Едва я покажусь поблизости под личиной, сквозь которую они сумеют узнать меня, как они тут же поспешат вернуть меня обратно и закончить начатое. – Он попытался засмеяться, но внезапно умолк.
Возможно, Шут сам напугал себя. Надо срочно перевести разговор на что-то другое…
– Ты пахнешь, как она.
– Что?
– Ты пахнешь, как Янтарь. Это немного действует на нервы.
– Как Янтарь? – Он поднес запястье к носу и принюхался. – Запах розового масла уже почти выветрился. Как ты умудрился его учуять?
– Наверное, дело в том, что я по-прежнему отчасти волк. И еще благовония особенно заметны, потому что сам ты никак не пахнешь. Нет, если ты давно не мылся, я чувствую запах грязи на твоей коже и одежде. Но собственного запаха у тебя нет. Ночной Волк иногда звал тебя Лишенным Запаха. Он считал, что это очень странно.
– А я и забыл. Ночной Волк…
– Да, Ночной Волк… За друзей, которых с нами давно уж нет! – Я поднял бокал и осушил его.
Шут сделал то же. Я быстро снова наполнил его сосуд и звякнул бутылкой о край собственного.
Мы помолчали, вспоминая моего волка, но это была уже совсем другая тишина. Потом Шут прокашлялся и заговорил голосом Федврена, рассказывающего об истории Бакка:
– Далеко на юге, за морем и к востоку, лежит земля, откуда я родом. Я родился в небольшой семье, жившей фермерством. Почва на наших полях была доброй, наша река редко пересыхала. Мы разводили овец и гусей. Моя мать пряла шерсть, мои родители красили пряжу, мои отцы ткали из нее. Это было так давно, что кажется волшебной сказкой. Когда я родился, моя мать была уже немолода. Рос я медленно, совсем как Би. Но они берегли меня, и я жил с ними много лет. Они были уже старыми, когда отвезли меня к Слугам в Клеррес. Возможно, они решили, что уже слишком стары, чтобы обо мне заботиться. Они сказали мне, что я должен стать тем, кем мне на роду написано, и опасались, что и так продержали меня при себе слишком долго. Ибо в тех краях о Белых Пророках знают все, хотя и не все верят легендам.
Я родился на большой земле, в Мерсении, но, перебираясь с одного острова на другой, мы достигли Клерреса. Это очень красивый город, который стоит на берегу бухты на большом острове, зовущемся на старом наречии Келлс. Или Клеррес. Некоторые зовут его Белый остров. На том берегу, как и на песчаных берегах некоторых соседних островов, попадаются огромные кости. Они такие старые, что превратились в камень. Я видел их своими глазами. Некоторые из этих каменных костей вделаны в стены крепости Клерреса. Ибо это воистину крепость, выстроенная задолго до Слуг. Некогда в Клеррес можно было попасть по длинной косе. Тот, кто построил цитадель, уничтожил перемычку, оставив лишь длинную узкую насыпь. Насыпь эта исчезает под водой каждый день во время прилива и вновь появляется с отливом. На обоих концах насыпи выстроены крепкие ворота, и они хорошо охраняются. Слуги решают, кого пропустить, а кого нет.
– Так у них есть враги?
Шут засмеялся:
– Нет, насколько я знаю. Они управляют денежными потоками. Паломники, торговцы, нищие – какой только народ не стекается в Клеррес!
– Тогда надо подплыть к острову ночью на маленькой лодке.
Он покачал головой и снова отпил бренди:
– Нет. На высоких башнях днем и ночью дежурят отменные лучники. Ближе к морю высятся огромные груды камней, и на них по ночам жгут костры. Они горят ярко. С моря не подобраться.
Я вздохнул:
– Продолжай.
– Я ведь говорил. Какой только народ не ищет пути в Клеррес! Торговцы из далеких краев, люди, желающие узнать свое будущее, люди, которые хотят войти в число Слуг или Белых, наемники, решившие наняться в стражники. Мы спрячемся среди них. В потоке людей, что каждый день вливается в Клеррес, затеряться не составит труда. Можно примкнуть к толпе желающих узнать будущее, они каждый день при самой низкой воде спешат в крепость.
– Я бы лучше проник в нее тайком. И желательно ночью.
– Возможно, и такой способ есть, – признал он. – Под насыпью проходит древний подземный ход. Понятия не имею, где он начинается и где заканчивается. Я ведь говорил тебе, что несколько юных Белых втайне вынесли меня из Клерреса. – Шут покачал головой и сделал большой глоток бренди. – Я думал, они мне друзья, – с горечью сказал он. – Но теперь я постоянно задаю себе вопрос: а если они исполняли волю Четырех? Наверное, они освободили меня, как почтового голубя выпускают из клетки, зная, что он точно полетит домой. Я боюсь, что они будут ждать меня. Что они провидели мое возвращение и приготовились. То, что мы пытаемся сделать, Фитц, разрушит любое будущее, спланированное ими. А значит, они должны увидеть много снов об этом.
Я повернул голову на подушке и посмотрел на Шута. Он странно улыбался:
– Когда ты впервые вернул меня из-за порога смерти, я сказал тебе, что очутился в будущем, которого никогда не предвидел. Ни разу я не видел во сне ничего из того, что произошло со мной после смерти. Моя смерть, и я это знал, была предопределена. И когда я путешествовал с Прилкопом обратно в Клеррес, мне не снились сны. Я был уверен, что время, когда я был Белым Пророком, осталось позади. Разве мы не осуществили все то, о чем я мечтал?
– Осуществили! – воскликнул я и поднял бокал. – За нас!
– С годами я снова начал видеть вещие сны, но лишь урывками. А потом Эш дал мне драконьей крови, и сны вернулись. И какие это сны! Они предостерегают о великой неправильности в будущем. Дважды мне снилось, что в Клеррес приходит Разрушитель. Должно быть, это ты, Фитц. Но если я увидел это во сне, то увидели и другие. Возможно, Слуги поджидают нас. Возможно, это они запустили цепь событий, чтобы я явился к ним и привел своего Изменяющего.
– Тогда надо постараться, чтобы они тебя не заметили, – сказал я, изображая надежду на лучшее, которой не чувствовал.
То, что жертва готова к его появлению, – худшая новость для убийцы. Я отважился спросить еще кое о чем, что давно не давало мне покоя:
– Шут… Когда мы с тобой меняли мир, направляя его на «лучший путь», как ты говорил… Откуда ты знал, что нужно делать, а чего делать нельзя?
– Да я не то чтобы знал… – Он тяжело вздохнул. – Я видел тебя в желаемых для меня вариантах будущего. Но нечасто. Сначала было вообще не так много вариантов, при которых ты оставался в живых. Поэтому первой моей задачей было найти тебя и позаботиться, чтобы ты прожил как можно дольше. Чтобы ты продолжал существовать в большем числе будущих. Понимаешь, о чем я?
Я не понимал, но хмыкнул, будто соглашаясь.
– Ну так вот. Чтобы бастард выжил, надо найти человека, наделенного властью. Завоевать его расположение, склонить на свою сторону. Я вложил в голову короля Шрюда мысль, что ты можешь пригодиться ему в будущем. Что нельзя позволить Регалу уничтожить тебя, иначе Шрюд лишится орудия, которое еще может сослужить ему службу.
Мне вспомнилось, что сказал Регал, когда впервые увидел меня.
– «Не делай ничего непоправимого, пока не поймешь, чего ты после этого уже сделать не сможешь».
– Почти в точку, – сказал Шут, икнул и хихикнул. – О, король Шрюд… Я не предвидел, что так привяжусь к нему, а он – ко мне. Или к тебе! – Он зевнул и добавил: – Но он привязался.
– Итак, что мы можем сделать такого, чтобы Слуги не столь наверняка ожидали нас?
– Ну, можно никуда не идти.
– Так.
– Можно отложить поход лет на двадцать.
– К тому времени я буду уже мертв. Или состарюсь.
– Верно.
– Не хочу втягивать в это остальных. Ланта и детей. Я и тебя-то не хотел брать, а уж их и подавно. Надеюсь, в Удачном мы сумеем посадить их на корабль и отправить домой.
Шут неодобрительно покачал головой:
– Ты что, надеешься и от меня избавиться по дороге?
– Я бы хотел, но, увы, ты нужен мне, чтобы найти Клеррес. Так что принеси пользу, Шут, расскажи мне о подземном ходе. Он тоже охраняется?
– Не думаю, Фитц. Я мало что могу тебе рассказать. Я был слеп и искалечен. Я даже не знаю имен тех, кто вынес меня оттуда. Когда я понял, что меня несут, то решил, что меня хотят сбросить в выгребную яму в самых глубоких подземельях. Это жуткое место, от него всегда несло мерзостью и смертью. Все отходы замка сливаются в огромный резервуар, высеченный в полу. Туда сбрасывают расчлененные тела тех, кто вызвал неудовольствие Четырех. Дважды в день прилив наполняет резервуар. Сливная труба ведет из него в залив под замковой стеной. А когда начинается отлив, вода уходит и уносит с собой все: отбросы, дерьмо, задушенных младенцев, которых сочли недостойными жизни.
Его голос дал петуха, когда он добавил:
– Я думал, за этим они и пришли. Чтобы порезать меня на куски и сбросить туда вместе с прочим мусором. Но когда я закричал, они попросили меня не шуметь и сказали, что пришли спасти меня. Они завернули меня в одеяло и вынесли прочь. Когда я приходил в себя, я слышал, как капает вода. Пахло морем. Мы спустились по каким-то ступеням. Потом меня долго несли. Я чуял запах горячего масла в фонаре. Потом вверх по ступеням – и мы очутились на склоне холма. Там пахло овцами и сырой травой. Они мучительно долго несли меня по неровной местности, а потом в порт – и там передали матросам на корабле.
Я сохранил в памяти все то немногое, что он сумел рассказать. Подземный ход под дамбой заканчивается на овечьем пастбище. Да, отыскать его будет непросто.
– Кто они были? Захотят ли они помочь нам?
– Не знаю. Я и помню-то все смутно.
– Ты должен вспомнить.
Он передернулся, и я испугался, что слишком сильно надавил на него. Пришлось заговорить более мягким тоном:
– Шут, ты – все, что у меня есть. А мне еще так много нужно узнать об этих Четырех. Мне необходимо знать все об их слабостях, их утехах, их друзьях. Я должен знать их привычки, их пороки, их распорядок дня и их чаяния.
Я ждал. Шут хранил молчание. Я попробовал спросить иначе:
– Если бы нам пришлось выбирать, кого одного из них убить, чья смерть тебе наиболее желанна?
Он по-прежнему молчал. Спустя время я тихо спросил:
– Эй, ты не спишь?
– Не сплю. Нет. – Судя по голосу, Шут был не так уж и пьян. – Фитц… Это так вы обсуждали дела с Чейдом? Садились и решали, как кого убить?
Нет, об этом говорить нельзя. Это слишком личное, чтобы делиться воспоминаниями даже с Шутом. Я и с Молли никогда не касался этой темы. Единственной, кто видел меня за работой, была Би.
Я прокашлялся:
– Пожалуй, хватит на сегодня, Шут. Завтра я попрошу у хранителей бумагу, и мы начнем рисовать план цитадели. Посмотрим, что тебе удастся вспомнить. А сейчас нужно поспать.
– Я не смогу заснуть.
Голос его был полон тоски. Мне пришлось вытащить на свет все то, что он старался похоронить глубоко в себе. Я передал ему бутылку. Шут отхлебнул из горлышка. Я в свой черед поступил так же. Вряд ли мне самому удастся заснуть. Я не собирался напиваться. Хотел только подпоить друга. И при помощи этой уловки вытянуть из него нужные сведения. Отпил еще и глубоко вздохнул:
– У тебя есть союзники по ту сторону стен?
– Возможно. Прилкоп был жив, когда я в последний раз видел его. Но если он и жив до сих пор, то почти наверняка в заточении. – (Молчание.) – Я постараюсь упорядочить в голове то, что знаю, и рассказать тебе. Но это тяжело, Фитц. Вспоминать многое просто невыносимо. Оно является мне только в кошмарах. – Он умолк.
Добывать из него сведения было так же мучительно, как выковыривать осколки кости из раны.
– Когда мы покинули Аслевджал, чтобы вернуться в Клеррес, – сказал вдруг Шут, – это затеял Прилкоп. Я еще не вполне пришел в себя после всего, что случилось. Я не чувствовал, что у меня хватит соображения продолжить собственный путь. А Прилкоп всегда хотел вернуться в Клеррес. Он мечтал об этом много-много лет. Его воспоминания об этом месте так сильно отличались от моих… В его время Слуги еще не были испорчены. В его время они верой и правдой служили Белым Пророкам. Когда я рассказал ему, как мне жилось там, как со мной обращались, он пришел в ужас. И только еще больше утвердился в своем решении вернуться. Он хотел вернуться и все исправить. – Шут вдруг обхватил себя за плечи и сгорбился. Я повернулся на бок, лицом к нему. В слабом свете звезд он казался очень старым и маленьким. – Я позволил ему убедить меня. У него было… надеюсь, и сейчас остается… доброе сердце. Даже после того, как он своими глазами увидел все, что творила Илистора, он не мог поверить, что Слуги теперь служат лишь собственной алчности и ненависти.
– Илистора?
– Ты звал ее Бледной Женщиной.
– Не знал, что у нее было другое имя.
Его рот чуть изогнулся в улыбке.
– Неужели ты думал, что ее с самого детства звали Бледной Женщиной?
– Нет, я думал… да я просто об этом не задумывался. И ты сам звал ее Бледной Женщиной!
– Верно. Это старинный обычай, а точнее, суеверие: никогда не произноси имени того, чье внимание не хочешь привлекать. Возможно, это поверье восходит еще к тем давним временам, когда люди и драконы сосуществовали в мире. Тинталье не нравилось, что люди узнали ее подлинное имя.
– Илистора, – тихо произнес я.
– Она умерла. А я все равно стараюсь не называть ее по имени.
– Она в самом деле умерла.
Мне вспомнилось, какой видел ее в последний раз: вместо рук – почерневшие культи, пряди волос свисают вокруг лица, вся былая красота исчезла. Не хотелось думать об этом, и я обрадовался, когда Шут снова заговорил, мягко произнося каждое слово:
– Когда я только вернулся вместе с Прилкопом в Клеррес, Слуги были… потрясены. Я уже говорил, как слаб я был. Если б не это, возможно, я держался бы более осторожно. Но Прилкоп был уверен, что нас там ждет мир, утешение и чудесное возвращение домой. Мы вместе прошли по насыпи, и все, кто видел его сверкающую черную кожу, должно быть, понимали, кто перед ними: пророк, выполнивший свое предназначение до конца. Мы вошли, и он отказался ждать. Мы прошли прямо в приемный зал Четырех.
Я следил за его лицом в тусклом свете. Вот на нем почти проступила улыбка и тут же погасла.
– Они потеряли дар речи. Возможно, перепугались. Он прямо заявил, что их подложная пророчица потерпела поражение и мы выпустили в мир Айсфира. Он ничего не боялся. – Шут повернулся ко мне. – Какая-то женщина с криком выбежала из зала. Не уверен, но думаю, это была Двалия. Это произошло, когда она услышала, что руки Бледной Женщины пожрал каменный дракон и она умерла от холода и голода. Илистора всегда презирала меня, а в тот день я заслужил и ненависть Двалии.
Однако почти сразу после этого Четверо устроили в честь нашего прибытия настоящий праздник. На роскошных пирах мы восседали вместе с ними за высоким столом. Нас развлекали лицедеи, к нашим услугам были напитки и куртизанки и вообще все, чего, как им казалось, мы могли пожелать. Нас чествовали как вернувшихся героев, словно и не мы вовсе разрушили будущее, которое они пытались создать.
Снова повисло молчание. Шут глубоко вздохнул и продолжал:
– Они поступили умно. Потребовали от меня полного отчета о том, что мне удалось совершить. Это было вполне ожидаемо. Они предоставили в мое распоряжение писцов, прекрасную бумагу, великолепные чернила и кисти, чтобы я мог записать все свои приключения во внешнем мире. Прилкопа чествовали как старейшего из Белых.
Шут опять умолк, и мне показалось, что он задремал. Сам-то я выпил гораздо меньше его. Мой замысел сработал слишком хорошо. Я осторожно вынул бокал из его обмякшей руки и поставил на пол.
– Нам отвели роскошные покои, – заговорил он наконец. – За мной ухаживали лекари. Я окреп. Они держались так скромно, так извинялись за то, что сомневались во мне. Так стремились к знаниям. Задавали так много вопросов. Но однажды я поймал себя на том, что, несмотря на все их расспросы и лесть, я умудрился… свести твою роль почти на нет. Я представил все так, будто это был не ты один, а несколько разных людей. Мальчик-грум, незаконнорожденный принц, убийца. Я старался не выдать тебя, спрятатьпод видом безымянного Изменяющего, служившего мне. И тогда я понял, что по-прежнему не доверяю им. Что я не забыл и не простил того, как они со мной обращались и держали под замком.
У Прилкопа тоже появились дурные предчувствия. Он наблюдал за Бледной Женщиной с тех самых пор, как она объявила Аслевджал своим. Он видел, как она задабривала своего Изменяющего, Кебала Робреда, подарками. Серебряное ожерелье, золотые серьги с рубином… Ясно было, что в ее распоряжении огромные богатства. Все золото Клерреса было к ее услугам, чтобы она повернула мир на лучший, как они это называли, путь. Она была не пророком-отщепенцем, а посланницей Четырех, исполняющей их волю. Она должна была уничтожить Айсфира и тем убить последнюю надежду на возрождение драконов. Так почему же, спрашивал меня Прилкоп, они так обрадовались нам, пустившим прахом все их усилия?
Поэтому мы с ним сговорились. Мы решили, что ни в коем случае нельзя открывать ничего, что могло бы вывести их на тебя. Прилкоп предположил, что они ищут так называемые развилки – места и людей, которые помогли нам направить мир к лучшему будущему. И что они могут попытаться использовать определенные места и людей, чтобы столкнуть мир обратно на их «истинный Путь». Чутье подсказывало Прилкопу, что ты – очень важная развилка и тебя следует защищать. В то время Четверо все еще обращались с нами как с дорогими гостями. У нас было все, чего душа пожелает, в том числе и возможность невозбранно бродить по цитадели и городу. Тогда-то нам и удалось отправить к тебе первых двух гонцов. Чтобы они разыскали и предупредили тебя.
Я напряг свой полусонный разум:
– Нет. Посланница сказала, что ты просишь меня отыскать Нежданного Сына.
– Та посланница пришла позже, – тихо проговорил он. – Намного позже.
– Но ты всегда говорил, что Нежданный Сын – это я.
– Так я думал раньше. И Прилкоп тоже. Вспомни, как настоятельно он советовал нам расстаться, чтобы мы по случайности не натворили еще каких-то изменений в мире, изменений непредсказуемых и неуправляемых. – Он невесело рассмеялся. – И он был прав.
– Шут, меня не волнуют чьи-либо видения лучшего будущего этого мира. Слуги убили моего ребенка. – Я говорил, роняя слова в темноту. – Все, чего я хочу, – это лишить их любого будущего. – Я чуть подвинулся, устраиваясь в кровати. – А когда ты решил, что Нежданный Сын – это не я? И если все эти предсказания не имеют ко мне отношения, как же тогда все то, что мы с тобой совершили вместе? Мы ведь следовали подсказкам, которые ты видел во сне, а если эти сны были на самом деле не про меня…
– Я сам бился над этой загадкой. – Он вздохнул так тяжело, что я ощутил дуновение на лице. – Вещие сны – те еще шарады, Фитц. Шарады, которые приходится разгадывать. Ты нередко упрекал меня в том, что я толковал свои сны уже после того, как все случилось, подгоняя их под действительность. Но пророчества о Нежданном Сыне… Их так много. Я ведь тебе рассказывал. В одних у тебя были оленьи рога. В других ты выл как волк. Сны говорили – ты придешь с севера, родившись от бледной матери и смуглого отца. Все сходится. Я ссылался на эти сны, чтобы доказать, что незаконнорожденный принц, которому я помог, и есть Нежданный Сын.
– Ты помог мне? Я думал, что был твоим Изменяющим.
– Да, ты им был. Не перебивай. Мне и так непросто, а тут еще ты перебиваешь.
Он снова помолчал. Потом поднял бутылку. Когда же опустил, я еле успел подхватить ее, чтобы не упала.
– Я знаю, что Нежданный Сын – это ты. Я чувствовал это сердцем тогда, чувствую и сейчас. Но они упорно твердили, что это не ты. Они делали мне так больно, что я уже не понимал, что я знаю, а что нет. Они перекручивали мои мысли, Фитц, точно так же, как выкручивали мне руки и ноги. Они утверждали, что некоторые из выведенных в Клерресе пророков до сих пор видят сны про Нежданного Сына. Им снится, как он осуществляет страшную месть. Если бы я помог сбыться всем этим пророчествам, говорили мне, больше никто не видел бы подобных снов. Но они продолжались.
– Может быть, это все равно обо мне. – Я заткнул бутылку пробкой и осторожно поставил на пол. Рядом пристроил свой бокал. И повернулся на бок, чтобы взглянуть на друга.
Я сказал это не всерьез. Но по лицу его понял, что для него это прозвучало вовсе не смешно.
– Но… – начал было Шут и оборвал себя. Он вдруг так резко наклонил голову, что чуть не боднул меня в грудь. И прошептал, словно не решаясь произнести это вслух: – Но это означало бы, что они всё знают. Знают точно. Ох, Фитц! Они явились и нашли тебя. Они забрали Би, но они нашли Нежданного Сына. Они ведь утверждали, будто сны предсказывают, что они найдут его, и они нашли. – На последних словах у него перехватило дыхание.
Я положил ему руку на плечо. Его трясло. Заговорил негромко:
– Ну, нашли они меня. А теперь мы заставим их крепко пожалеть о том, что они меня нашли. Разве ты не говорил, что я снился тебе как Разрушитель? Вот тебе мое предсказание: мы уничтожим тех, кто уничтожил мою дочь, и разрушим их дом.
– Где бутылка?
Судя по голосу, он совершенно пал духом, и я решил сжалиться над ним:
– Она опустела. Мы так долго говорили. Пора спать.
– Я не смогу. Я боюсь того, что мне может присниться.
Я был пьян. Слова сами сорвались у меня с языка:
– Тогда пусть тебе приснится, как я убиваю Четырех. – И глупо рассмеялся. – С каким удовольствием я бы прикончил Двалию! Теперь я понимаю, почему ты разозлился, узнав, что я не убил Бледную Женщину. Я-то знал, что она все равно умрет. Но понимаю, почему тебе хотелось, чтобы я убил ее.
– Ты нес меня на руках. Я был мертв.
– Да.
Мы долгое время молчали, вспоминая. Давно я уже так не напивался. Спустя время я позволил себе расслабиться, начал погружаться в дрему.
– Фитц… Когда родители оставили меня в Клерресе, я был еще ребенком. Мне тогда так нужен был кто-то, кто бы защищал меня, заботился обо мне, а у меня никого не было. – Голос Шута, всегда такой выверенный, все больше дрожал от слез. – Когда я впервые сбежал из Клерреса и проделал долгий путь в Баккип, чтобы найти тебя… Это было ужасно. Мне такое приходилось делать, и со мной делали такое… И все это – лишь бы добраться до Бакка. И найти тебя. – Он прерывисто вздохнул. – А потом король Шрюд… И ты, живой… Я стал таким, каким меня учили быть Слуги, – безжалостным, думающим только о себе, только о том, как бы использовать людей в своих целях. Я явился к его двору, оборванный и полумертвый от голода, и дал ему письмо, где половина чернил смылась. В письме говорилось, что меня прислали Шрюду в подарок.
Шут шмыгнул носом и потер веки. Мои глаза наполнились слезами от сочувствия к нему.
– Я кувыркался, скакал и ходил на руках. Я думал, он будет насмехаться надо мной. Я готов был делать все, что угодно, лишь бы заставить его сохранить тебе жизнь. – Он всхлипнул вслух. – Он… велел мне прекратить. Возле его трона стоял Регал, в ужасе оттого, что уродца вроде меня вообще допустили к королю. Но Шрюд… Он сказал стражнику: «Отведи этого ребенка на кухню и проследи, чтобы его хорошо накормили. Пусть портниха подыщет ему одежду. И башмаки. Найдите ему башмаки».
И все было сделано, как он сказал. Ох как я насторожился! Я не доверял ему. Капра учила меня бояться тех, кто с самого начала проявляет доброту. Я постоянно ждал удара или приказа. Когда Шрюд сказал, что я могу спать у очага в его покоях, я был уверен, что он… Но он ничего такого не имел в виду. Когда королевы Дизайер не было в замке, я скрашивал его вечера, веселил его шутками, историями и песенками. А потом ложился спать у огня и вставал утром вместе с ним. Фитц, ему не было никакой выгоды оттого, что он так по-доброму обращался со мной. Вообще никакой.
Стены Шута рухнули в прах; он расплакался, не скрываясь.
– Он защищал меня, Фитц. Прошло несколько месяцев, прежде чем я стал ему доверять. Но потом, всякий раз, когда королева Дизайер уезжала и мне разрешалось спать у огня, я чувствовал себя в безопасности. Там я мог спать спокойно. – Он опять потер глаза. – Вот бы и теперь… Как бы я хотел снова спать так спокойно.
И я сделал то, что, наверно, каждый сделал бы для друга, особенно когда оба настолько пьяны. Вспомнил собственное детство и Баррича и как его спокойная уверенность и внутренняя сила защищали меня в первые годы. Я обнял Шута одной рукой и крепко прижал его к себе. На миг ощутил невыносимую близость, связывающую нас. Приподнял руку и подвинулся так, чтобы его голова оказалась у меня на плече.
– Я почувствовал, – сказал он.
– Я тоже.
– Тебе надо быть осторожнее.
– Надо. – Я укрепил свои стены, чтобы он не мог пробиться сквозь них. Мне не хотелось этого делать, но так было нужно. – Спи, – сказал я. И пообещал, хотя сомневался, что смогу сдержать слово: – Я буду защищать тебя.
Он в последний раз шмыгнул носом, потер запястьем глаза и глубоко вздохнул. Потом нашарил рукой в перчатке мою и сжал запястье, а я сжал в ответ его, как это делают воины. Спустя какое-то время я почувствовал, как Шут обмяк рядом со мной; его рука, сжимавшая мое предплечье, разжалась. Сам я его руки не выпустил.
Защищать его… Да разве я теперь способен защитить хотя бы себя самого? Какое право было у меня давать такое пустое обещание? Разве мне удалось защитить Би, а? Я глубоко вздохнул и стал думать о ней. Но не так, как обычно рассеянно вспоминают прекрасные былые времена. Я думал о том, как ее пальчики крепко сжимали мою руку. Как она любила намазывать хлеб толстым слоем масла, как держала чашку двумя руками. Боль всколыхнулась во мне, острая, как прежде, словно на старые раны насыпали соли. Я вспомнил, как нес ее на плечах, а она держалась за мою голову, чтобы не упасть. Би… Такая крошечная… Так недолго она была моей… А теперь ее не стало. Она растворилась в потоке Силы и исчезла навсегда. Би.
Шут тихонько застонал, будто от боли. Его рука на миг сжала мою и снова расслабилась.
И еще долго я лежал рядом с ним, глядя в ненастоящее звездное небо, и нес свою вахту.

Глава 7
Нищенка

Этот сон очень короткий, но столь красочный, что я не могу забыть его. Важен ли он? Мой отец разговаривает с человеком, у которого две головы. Они так увлеклись беседой, что я никак не могу докричаться до них. Во сне я кричу: «Найди ее! Найди ее! Еще не поздно!» Во сне я волк, сотканный из тумана. Я вою и вою, но они не замечают меня. 
Дневник сновидений Би Видящей

Никогда еще мне не было так одиноко. И так голодно. Даже Волк-Отец не мог подсказать, что мне делать.
Давай найдем какой-нибудь лес. Там я научу тебя быть волком, как твой отец научил меня. 
Развалины представляли собой огромный лабиринт почерневших и оплавившихся камней. Грани некоторых прямоугольных блоков выглядели так, будто подтаяли и оплыли, как лед на солнце. Мне приходилось перебираться через рухнувшие стены, и я боялась провалиться в щели между камнями. В одном месте два каменных блока привалились друг к другу, и мне удалось укрыться в этом шалаше. Сидя в тени, я попыталась собраться с мыслями и силами. Нельзя попасться на глаза Двалии и остальным. У меня нет ни еды, ни воды. Есть та одежда, что на мне, а за пазухой – свеча. Заплесневелую шаль и шерстяную шапку я потеряла, когда меня в последний раз избили. Как же мне вернуться в Бакк или хотя бы добраться до границы Шести Герцогств? Я перебрала в голове то немногое, что знала о географии Калсиды. Возможно ли добраться до дому пешком? Калсида – суровый край. Здесь над землей дрожит жаркое марево. Кажется, тут есть пустыня… и низкий горный хребет. Я покачала головой. Бесполезно. Голова отказывается работать, когда брюхо требует есть, а рот пересох от жажды.
До конца дня я пряталась в своем укрытии. Напряженно прислушивалась, но так и не услышала Двалии и ее спутников. Наверное, она сумела-таки выбраться из-под завала, а Виндлайер снова зачаровал калсидийца, чтобы тот помог им. Что они будут делать дальше? Возможно, отправятся в город или в дом Керфа. Станут ли искать меня? Так много вопросов, и ни одного ответа.
Когда сгустились сумерки, я стала пробираться сквозь развалины уничтоженной драконами части города. Некогда роскошные дома зияли теперь пустыми оконными и дверными проемами, крыши их обрушились. Улицы были завалены обломками. Падальщики и мародеры немало потрудились на развалинах. Во многих стенах не хватало каменных блоков. В проломах проросла высокая трава и жилистые кусты. Сквозь дыру в поваленной ограде сада виднелась чаша фонтана, где скопилась дождевая вода. Я напилась, черпая воду пригоршней, и ополоснула лицо. Ободранные запястья засаднили, когда стала мыть руки. Раздвинула непомерно разросшиеся кусты в поисках укрытия, чтобы переночевать. Среди грядок с травами под ногами запахло раздавленной мятой. Пришлось немного поесть ее – просто чтобы хоть чем-то наполнить желудок. Ощупывая пальцами травы, я сумела опознать зонтичные листья настурции. Нарвала полные горсти листьев и запихала в рот. За покосившейся шпалерой, заросшей плющом, нашелся полуразрушенный дом.
Забравшись внутрь через низко расположенное окно, я поглядела на небо. Ночь будет ясная и холодная. Нашла уголок, где было поменьше мелких обломков, зато кусок рухнувшей крыши давал укрытие, заползла туда и свернулась клубком, как бродячая собака. Закрыла глаза. Сон пришел и принес череду резко сменяющихся видений: Ивовый Лес, поджаренный хлеб и чай. Отец нес меня на плечах. Я проснулась в слезах. Свернувшись в темноте получше, попыталась придумать, как мне вернуться домой. Лежать на полу было жестко. Плечо по-прежнему ныло. Живот болел не только от голода, но и от побоев. Я потрогала ухо: вокруг него на волосах запеклась кровь. Ну и жуткий же, наверное, у меня вид… Совсем как у того нищего, которому я помогла в Дубах-у-воды. Значит, завтра я стану нищенкой-попрошайкой. Все, что угодно, лишь бы добыть еды. Вжавшись в стену, я покрепче обхватила себя. В ту ночь я спала урывками. Было бы не так уж и холодно, если бы не пришлось лежать под открытым небом в драной одежде.
Когда встало солнце, по синему небу неслись белые облака. Я вся закоченела, изголодалась, измучилась от жажды и одиночества. И была свободна. Странный дух висел в воздухе, вплетаясь в запахи кухонных очагов, сточных канав и лошадиного навоза.
Отлив,  шепнул мне Волк-Отец. Так пахнет море, когда отступает. 
Я взобралась на то, что осталось от стены дома, чтобы оглядеться. Развалины находились на низком холме в огромной впадине долины. За городом, раскинувшимся подо мной, блестела на солнце река. Позади меня землю покрывали здания и дороги, словно корка на подсохшей болячке. Из бесчисленных труб поднимался дым. Издалека к городу тянулись щупальца коричневатой воды, в ней стояло на якоре множество кораблей. Гавань. Слово было знакомым, но я впервые увидела воочию то, что оно означает, – водное пространство, защищенное со всех сторон. Словно большой и указательный палец суши почти сомкнулись в кольцо, оградив ее. А дальше снова простиралась вода, до самого горизонта. Я столько раз слышала выражение «синее море», что не сразу поняла – неужели все это множество оттенков зеленого, синего, серебряного, серого и черного и есть то, о чем поют менестрели? А еще они пели, что море манит и зовет, но меня к нему вовсе не тянуло. Море было огромное, пустое и опасное. Я повернулась к нему спиной. В другой стороне за городом виднелись низкие желтоватые холмы.
– У них тут нет леса, – прошептала я.
А-а-а. Тогда понятно, почему калсидийцы такие, какие есть,  отозвался Волк-Отец. Воспользовавшись моими глазами, он оглядел землю, застроенную домами и вымощенную брусчаткой. Это незнакомые мне и опасные охотничьи угодья. Боюсь, от меня тут будет мало толку. Будь осторожна, волчонок. Будь очень осторожна. 
Калсида просыпалась. В мешанине улиц внизу виднелись длинные полосы развалин, но основную ярость драконы обрушили на дворец и дома вокруг него. «Дворец герцога», – сказал Керф. В моей памяти что-то блеснуло. Я слышала, как мать с отцом говорили о том, как все произошло. Драконы Кельсингры напали на Калсиду и ее столицу. Старый герцог погиб, и его дочь объявила себя наследницей трона. Никто не мог припомнить, чтобы когда-либо Калсидой правила женщина. Отец тогда сказал: «Сомневаюсь, что у нас установится с Калсидой мир, но неплохо уже и то, что внутренние распри отвлекут их от нас».
Но я не видела никаких признаков распрей. Ярко одетые прохожие мирно спешили по своим делам. Улицы заполнились повозками, запряженными ослами и какими-то странными крупными козами. Между повозками шли люди в просторных, вздувающихся на ветру рубахах и черных штанах. Вон на берег вытащили лодку и выгружают из нее серебристую рыбу, а вон корабль направился в открытое море, паруса его наполнились ветром, расправились, словно птичьи крылья, и он бесшумно скрылся из виду. Я разглядела два рынка: один возле причалов, а второй на широкой улице, обсаженной деревьями. Тот, что на большой улице, щеголял яркими навесами, а тот, что у причалов, выглядел более блеклым и бедным. До меня донеслись запахи свежеиспеченного хлеба и коптящегося мяса, и, хотя они были очень слабыми, мой рот наполнился слюной.
Я заново обдумала свой план: притвориться немой и выпрашивать еду и мелочь. Но порванная рубашка, рейтузы и меховые башмаки выдадут во мне чужеземку: в этой стране носят яркие, струящиеся наряды.
Выбор был невелик: продолжать прятаться тут и голодать или попытать удачи на улицах.
Я, как могла, привела себя в порядок. Раз уж мне придется быть нищенкой, то хотя бы не такой, на которую противно смотреть. Понадеялась, что благодаря светлым волосам и голубым глазам меня примут за уроженку здешних мест. А я прикинусь, будто не могу говорить. Синяки на лице до сих пор болели, царапины только начали подсыхать. Возможно, убогий вид будет мне на руку. Но нельзя полагаться только на жалость.
Меховые башмаки я сняла. Весенний день только разгорался, а мне в них уже было жарко. Как могла отряхнула их от грязи. Потом стянула лохмотья, оставшиеся от чулок, и уставилась на свои бледные, сразу покрывшиеся гусиной кожей ноги. Уж и не помню, когда последний раз ходила босиком. Что ж, придется привыкать… Прижав башмаки к груди, я стала спускаться в сторону рынка.
Там, где что-то продают, можно и купить. К тому времени, когда показался рынок, мои ноги покрылись пылью и синяками из-за того, что я оступалась на камнях, но голод был сильнее боли. Трудно было идти мимо прилавков с первыми фруктами, хлебом и мясом. Я не обращала внимания на удивленные взгляды и старалась выглядеть спокойной и расслабленной, а не бродяжкой, не знающей города. Нашлись прилавки, где торговали тканями и одеждой, а потом и телеги, с которых продавалось подержанное платье и тряпье. Я молча протягивала свои башмаки торговцам. Первые несколько человек не заинтересовались, потом какая-то женщина взяла мою обувь и принялась вертеть так и эдак. Она хмуро посмотрела на них, потом на меня и протянула шесть медных монеток. Торговаться мне было не с руки. Хороша цена или плоха, а другой не дадут. Так что я взяла деньги, коротко поклонилась и отошла. Постаралась затеряться в толпе, но еще долго чувствовала затылком взгляд торговки.
Я молча протянула две монетки через прилавок с хлебом. Молодой торговец о чем-то спросил меня, я показала на свой закрытый рот. Он посмотрел на монеты, на меня, поджал губы и наконец повернулся к закрытой корзине. Достал оттуда и протянул мне черствую сайку: ее испекли, наверное, несколько дней назад. Я взяла ее дрожащими от нетерпения руками и поклонилась. У него на лице промелькнуло странное выражение. Он схватил меня за запястье так сильно, что я едва сумела подавить крик. Однако продавец выбрал из свежего товара на прилавке самую маленькую саечку и дал мне. Должно быть, выражение неимоверной благодарности на моем лице смутило его, потому что он шуганул меня, как бродячего котенка. Я сунула еду за пазуху, где уже лежала потрепанная свечка, и побежала искать, где можно поесть.
В конце рыночного ряда оказался колодец, которым могли пользоваться все. Никогда не видела ничего подобного. В каменной чаше бурлила теплая вода. Излишек стекал на землю по желобу. Женщины подставляли под него ведра, а потом маленькая девочка подошла и напилась из горсти. Я последовала ее примеру, опустившись на колени. Вода странно пахла, и в ней был сильный привкус, но она была мокрая и не ядовитая, чего еще желать? Я вдоволь напилась, потом брызнула воды себе в лицо и потерла мокрые ладони друг о друга. Должно быть, тут это считалось неприличным, потому что какой-то человек вскрикнул с отвращением и уставился на меня сердито. Я поспешно вскочила и убежала.
По другую сторону рынка оказалась торговая улица. Там не было лотков, а в роскошных домах из камня и дерева размещались богатые лавки и таверны. Был теплый день, и их двери стояли настежь. До меня донесся аромат коптящегося мяса, послышался шорох рубанка по доске. Рядом и позади плотницкой мастерской были свалены запасы необработанного дерева. Оглядевшись по сторонам, я нырнула под сложенные крест-накрест доски, и они скрыли меня от посторонних глаз. Села на землю, прислонившись спиной к сладко пахнущему дереву. Достала из-за пазухи сайки и заставила себя сначала съесть черствую. Она оказалась твердой как камень – и невероятно вкусной. Я ела ее, дрожа от удовольствия. Проглотив последний кусочек, я замерла, тяжело дыша и прислушиваясь к тому, как он опускается в желудок. Я бы не отказалась еще от десятка таких же.
Взяв в руку маленькую сладкую сайку, я вдохнула аромат. Разумнее было бы оставить ее на завтра. Но с другой стороны, если я стану носить хлеб за пазухой целый день, то вдруг оброню его или от него открошатся кусочки… Мне не составило труда убедить себя. На верхней корочке был тонкий запекшийся слой меда, нанесенный в виде завитка, а внутри – ломтики фруктов и пряности. Я откусывала по невыносимо крохотному кусочку, смакуя каждую каплю сладости на языке. Очень скоро и эта сайка закончилась. Голод отступил, но забыть о нем не удавалось, и это было мучительно.
Еще одно воспоминание всплыло у меня в голове. Другой нищий, покрытый шрамами, замерзший калека. Возможно, он был даже более голоден, чем я теперь. Мне хотелось помочь ему. Мой отец ударил его ножом, и еще раз, и еще. А потом бросил меня, чтобы отнести нищего в Олений замок, где его могли вылечить. Я попыталась соотнести все это с тем, что мне удалось подслушать, но кусочки мозаики упорно складывались в такое, чего точно быть не могло. Тогда я задумалась, почему же никто не замечает меня, такую маленькую, голодную и одинокую, и никому не приходит в голову угостить меня яблоком.
При мысли о яблоке, которое я дала тому нищему, мой рот наполнился слюной. Ах, какие каштаны я ела в тот день, такие горячие, что больно было чистить, такие сладкие, что таяли во рту. В животе заурчало, и я подтянула колени к груди.
У меня осталось еще четыре монетки. Если продавец хлеба будет завтра так же щедр, как сегодня, я протяну еще два дня. Потом придется либо воровать, либо голодать.
Как же мне вернуться домой?
День разгорался, солнце припекало все жарче. Я оглядела себя. Мои босые ноги были покрыты грязью, ногти на них отросли. Подбитые ватой штаны заскорузли от грязи. Туника из Ивового Леса, когда-то длинная, теперь была вся в пятнах и заканчивалась рваными клочьями чуть ниже пояса. Манжеты рубашки под ней лоснились. Нищенка и есть, как ни посмотри.
Надо пойти к гавани и посмотреть, нет ли там кораблей, которые направляются в Бакк или хотя бы куда-нибудь в Шесть Герцогств. Но как мне выяснить это и чем заплатить за проезд? Солнце припекало, на мне была слишком теплая одежда. Я забилась глубже в тень и свернулась калачиком возле штабеля досок. Не собиралась спать, но заснула.
Проснулась я уже после полудня. Тень уползла с меня, но сон не уходил, пока солнце не коснулось моих век. Я села. Мне было ужасно худо: тошнило, голова кружилась, хотелось пить. Кое-как встала на ноги и побрела прочь. Остатки храбрости покинули меня. Я не нашла в себе сил спуститься в порт или хотя бы исследовать город. Вернулась на развалины, туда, где пряталась ночью.
В чужом и незнакомом городе я старалась держаться того немногого, что уже успела изучить. При свете дня стало видно, что вода в чаше старого фонтана зеленоватая и в ней плавают маленькие черные козявки. Но мне ужасно хотелось пить. Утолив жажду, я разделась, чтобы вымыться, насколько это возможно. Постирала одежду. Это оказалось неожиданно тяжело, и я уже не в первый раз подумала о том, какой беззаботной была моя жизнь в Ивовом Лесу. Слуги делали за меня всю работу. Я старалась быть с ними вежливой, но поблагодарила ли я их хоть раз по-настоящему за весь их труд? Мне вспомнилась Кэшн и как она одолжила мне свои кружева. Жива ли она еще? Вспоминает ли меня хоть иногда? Захотелось заплакать, но я удержалась.
Я окунала в воду, терла и выжимала свою грязную одежду, одновременно решительно выстраивая планы. Двалия долгое время не знала, что я девочка. Выдавать себя за мальчика безопаснее. Пригодится ли такой на корабле, идущем в Шесть Герцогств? Я слышала много историй о том, как мальчишки нанимались на корабли и переживали удивительные приключения. Менестрели пели о том, как некоторые из них становились пиратами, другие находили сокровища, третьи дослуживались до капитанов. Завтра я возьму еще две монетки, куплю на них хлеб и съем его. Эта часть плана мне очень нравилась. Потом надо будет спуститься к гавани и узнать, нет ли там кораблей, направляющихся в Шесть Герцогств, и не согласятся ли взять меня на борт, если я отработаю дорогу? Я постаралась не думать о том, какая я маленькая, на вид сущий ребенок, что силенок у меня немного и я не говорю на калсидийском. Как-нибудь справлюсь.
Другого выхода нет.
Разложив одежду на обвалившейся каменной стене на просушку, я вытянулась голышом на согретых солнцем каменных плитах двора. Мамина свеча была мятая, сломанная пополам в одном месте так, что держалась только на нити фитиля. На воске отпечаталась ткань. Но она все равно пахла мамой. Домом, покоем, ласковыми руками. Я так и уснула там, в ажурной тени полуповаленного дерева. Когда снова проснулась, одежда моя почти высохла, а солнце садилось. Мне снова захотелось есть и сделалось страшно при мысли о ночном холоде. Проспав столько времени, все равно чувствовала себя усталой. Возможно, путешествие сквозь камни обошлось мне дороже, чем я думала. Я забралась поглубже в тень поваленного дерева, туда, где скопились опавшие листья за несколько лет. На такой подстилке было уютнее, чем на голых каменных плитах. О пауках и прочих кусачих созданиях я старалась не думать. Свернулась клубком и снова уснула.
Ночью отвага покинула меня. Я проснулась от собственного плача и долго не могла успокоиться. Закусив кулак, чтобы не рыдать слишком громко, захлебывалась слезами. Оплакивала свой потерянный дом, погибших в огне лошадей, Ревела, лежавшего мертвым в луже крови у моих ног. Все, что со мной произошло, все, что мне пришлось увидеть, но до сих пор не было времени пережить внутри себя, вдруг навалилось на меня разом. Отец бросил меня ради раненого нищего, а Персивиранс, возможно, погиб. Шун осталась далеко позади, и я могла только надеяться, что с ней все хорошо. Удалось ли ей выжить и добраться до Ивового Леса, чтобы рассказать, что с нами стало? Придет ли кто-нибудь спасти меня? Я вспомнила Фитца Виджиланта, его алую кровь на белом снегу.
«Мне нельзя возвращаться», – подумалось вдруг. Что ждет меня дома? Как меня встретят? А если они возненавидели меня, потому что бледные пришли за мной? И разве Двалия или кто-то еще из ее племени не догадается сразу, куда я направилась? А если они придут за мной снова, станут жечь и убивать? Я сжалась в комочек в укрытии под деревом и тихонько закачалась, баюкая себя, понимая, что меня некому защитить.
Я буду защищать тебя.  Слова Волка-Отца были тише шепота.
Он существует только у меня в голове. Как он может защитить меня? Что он такое? Всего лишь плод моего воображения. Я придумала его себе, начитавшись отцовских записок…
Я настоящий, и я с тобой. Доверяй мне. Я помогу тебе защитить себя. 
Меня вдруг охватила злость.
– Ты не помог, когда меня похищали! Ты не помог, когда Двалия избивала меня и тащила сквозь камень! Ты просто сон. Я придумала тебя, потому что была маленьким напуганным ребенком. Но ты не поможешь мне теперь. Никто не может мне помочь.
Никто, кроме тебя. 
– Замолчи! – выкрикнула я и в ужасе зажала себе рот.
Мне надо сидеть тише воды ниже травы, а я тут кричу на выдуманного волка. Я забилась под дерево в самую глубину, вжалась спиной в остатки рухнувшей стены. Постаралась стать как можно меньше, зажмурилась, подняла стены и уснула.
На следующий день я встала с соленой коркой от слез на щеках. В голове толчками стучала боль, живот подводило от голода. Не скоро мне удалось заставить себя выбраться из тени дерева. Идти вниз, к рынкам, не было сил, и я просто шаталась по развалинам. Иногда мне попадались ящерицы и змеи, пригревшиеся на расколотых камнях. Я подумала, не съесть ли одну, но они проворно прятались под камнями, стоило мне подойти. Дважды я замечала людей, которые, похоже, тоже жили в полуразрушенных домах. Я чувствовала запах их очагов, видела лохмотья, развешанные на просушку, и старалась не попасться никому на глаза.
В конце концов голод пригнал меня на рынок. Торговца хлебом, облагодетельствовавшего меня днем раньше, мне найти не удалось. Я долго ковыляла, прихрамывая, среди рядов, но в конце концов пришлось подойти к другому лотку. Женщина с кислой физиономией жарила пирожки с какой-то аппетитной начинкой. У нее был небольшой металлический котел для огня и большая сковородка, где были тесно уложены пирожки, и она ловко переворачивала их лопаточкой, чтобы подрумянились с обеих сторон.
Я протянула ей монетку, но торговка покачала головой. Тогда, спрятавшись за прилавком, я достала из завязанной узлом рубахи вторую монетку. Получив обе, женщина завернула мне пирожок в большой лист какого-то растения, заколов его деревянной палочкой, чтобы не разворачивался. Я благодарно поклонилась ей, но она, не обращая больше на меня внимания, уставилась поверх моей головы на следующего покупателя.
Интересно, этот лист тоже едят или он используется просто как салфетка? Я осторожно откусила кусочек. Вроде ничего… Наверное, торговка не стала бы заворачивать пирожки в ядовитую растительность. Отыскав укромное местечко позади незанятого прилавка, я села на землю, чтобы поесть. Пирожок был маленький, с мою ладонь, и мне хотелось растянуть удовольствие. Начинка крошилась и отдавала мокрой овцой. Мне было все равно. Но после того, как я откусила от пирожка второй раз, я заметила, что за мной через щель между прилавками наблюдает какой-то мальчишка. Я отвернулась, откусила еще, а когда снова посмотрела в сторону улицы, к наблюдателю присоединился его приятель помоложе, одетый в грязную полосатую рубаху. Оба были лохматые, волосы и босые ноги все в пыли. У них был взгляд мелких хищников. Я сердито посмотрела в их сторону, и на миг у меня закружилась голова. Это было почти как тогда с нищим в Дубах-у-воды. Я видела вихри событий, возможности… но я не понимала, какие из них к добру, а какие к худу. Знала только, что мне надо всячески постараться всего этого избежать.
Когда по улице проехала запряженная осликом тележка, заслонив меня от мальчишек, я стремглав бросилась за угол прилавка и запихала в рот остатки пирожка. Теперь у меня был полный рот, зато освободились руки. Я встала и попыталась затеряться в толпе.
Моя одежда притягивала любопытные взгляды. Я шла, опустив глаза, стараясь не привлекать внимания. Несколько раз оглядывалась. Мальчишек видно не было, но я не сомневалась, что они идут за мной. Если эти двое отберут две оставшиеся монетки, мне самой ничего не останется. От этой мысли меня охватила паника, но я постаралась успокоиться. Не думай, как добыча.  Что это – совет Волка-Отца или моя собственная мысль? Я замедлила шаг, присела за тележкой мусорщика и стала смотреть, как приливает и отливает толпа.
На рынке были другие маленькие нищие, и они владели ремеслом куда лучше меня. Трое ребят, две девочки и мальчик, болтались вокруг лотка с фруктами, невзирая на все попытки торговца отогнать их. Внезапно все трое бросились к нему, ухватили кто что успел, и разбежались в разные стороны. Продавец стал ругаться им вслед и послал своего сына вдогонку за одним из воришек.
Еще я заметила стражников. Они носили плащи до колен, полотняные штаны, легкие кожаные рубахи и низкие башмаки. У каждого была короткая суковатая дубинка и меч в ножнах, и ходили они группами по четыре человека. Когда стражники проходили мимо, торговцы предлагали им попробовать мясо на вертеле, караваи хлеба или куски рыбы на лепешках. «Интересно, что ими движет, – задумалась я, – благодарность или страх?» И шмыгнула прочь, чтобы не попадаться им на глаза.
В конце концов я спустилась в порт. Там жизнь била ключом. Работники толкали тачки, упряжки лошадей тянули нагруженные телеги, что-то грузили на борт, что-то сгружали. Запахи так и били в нос; по большей части пахло дегтем и гнилыми водорослями. Я попятилась, гадая, как понять, куда направляется корабль. Мне совсем не хотелось, чтобы меня увезли еще дальше от Шести Герцогств. Какой-то механизм, названия которого я не знала, поднял несколько больших деревянных ящиков, завернутых в сеть, и перенес их с причала на палубу корабля. Я стояла и смотрела на это во все глаза. Я увидела, как молодому парню, направлявшему машину, досталось три сильных удара палкой по голой спине. Что он сделал не так? За что его ударили? Я не знала и испуганно съежилась, представив, каково было бы мне, если бы палка обрушилась на меня.
Незаметно было, чтобы в порту работали такие маленькие дети, как я, хотя, наверное, несколько мальчишек из тех, кого я видела, были мои ровесники. Они носились бегом, без рубашек, стуча босыми пятками по деревянным причалам, – должно быть, очень спешили. У одного из них кожа вдоль спины была рассечена ударом и кровоточила. Возница упряжки заорал мне, чтобы я убиралась с дороги, а какой-то носильщик, волочивший на плечах тяжелые бухты канатов, и кричать не стал, просто оттолкнул.
Испугавшись и упав духом, я поспешно вернулась на рынок, а оттуда направилась вверх по склону, к развалинам.
Но едва я вышла с рыночной площади, как меня с улыбкой окликнул юноша в нарядном плаще, расшитом желтыми розетками. Он поманил меня; я подошла, но остановилась на безопасном расстоянии. Юноша сел на корточки, чтобы посмотреть мне в глаза, наклонил голову к плечу и сказал что-то ласковым убедительным голосом. Слов я не понимала. На вид он казался добрым. Его волосы, более золотистого оттенка, чем мои, были подрезаны чуть выше подбородка. В ушах красовались нефритовые серьги. Явно человек из знатной и богатой семьи.
– Не понимаю, – поколебавшись, ответила я на всеобщем языке.
Он прищурился от удивления – глаза у него были голубые, – потом улыбнулся еще шире. И с сильным акцентом произнес:
– Новый плащ. Идем. Дам поесть.
Юноша осторожно шагнул ближе, и до меня донесся запах благовоний от его волос.
Беги! Быстрее! 
Волк-Отец ясно дал понять, что медлить нельзя. В последний раз взглянув на улыбчивого молодого человека, я покачала головой и бросилась прочь. Он продолжал звать меня. Я не знала, почему бегу, но бежала. Он снова окликнул меня, но я не оглянулась.
Не иди сразу в логово. Сначала спрячься где-нибудь и убедись, что он не гонится за тобой,  предупредил Волк-Отец.
Так я и сделала. Меня никто не преследовал.
Ночью, лежа в своем убежище под деревом, я пыталась понять, почему бросилась бежать.
Глаза хищника,  объяснил Волк-Отец.
Что мне делать завтра? 
Не знаю,  печально ответил он.
Той ночью мне снился дом. Тосты и горячий чай на кухне. Во сне я была такой маленькой, что не могла дотянуться до стола или поставить на место опрокинутую лавку. Крикнула Кэшн, чтобы помогла мне, но обернулась и увидела, что горничная лежит на полу, вся в крови. Я с криком выбежала из кухни, но повсюду натыкалась на окровавленные тела слуг. Открывала другие двери, в надежде спрятаться, но за каждой из них стояли двое нищих мальчишек, а за ними – хохочущая Двалия. Я проснулась в слезах посреди ночи. И, к своему ужасу, услышала голоса. Один из них окликал кого-то, что-то спрашивал. Я проглотила слезы и попыталась дышать как можно тише. Мне было видно, как по улице за оградой сада, где я пряталась, прошел кто-то с тусклым фонарем. Двое разговаривали на калсидийском. Я не высовывалась из укрытия и не смыкала глаз до утра.
Лишь поздним утром я набралась смелости вернуться на рынок. Мне удалось отыскать лоток с хлебом, где меня покормили в первый день, но теперь вместо юноши за прилавком стояла какая-то тетка, и, когда я показала ей свои две монетки, она с отвращением замахала руками, чтобы я убиралась. Я подумала было, что она увидела только одну монетку, и снова показала ей обе, но торговка что-то сердито крикнула и угрожающе хлопнула в ладоши. Я попятилась, решив поискать еды в другом месте, и тут меня сбили с ног. Это был один из вчерашних мальчишек. А едва я упала, второй мигом выхватил у меня монетки и был таков. Я осталась сидеть в пыли, едва дыша от удара. А потом, к собственному стыду, разрыдалась. Сидела на мостовой, закрыв лицо руками, и плакала.
Никому не было дела. Толпа обтекала меня, словно река – камень. Когда слезы кончились, я еще какое-то время сидела и горевала. Есть хотелось ужасно. Плечо ныло, безжалостное солнце палило мою больную голову, и я не знала, что делать дальше. Как можно было мечтать о возвращении домой, когда у меня даже нет представления, как пережить день?
Погонщик, который вел ослика с тележкой через толпу, постучал меня хлыстиком по плечу. Он не пытался сделать мне больно, просто предупредил, и я поспешно убралась с дороги. Глядя ему вслед, вытерла пыль и слезы рукавом, а потом осмотрелась. Голод, донимавший меня, похоже, был вызван неделями недоедания, а не только сегодняшним днем. Пока у меня была возможность есть хоть немного каждый день, я могла терпеть его. Но теперь он захватил власть надо мной. Я расправила плечи, еще раз вытерла глаза и не спеша пошла прочь от лотка.
Я медленно брела в толпе покупателей, внимательно разглядывая каждый прилавок и продавца. Совесть мучила меня лишь до тех пор, пока рот не наполнился слюной от запахов еды. Вчера я видела, как это делается. У меня не было подельников, которые отвлекали бы внимание, и если кто-то погонится за мной – ему не придется выбирать, куда бежать. Голод заставлял меня думать быстрее. Надо выбрать прилавок, добычу и путь к бегству. Потом подождать: если повезет, что-нибудь отвлечет продавца. Я маленькая и быстрая. Я смогу. Я должна. Такой голод, как сейчас, терпеть невозможно.
Я кралась в толпе, выбирая цель. Это не должна быть какая-то мелочь. Не стоит испытывать судьбу ради крохотного фрукта. Мне нужен кусок мяса, каравай хлеба или ломоть копченой рыбы. Я старалась присматриваться к еде незаметно, но мальчишка – сын торговки рыбой угрожающе замахнулся на меня плеткой, когда я слишком загляделась на ломти красной соленой рыбы.
Наконец я нашла, что искала: лоток пекаря, больше и роскошнее, чем все, что я видела до сих пор. В корзинах, стоявших на земле перед прилавком, высились горы черного хлеба с хрустящей коричневой корочкой и золотистых булок. На прилавке перед торговцем был разложен товар подороже: плетенки с медом и пряностями, сдобные кексы, начиненные орехами. Я нацелилась на пышный золотой каравай. На соседнем лотке были развешаны на продажу легкие шали; ветер с моря играл ими. Несколько женщин увлеченно торговались у того прилавка. Через улицу торговали ножами. Напарник продавца тут же острил ножи на точильном круге, который вращал потный ученик. Точило пронзительно скрежетало, иногда от него сыпались искры. Я отыскала спокойную заводь в потоке людей и стала таращиться на работу точильщика, будто ничего интереснее в жизни не видела. Даже приоткрыла рот, прикидываясь дурочкой. Уж наверняка толпа будет обходить стороной ребенка в лохмотьях и с таким глупым выражением лица. А я все ждала, когда случится что-нибудь и торговец хлебом на миг отвернется от своего товара. Тогда у меня появится возможность украсть.
Словно в ответ на мои мысли, раздался звук рога. Все посмотрели в ту сторону и тут же снова вернулись к своим делам. Следующий сигнал раздался ближе. Люди снова оглянулись на звук, стали толкать друг друга локтями, и наконец мы увидели четырех белых лошадей в роскошной черно-оранжевой сбруе. На них ехали стражники, тоже разряженные в пух и прах, на их шлемах красовались такие же плюмажи, как на головах коней. Они ехали в нашу сторону, и покупатели жались к прилавкам, чтобы дать им дорогу. Когда всадники снова поднесли к губам рога, я решила: пора действовать. Пока все смотрели на стражников, я бросилась к прилавку, схватила золотистый каравай и побежала назад, туда, откуда приехали всадники.
Сосредоточившись на том, чтобы украсть хлеб, я не заметила, что улица позади всадников оставалась свободной. Люди, посторонившиеся, чтобы пропустить их, стояли теперь на коленях. Я выскочила на пустое пространство и спешно остановилась. Раздался крик торговца хлебом. А когда я метнулась обратно, в надежде затеряться в толпе, люди стали кричать и схватили меня. За всадниками показались пешие стражники. Они маршировали по шестеро в ряд, за первой шеренгой шли еще две, а за ними ехала женщина на черной лошади в золотой сбруе.
Люди на коленях стояли плотно, как стена. Я попыталась протолкаться сквозь эту преграду, но какой-то человек схватил меня грубыми руками, толкнул в грязь и что-то прорычал. Я попыталась вскочить, и тогда он отвесил мне подзатыльник. Из глаз у меня полетели искры, навалилась слабость. Через мгновение я поняла, что все люди вокруг меня замерли. Может, он велел мне не шевелиться? Я лежала ничком там же, куда упала, прижимая к груди украденный хлеб. От запаха еды шла кругом голова. Не раздумывая, я открыла рот и откусила. Лежа в пыли на животе, я грызла каравай, словно мышь, а мимо шли стражники, ехала женщина на черной лошади, потом еще четыре шеренги стражи. Никто из прохожих не двинулся с места, пока не проехал второй отряд всадников, замыкавший шествие. Время от времени стражники останавливались и гудели в медные трубы. И только когда вся процессия миновала нас, покупатели и торговцы вокруг меня ожили.
Я выжидала, старательно пережевывая хлеб, и, когда снова запели трубы, вскочила и попыталась сбежать. Но все тот же человек, что повалил меня на землю, схватился за мою рубашку и волосы. Он тряхнул меня и крикнул что-то. Подоспел и торговец, выхватил каравай у меня из рук и завопил, увидев, что он весь в пыли и надкусан. Я съежилась, испугавшись, что продавец ударит меня, но он вместо этого стал выкрикивать какое-то слово, одно и то же, снова и снова. Хлеб сердито бросил на землю. Я хотела подобрать его, но тот человек продолжал крепко держать меня.
Стражников, вот кого звал торговец. Двое из них вскоре прибежали на крик. Один усмехнулся и посмотрел на меня почти добродушно, словно не в силах поверить, что его позвали из-за такого крохотного воришки. Но второй деловито вздернул меня на ноги и стал задавать вопросы. Торговец принялся громко жаловаться им. Я покачала головой и показала на свой рот, пытаясь дать понять, что немая. И вроде бы у меня получилось, но тут второй стражник наклонился ко мне и ущипнул так сильно, что я вскрикнула.
Все было кончено. Меня трясли, потом тот, что держал меня, занес руку для оплеухи, и я выпалила на всеобщем языке:
– Мне хотелось есть, пришлось красть! Что еще мне было делать? Так есть хочется!
И тогда, к стыду своему, я расплакалась, показала на хлеб на земле и протянула к нему руки. Человек, который поймал меня, подобрал обгрызенный каравай и сунул мне в руки. Торговец хотел выбить его из моих пальцев, но стражник дернул меня в сторону, так чтобы тот не мог дотянуться. А потом подхватил меня, усадил себе на бедро, словно маленького ребенка, и понес прочь с рынка.
Я сжимала хлеб обеими руками. Слезы по-прежнему неудержимо лились из глаз; я всхлипывала, но быстро откусывала и жевала. У меня не было представления, что будет со мной дальше, но появилась твердая решимость набить живот хлебом, который обошелся мне так дорого.
В руке еще оставалась последняя краюха, когда стражник вместе со мной поднялся по ступеням, ведущим в неприметное каменное здание. Толкнув дверь, он вошел и ссадил меня на пол. Его товарищ вошел следом.
Там был стол, а за ним сидел человек постарше в форме более нарядной, чем у стражников. Он поднял на нас глаза. Перед ним стояла еда, и он явно был раздосадован, что его оторвали от обеда. Они стали обсуждать меня поверх моей головы. Я тем временем разглядывала помещение. У одной стены, лишенной всяких украшений, стояла скамья. На ней сидела женщина. Ноги ее были скованы цепью. На другом конце скамьи сутулился мужчина, пряча лицо в ладонях. Когда он взглянул на меня, я увидела, что рот у него разбит в кровь, а один глаз заплыл так, что вообще не открывается. Потом избитый снова закрыл лицо руками.
Стражник, который принес меня, схватился за мое плечо и тряхнул. Я подняла взгляд на него. Он что-то сказал мне. Я покачала головой. Человек за столом тоже что-то сказал. Я повторила то же.
Тогда он спросил меня на всеобщем языке:
– Кто ты? Где твой дом?
Услышав этот простой вопрос, я разрыдалась. У человека за столом сделался слегка встревоженный вид. Он замахал руками стражникам, и они послушно ушли. Один из них на пороге обернулся и посмотрел на меня так, будто немного волновался за меня.
А их главный снова заговорил:
– Скажи, как тебя зовут. Твои родители заплатят за украденное и заберут тебя домой.
Разве такое возможно? Я набрала побольше воздуха:
– Мое имя – Би Видящая. Я из Шести Герцогств. Меня похитили оттуда, и мне надо домой. – Я перевела дыхание и в отчаянии пообещала: – Мой отец заплатит тому, кто вернет меня.
– Ничуть не сомневаюсь. – Человек поставил локоть на стол, рядом с маленькой головкой желтого сыра. Я уставилась на него как завороженная. Он кашлянул. – Как ты оказалась на улицах Калсиды, Бивидящая?
Человек произнес мое имя в одно слово. Я не стала его поправлять. Это не важно. Если он выслушает меня и напишет моему отцу, тот наверняка вышлет денег, чтобы вернуть меня. Или это сделает Неттл. Да, она точно сможет. И я поведала этому человеку свою историю, старательно обходя те места, в которые он бы не поверил. Не стала объяснять, как попала в Калсиду, сказала только, что сбежала от Керфа и его спутников, потому что они плохо со мной обращались и били меня. И вот я тут, и если господин напишет моему отцу, то кто-нибудь совершенно точно приедет, привезет денег и заберет меня.
Состряпанная мной история явно слегка озадачила его, но, когда я умолкла, он с серьезным видом кивнул:
– Так. Теперь мне все ясно. Возможно, даже яснее, чем тебе.
Он позвонил в колокольчик, стоявший на краю стола, и в комнату вошел заспанный стражник. Он был очень юный и выглядел так, будто ему все надоело.
– Беглая рабыня. Собственность некоего Керфа. Отведи в дальнюю камеру. Если никто не заявит на нее права в течение трех дней, продай с торгов. Стоимость каравая испорченного хлеба причитается Серчину Пекарю. Запомни, либо Керф должен ее выплатить, либо надо будет вычесть из вырученного за рабыню на торгах.
– Я не рабыня! Я не принадлежу Керфу! Он просто помог похитить меня из моего дома.
Человек за столом терпеливо посмотрел на меня:
– Военный трофей. Добыча ратника. Ты принадлежишь ему, как бы он тебя ни называл. Он вправе поступить как пожелает: оставить тебя себе в качестве рабыни или взять за тебя выкуп. Решать Керфу, если, конечно, он придет за тобой.
Человек откинулся на спинку стула и основательно отпил из чашки.
Из глаз у меня снова хлынули слезы – глупые, бесполезные. Скучающий стражник посмотрел на меня сверху вниз.
– Иди за мной, – сказал он на всеобщем языке без акцента.
А когда я метнулась к выходу, он шагнул вперед, поймал меня и рассмеялся. Закинув меня на спину, словно мешок с мукой, понес меня обратно, откуда появился, не заботясь, что ударил мной о косяк. Пинком затворив за собой дверь, он сгрузил меня на пол и сказал:
– Иди за мной сама, или я буду пинать тебя через весь этот коридор. Мне так все равно.
Мне было не все равно. Я поднялась на ноги, скованно кивнула ему и пошла следом. Мы завернули за угол и спустились по короткой каменной лестнице. Внизу было холоднее и темнее. Единственный свет лился через маленькие окошки, проделанные в стене довольно далеко друг от друга. Миновали несколько дверей.
Стражник открыл самую последнюю в конце коридора и сказал:
– Заходи.
Я послушалась не сразу, и он втолкнул меня в камеру, захлопнув за мной дверь.
Потом стражник задвинул засов снаружи.
Камера была тесная, но не до ужаса. Свет исходил из крохотного окна. Даже если бы я смогла дотянуться до него, мне было бы не протиснуться наружу. В одном углу лежала соломенная циновка. В противоположном виднелась дыра в полу. По пятнам вокруг и запаху я поняла, для чего она предназначена. Возле циновки стоял кувшин с водой. Я принюхалась, чтобы убедиться, что это и правда вода. Обмакнув подол рубахи, вытерла глупые слезы с лица. Села на циновку.
Я сидела очень долго. Потом легла. Возможно, немного вздремнула. Встала, услышав, как отодвигается засов. Какой-то человек осторожно открыл дверь, оглядел камеру, потом опустил взгляд и увидел меня. Похоже, он удивился тому, какая я маленькая.
– Еда, – сказал человек и дал мне фаянсовую миску.
От удивления я даже сказать ничего не смогла, просто стояла столбом, пока он не ушел. В миске оказалась грубая каша и несколько кусочков какого-то оранжевого овоща сверху. Усевшись на циновку, я осторожно съела все это руками. Порция была как для взрослого. Мне не доводилось есть так много уже очень давно. Старательно растягивая удовольствие, я раздумывала, что делать дальше. Доев, выпила воды из кувшина и начисто вытерла руки подолом рубашки. За окном постепенно темнело. Больше ничего в этот день не случилось. Когда камера погрузилась во мрак, я легла на циновку и закрыла глаза. И стала думать об отце. Представлять, что бы он сделал с этими стражниками. Или с Двалией. Я воображала, как он душит ее, и невольно сжимала кулаки, часто дыша от удовольствия. Он бы отплатил им. Убил их всех за то, что они сделали со мной. Но моего отца здесь нет. Возможно, он даже не знает, где я. Никто не придет спасти меня. Я немного поплакала и уснула, прижимая к груди мамину свечу.
Когда проснулась, на полу камеры лежал квадрат света, падающего из окна. Я воспользовалась дырой в полу и выпила еще воды. Я ждала. Ничего не происходило. Мне казалось, что прошло очень много времени, когда я не выдержала и стала кричать и колотить кулаками в дверь. Это ничего не изменило. Не в силах больше шуметь, опустилась на циновку. Попыталась разыскать Волка-Отца, но его нигде не было. На мгновение меня охватило отчаяние. Наверное, я выдумала его. А теперь стала слишком взрослой, а мир вокруг – слишком настоящим, чтобы можно было продолжать верить в вымысел. «Ты исчез, когда ты мне нужен. Вот так всегда».
Я не могу докричаться до тебя, когда ты от меня отгораживаешься. 
Я отгородилась от тебя? 
Когда ты закрываешь свои мысли. Итак, мы снова в клетке. Хорошо еще те, кто посадил тебя сюда, пристойно с тобой обращаются. Пока что. 
Пока что? 
Тебя продадут. 
Я знаю. Что мне делать? 
Пока ты здесь? Ешь. Спи. Дай телу исцелиться. Когда тебя выведут отсюда, чтобы продать, прислушивайся ко мне. Мы еще можем сбежать. 
Его слова не подарили мне особой надежды, но прежде у меня ее вообще не было. Той ночью я плакала, пока не уснула.
Проснувшись утром, я почувствовала себя лучше, чем за все последние дни. Осмотрела синяки на руках и ногах. Из черных и темно-лиловых они сделались желтыми и бледно-зелеными. Живот болел уже не так сильно, и я могла свободно двигать рукой. Расчесала пальцами отросшие волосы, а потом обгрызла ногти, чтобы были покороче. Незнакомый стражник принес мне миску еды и наполнил кувшин водой. Пустую миску он забрал. Со мной не разговаривал. Еще одна полная миска еды! На этот раз в каше были какие-то волокнистые стебли, а сверху лежал кусок желтого овоща. Я поела и стала смотреть, как квадрат света движется по полу, потом по стене и наконец гаснет. Снова ночь. Опять я плакала и опять уснула. Мне снилось, что отец сердится на меня, потому что я не убрала свои баночки с чернилами. Проснулась в темноте. Ничего такого совершенно точно никогда не было, но мне хотелось, чтобы было. Я снова уснула, и мне приснился важный сон – о водяном драконе, который захватил моего отца в плен. Квадрат света разбудил меня, и мне захотелось записать сон, но у меня не было ни чернил, ни пера. День я провела, пытаясь придумать, как бы так завязать мою сломанную свечу в подол рубахи, чтобы она не потерялась.
Прошел день. Еще миска еды. Когда меня поведут на продажу? Как они отсчитывают три дня? Первый – это тот, когда меня поймали, или следующий? Кто меня купит и какую работу заставят делать? Сумею ли я уговорить этих людей послать весть моему отцу? Может быть, меня продадут как служанку и я смогу убедить хозяев, что за меня дадут хороший выкуп? Я слышала о рабстве, но понятия не имела, как обращаются с рабами. А если меня будут бить? Или держать в конуре? Я все раздумывала об этом, когда послышался шорох засова на моей двери. Стражник открыл ее и отошел в сторону.
– Это он? – спросил стражник, и в камеру заглянул Керф.
Он тупо уставился на меня.
Я почти обрадовалась ему. И тут услышала голос Двалии:
– Да, это она, мелкая дрянь! Ох, и намучились мы с ней…
– Она? – удивился стражник. – Мы думали, это мальчик.
– Мы тоже! – раздался голос Виндлайера. – Это мой братик!
Он просунул голову в дверной проем и улыбнулся мне. Щеки были уже не такими пухлыми, как когда-то, и редкие волосы потускнели, но глаза по-прежнему светились дружеской приязнью. Ненавижу его! Если бы он не заморочил голову Керфу по приказу Двалии, они бы ни за что меня не нашли. Предатель.
Стражник уставился на него.
– Твой брат? То-то вы так похожи, – сказал он, но никто не засмеялся.
Меня затошнило.
– Я в первый раз вижу этих людей. Они вас обманывают, – сказала я.
Стражник пожал плечами:
– А мне все равно, главное, что кто-то уладит твои дела. – Он повернулся к Керфу. – Она украла каравай хлеба с пергой. Вам придется заплатить за него.
Керф тупо кивнул. Я понимала, что Виндлайер управляет им, но не очень-то хорошо. Калсидиец был как пыльным мешком ударенный, казалось, ему приходится долго собираться с мыслями, прежде чем что-то сказать. Эллик всегда держался очень уверенно. Что происходит – Виндлайер уже не может колдовать так хорошо, как раньше, или что-то не так с Керфом? Возможно, на нем так сказались два путешествия сквозь камни.
– Я заплачу, – сказал он наконец.
– Сначала деньги, потом можете ее забрать. И за то, что мы держали ее тут четыре дня, тоже придется заплатить.
Они закрыли меня в камере и ушли. У меня мелькнула злорадная мысль, что тюремщики насчитали Керфу лишние дни, а потом я испугалась: а что, если я на самом деле провела тут четыре дня и потеряла счет времени? Я ждала их возвращения, разрываясь между ужасом оттого, что снова попаду к ним в руки, и едва ли не радостью оттого, что кто-то другой будет отвечать за меня. Мне показалось, что прошло очень много времени, прежде чем засов снова отодвинули.
– Выходи, – сказала Двалия. – Ты не стоишь всех этих хлопот.
По ее глазам было видно: она намерена поколотить меня позже, а вот Виндлайер опять улыбался мне дурацкой улыбкой. И что ему во мне так нравится? Он мой злейший враг и в то же время – единственный союзник. Керф, похоже, был бы добр ко мне, но, пока его дергает за ниточки Виндлайер, на помощь калсидийца можно не рассчитывать. Возможно, стоит попробовать подружиться с Виндлайером. Возможно, будь я умнее, то уже давно бы это сделала.
У Двалии с собой был моток легкой веревки. Не успела я и слова сказать, как она накинула ее мне на шею.
– Нет! – закричала я, но она туго затянула петлю.
Я попыталась освободиться, но Керф взял меня за левую руку, а Двалия схватила правую, заломила ее мне за спину и вывернула ладонью вверх. Еще одна петля захлестнула мое запястье. Двалия проделала это очень быстро, ей явно было не впервой. Мне было неудобно держать руку так высоко, но я не могла опустить ее, не затянув петлю на горле. Другой конец веревки держала Двалия. Она потянула за нее на пробу, и мне пришлось отдернуть голову назад.
– Вот так, – сказала она с глубоким удовлетворением. – Больше ты не сможешь ничего натворить. Идем.
После прохладного полумрака тюрьмы солнечный свет ударил меня по глазам, а воздух снаружи показался слишком жарким. Керф и Двалия шли впереди, ведя меня в поводу. Мне приходилось спешить, чтобы не отставать от них. Виндлайер семенил за мной. Я вдруг подумала, как же странно он сложен: тело как фасолина, а ноги коротенькие. Двалия, помнится, обзывала его бесполым. Может, она оскопила его, как крестьяне оскопляют коз, которых выращивают на мясо? Или он таким уродился?
– Где Алария? – спросила я его вполголоса.
Он печально посмотрел на меня:
– Ее продали работорговцу. Чтобы заплатить за еду и проезд на корабле.
Керф дернулся:
– Она была моя. Я хотел отвести ее к своей матери. Из нее вышла бы хорошая служанка. Почему я продал ее?
– Виндлайер! – прикрикнула Двалия.
На этот раз я приоткрыла свой разум и смогла уловить, как Виндлайер это делает. И задумалась. Я умела поднимать стены, чтобы защититься от мыслей отца. Я научилась этому, когда была еще совсем маленькой, иначе я просто не могла остаться наедине с собой. А Виндлайер как будто втолкнул свою стену в разум Керфа, вытеснив его собственные мысли и заставив думать мысли Виндлайера. Я попробовала толкнуть стену Виндлайера. Она была не такая уж и крепкая, но как же ее сломать? Зато мне удалось расслышать, что он нашептывает Керфу: «Не волнуйся. Иди с Двалией. Делай, что она говорит. Не думай ни о чем. Все будет хорошо».
Не прикасайся к его разуму. Не ломай его стену,  предостерег Волк-Отец. Слушай, но следи, чтобы он не заметил твоего присутствия. 
Почему? 
Когда ты проникаешь в его мысли, ты даешь ему возможность проникнуть в твои. Будь очень осторожна, когда касаешься его. 
– Куда мы идем? – спросила я вслух.
– Заткнись! – рыкнула Двалия, а Виндлайер одновременно с ней сказал:
– На корабль, который повезет нас.
Я больше ничего не сказала, но не потому, что так велела Двалия. Почувствовала на миг, как тяжело Виндлайеру говорить, поспевать за Двалией и управлять Керфом. Он был голоден, его спина болела, а еще ему надо было облегчиться. Но он понимал, что просить Двалию подождать нечего и думать. Молча шагая по улице, я почувствовала, как хватка, в которой он удерживал Керфа, снова окрепла. Ясно. Значит, когда он отвлекается, то отпускает поводья. Невеликое открытие, но может пригодиться.
Острые когти и зубы. Ты учишься, волчонок. Мы будем жить.  Голос Волка-Отца в моей голове прозвучал как тишайший шепот.
Ты настоящий? 
Он не ответил, а Виндлайер склонил голову к плечу и странно посмотрел на меня. Надо поднять стены. Чтобы он не смог вторгнуться в мою голову. Теперь мне всегда придется быть начеку. Я укрепила свои защитные стены, отгородившись от Виндлайера – и от Волка-Отца тоже.

Глава 8
Тинталья

Этот сон был как картина, только в ней все двигалось. Царил полумрак, словно поверх картины кто-то разлил полупрозрачную светло-серую или голубую краску. Прекрасные яркие ленты колыхались на ветру. Ветер то налетал, то затихал, и ленты то реяли, то опадали. Они были как сверкающие вымпелы или знамена: золотые, серебряные, алые, лазурные и изумрудные. Вдоль каждого вымпела шли красочные узоры: ромбы, глаза, спирали. 
Во сне я без всяких усилий подплыла к ним ближе. Ни звука не раздавалось, ветер не чувствовался на лице. А потом это зрелище предстало мне иным: я увидела тупоносые змеиные головы с глазами огромными, как дыни. Помимо своего желания я все приближалась и приближалась к ним и наконец разглядела тонкую мерцающую сеть, и эти создания бились в ней, как пойманная рыба. Сеть была очень тонкая, почти прозрачная, и я каким-то образом поняла, что все эти создания влетели в сеть разом, их поймали и утопили. 
Во сне я ощущала уверенность, что это случилось на самом деле и не однажды. Это повторялось снова и снова. Я не могла ничего поделать, не могла прекратить это, потому что все уже произошло. Но я знала, что это случится опять. 
Дневник сновидений Би Видящей

На следующее утро чуть свет кто-то постучал в дверь наших покоев. Я скатился с постели и встал на ноги. Шут даже не шелохнулся. Как был, босиком, я прошлепал к двери, отбросил с лица волосы и открыл ее. За порогом стоял король Рэйн. Он отбросил капюшон, с его плаща на пол стекала вода, капли дождя сверкали на его жидкой бороде. Рэйн усмехнулся, сверкнув белыми зубами, которые так странно смотрелись на его покрытом мелкой чешуей лице.
– Фитц Чивэл! Я пришел, потому что хотел незамедлительно поделиться добрыми вестями. С другого берега реки прислали голубя. Смоляной только что прибыл туда.
– С другого берега?
Выпитый накануне бренди отозвался болезненным гулом в моей голове.
– Из Заречья. Баркасу легче пробраться туда, чем швартоваться здесь, и капитан Лефтрин предпочитает разгружаться там, а мы потом перевозим доставленное на пароме – небольшими партиями. Смоляной пришел с полным трюмом: он привез рабочих для фермы, дюжину коз, мешки зерна. Три дюжины цыплят. Мы надеемся, что козы приживутся лучше, чем овцы. С овцами у нас ничего не получилось, – кажется, зиму пережили только три. А цыплят мы на этот раз не будем выпускать из курятника. – Он чуть склонил голову к плечу и извинился: – Прости, что разбудил тебя так рано. Прежде чем корабль сможет взять пассажиров, на нем надо навести чистоту. Это займет день, возможно – два. В самом худшем случае – три. Но скоро вы сможете отправиться в путь.
– В самом деле прекрасные новости. – Я постарался выудить из своей гудящей головы хоть немного вежливости. – Ваше гостеприимство выше всяческих похвал, однако нам не терпится продолжить путешествие.
Он кивнул, с его головы на пол упали капли.
– Мне еще нужно известить других. Прости, но я вынужден покинуть тебя.
И Рэйн ушел, оставляя за собой влажный след в коридоре. Я попытался представить, как Дьютифул лично приходит к гостю, чтобы сообщить ему нечто подобное. Глядя вслед Рэйну, я на миг позавидовал тому, как непринужденно общаются торговцы драконов. Возможно, в прошлом я многое понимал неправильно. Возможно, будучи бастардом, я обладал куда большей свободой, чем принцы, вынужденные жить по правилам.
Когда я закрыл дверь, Шут подполз к краю постели:
– Что случилось?
– Король Рэйн принес новости. «Смоляной» причалил на другом берегу реки. Мы сможем отправиться в путь через день-два.
Шут свесил ноги с кровати, сел и ссутулился, подперев голову ладонями.
– Ты напоил меня, – с упреком сказал он.
Я так устал лгать…
– Мне нужно было многое выяснить, Шут. Так или иначе тебе пришлось бы рассказать мне.
Очень медленно и осторожно он оторвал голову от ладоней и поднял ее.
– Я очень зол на тебя, – сообщил он тихо. – Но мне следовало догадаться, что ты так поступишь. – И снова уронил голову на ладони. А потом невнятно пробормотал: – Спасибо тебе.
Он выбрался из кровати, двигаясь так, будто боялся, что его мозг может выплеснуться из черепа, и заговорил голосом Янтарь:
– Тимара просила меня найти время побеседовать с ней. Думаю, ей не терпится узнать побольше о Серебре у меня на пальцах и о том, как оно на меня действует. Пожалуй, сегодня я навещу ее. Ты не мог бы позвать Спарк, чтобы она помогла мне одеться?
– Конечно.
Но от меня не укрылось, что Шут не предложил мне отправиться с ним.

* * *

После обеда дождь прекратился, и я осмелился выйти на прогулку в сопровождении Ланта. Мне хотелось повидать башню с картой – План-башню, как ее тут называли. Впервые я побывал там много лет назад, когда случайно провалился в столп и попал в Кельсингру. Подробные карты, подаренные Чейдом и Кетриккен, пропали, когда на нас напал медведь. Я надеялся освежить воспоминания о них, взглянув на карту Элдерлингов. Но не успели мы уйти далеко, как где-то бешено затрубили драконы и раздались восторженные крики людей.
– Что это? – спросил Лант и тут же добавил: – Надо вернуться к остальным.
– Нет. Это приветственные крики. В город возвращается дракон, который долго отсутствовал. – Порыв ветра донес до меня имя. – Тинталья возвращается. И я бы хотел снова увидеть ее.
– Тинталья… – благоговейно прошептал он. Глаза его широко распахнулись. – Риддл рассказывал о ней. Драконья королева, она прилетела, чтобы помочь освободить Айсфира, а потом поднялась с ним в небо, чтобы спариться. Это она заставила Айсфира положить голову на камни очага в доме королевы Эллианы, тем самым выполнив обещание, которое Эллиана заставила дать Дьютифула.
– Так ты все это знаешь?
– Фитц, это знает каждый ребенок в Шести Герцогствах. Нед Счастливое Сердце поет об этом в своей песне о драконах. Там еще есть слова: «Синее сапфиров и ярче золота». А теперь я увижу ее своими глазами!
– Надеюсь, мы увидим ее! – сказал я громко, пытаясь перекричать трубный рев множества драконов.
Они взмыли в небо, то ли приветствуя королеву, то ли бросая ей вызов. Это было поразительное зрелище, в равной мере прекрасное и ужасающее. Драконы носились и кувыркались в воздухе, как стрижи перед грозой, – птички размером с дом. Они сверкали и искрились в пасмурном небе, словно не создания из плоти и крови, а ожившие груды самоцветов.
А потом в отдалении над лесом я увидел Тинталью. Она описала огромный круг и стала снижаться по спирали. Я не мог отвести от нее глаз. Сердце трепетало от восхищения, и я поймал себя на том, что помимо собственной воли широко улыбаюсь. С трудом я заставил себя на миг оторваться это этого зрелища, чтобы взглянуть на Ланта, и увидел, что он смотрит в небо, прижимая руки к сердцу, и весь светится.
– Драконьи чары, – прохрипел я, не в силах стереть улыбку со своего лица. – Будь осторожен, Лант, а то того и гляди запоешь!
– О, синее сапфиров и ярче золота! – произнес он напевно, и в голосе его звенела страсть. – Ни одна ода менестреля не в силах передать ее красоту! Золотом и серебром сверкает она, синева ее глубже цветом любых самоцветов. О Фитц, я смотрел бы и смотрел на нее вечно!
Я ничего не сказал. В Шести Герцогствах в эти дни уже ходили из уст в уста рассказы о драконьих чарах. На одних они вовсе не действуют, другим достаточно увидеть пролетевшего в отдалении дракона, чтобы пасть жертвой этого колдовства. Лант не услышит меня, что бы я ни сказал, но, вероятно, морок рассеется, как только драконица скроется из виду. Если бы я не держал постоянно свои стены высоко поднятыми, защищаясь от магии Кельсингры, то, наверное, сейчас так же забыл бы обо всем.
Вскоре стало понятно, что драконица намерена опуститься на площадь перед Гостеприимным домом. Лант поспешил туда, и я за ним. Но как ни торопились, когда мы подошли, драконица уже была на земле, и к ней на площадь стали стекаться Элдерлинги и младшие драконы. Лант рванулся было вперед, но я удержал его.
– Королева Малта и король Рэйн. И их сын. Они первыми должны приветствовать ее.
Так и произошло. Даже драконы Кельсингры почтительно держались на расстоянии, чего я совсем не ожидал. Тинталья сначала дважды тряхнула крыльями, словно желая убедиться, что каждая чешуйка на месте, а потом медленно и лениво их сложила, вызвав хор восхищенных вздохов. Появились королева Малта и король Рэйн, за ними шел Фрон. Я заметил, что Малта наскоро прихорошилась по такому случаю, а Рэйн надел чистую тунику и пригладил волосы. Фрон широко улыбался в благоговейном изумлении, однако Малта улыбалась более сдержанно; лицо ее было почти застывшим, когда она спустилась по ступеням и остановилась перед Тинтальей. Рядом с драконицей она казалась совсем крохотной, но я поймал себя на мысли, что вижу встречу двух королев, и не имеет значения, насколько одна из них крупнее другой.
Рэйн держался на полшага позади супруги, когда две царственные особы приветствовали друг друга. Тинталья внимательно оглядела Малту, выгнув шею дугой. В глазах драконицы кружились медленные вихри.
Не изменившись в лице, Малта холодно произнесла:
– Итак, ты вернулась в Кельсингру, Тинталья. На сей раз твое отсутствие было долгим.
– Правда? Ну, может быть, для тебя, – мелодично протрубила драконица, и поток ее мыслей изливался под эту музыку. – Не забывай: у драконов свой счет времени, мы не считаем дни, это только для вас, людей, имеет значение такая малость. Но да, я вернулась. Я прилетела, чтобы напиться. И чтобы за мной хорошо поухаживали.
И словно чтобы уколоть Малту в ответ на ее упрек, она, не обращая внимания на Рэйна, посмотрела на Фрона, который глазел на нее с обожанием. В драконьих глазах, похожих на водовороты, блеснула нежность. Она склонилась к мальчику и дохнула на него так, что его одежды затрепетали. Внезапно Тинталья вскинула голову и негодующе посмотрела вокруг:
– Он мой! Кто посмел вмешаться в него? Что за глупый дракон осмелился преображать того, кто принадлежит мне?
– Кто посмел спасти ему жизнь, ты хотела спросить? Кто посмел выправить его тело так, чтобы мальчику больше не нужно было выбирать, дышать ему или есть? Это ты хочешь узнать? – бросила Малта.
Тинталья резко обернулась к ней. Чешуя у нее на горле сверкнула разными цветами, на шее вздыбились несколько гребней. Я думал, что королева Малта попятится. Но она шагнула вперед, и на сей раз Рэйн двинулся рядом с ней, не отставая. К моему изумлению, гребень у Малты надо лбом полыхнул такими же красками. Малта остановилась, уперев руки в боки и вскинув голову. Разноцветная чешуя у нее на лице складывалась в тот же узор, что и у Тинтальи, только в миниатюре.
Огромные глаза драконицы сузились.
– Кто? – снова свирепо спросила она.
Мороз продрал меня по спине, дыхание перехватило. Никто не произнес ни слова. Дул ветер – холодил, ерошил волосы, заставлял носы краснеть.
– Я думал, ты обрадуешься, увидев меня живым. – Фрон вышел вперед и встал между родителями и драконицей. – Потому что, если бы не эти перемены, я бы умер.
Малта протянула было руку, чтобы оттащить сына назад, к безопасности, но Рэйн положил ладонь ей на запястье, медленно надавил, заставив опустить, а потом взял ее руку в свою. Он тихо сказал ей что-то, и я заметил, как на лице Малты промелькнуло мученическое выражение. Но она промолчала, позволив сыну стоять перед драконицей, преобразившей их всех.
Тинталья молчала. Признает ли она, что ей не все равно, будет этот мальчик жив или умрет. Но дракон есть дракон.
– Кто? – спросила она вновь.
Никто не ответил, и она толкнула Фрона мордой в грудь. Мальчик попятился, но устоял на ногах. Я понял, что с меня довольно.
– Не ходи за мной, – предупредил я Ланта, прежде чем сделать три шага, выйти из толпы и предстать перед драконицей.
Мои стены были подняты и крепки. Я возвысил голос:
– Тинталья! Я здесь.
Быстрее атакующей змеи она повернула голову ко мне и уставилась на меня. Я почти чувствовал, как давит на меня ее взгляд, когда драконица рассматривала меня.
Она сказала:
– И кто же ты, человек, посмевший произнести мое имя?
– Ты знаешь меня. – Я полностью владел своим голосом.
Фрон покосился на родителей, но остался стоять впереди, не спеша вернуться под их защиту.
Тинталья фыркнула. Повернулась всем телом, чтобы оказаться лицом к лицу со мной. Ее дыхание обдало меня запахом сырого мяса.
– Мало есть людей, которых я знаю, мелкий комар. Ты не из них.
– Нет, ты знаешь меня. Это было много лет назад. Ты искала черного дракона. Ты преследовала меня в снах. Ты хотела, чтобы Айсфира вызволили из заточения. Я – тот, кто сделал то, что тебе было не по силам. Это я расколол ледник, освободив Айсфира из ледяного плена и избавив его от истязаний Бледной Женщины. Так что ты отлично знаешь меня, драконица. И мою дочь Неттл тоже знаешь. И раз ты знаешь меня, ты в долгу передо мной!
Все вокруг ахнули, услышав мои слова. Краем глаза я увидел, как на ступенях дома появилась леди Янтарь и с ней Спарк и Пер. Я взмолился всем богам, чтобы она не стала вмешиваться и не подпустила детей туда, где их могла заметить драконица. Тинталья смотрела на меня, в глазах ее кружилось расплавленное золото и серебро, я чувствовал, как она пытается вломиться в мой разум. На мгновение я уступил ей, чтобы показать Неттл, в платье-бабочке, которое ей снилось. А потом вновь захлопнул врата разума накрепко, надеясь, что мои стены выстоят.
– Ах, она… – Тинталья выплюнула это, будто ругательство. – Нет, она не комарик. Скорее слепень, кусачий, жужжащий, кровососущий…
Никогда еще не видел, чтобы такое огромное создание давилось словами. Я вдруг ощутил огромную гордость за свою дочь. Неттл использовала Силу и способность вмешиваться в сны, чтобы дать отпор драконице ее же оружием. Неттл, которую никто никогда не учил магии Видящих, не только вынудила Тинталью поступить так, как ей требовалось, но и убедила эту королеву с несгибаемой волей заставить Айсфира положить голову на камни очага в доме Эллианы, чтобы Дьютифул выполнил данное невесте обещание. При этом Айсфир сломал стену в доме нарчески, зато принц смог взять ее в жены.
И драконица запомнила мою дочь! На миг меня охватило ликование. Неттл подошла к бессмертию так близко, как только дано человеку!
Тинталья приблизилась ко мне. Яркие краски танцевали на ее шкуре, как огонь на сухом дереве.
– Ты вмешался в преображение моих Элдерлингов. Ты оскорбил меня. И я ничего тебе не должна. Драконы никому ничего не должны.
Слова сорвались с моих губ, прежде чем я успел обдумать их:
– Драконы просто не желают возвращать свои долги.
Тинталья отпрянула, присела на задних лапах, запрокинула голову. Вихри в ее глазах бешено вращались, шкура переливалась, и я не столько увидел, сколько почувствовал, как попятились люди вокруг.
– Фитц! – хрипло взмолился Лант.
– Отойди назад! – прошептал я. – Держись подальше.
Сейчас я умру. А если выживу, то останусь навсегда изувеченным. Мне доводилось видеть, что делает драконья кислота с плотью и камнем. Я собрал свою волю и остался стоять. Если я побегу, если попытаюсь спрятаться за спинами других, они умрут вместе со мной.
В лицо мне ударил порыв ветра, и вдруг легко, словно ворона, на площадь между мной и гибелью опустился алый дракон, намного меньше Тинтальи. В следующее мгновение на плечо мне упало что-то тяжелое, и…
– Фитц, – каркнула Пеструха. – Привет, дурачок, – поздоровалась она.
Алая драконица складывала крылья так медленно и тщательно, будто это важнейшее дело, небрежность в котором недопустима. Я подумал, что Тинталья выплеснет на нее свою кислоту в отместку, что та вмешалась в ее расправу, но синяя королева уставилась на красную словно бы озадаченно.
– Хеби, – сообщила мне Пеструха. – Хеби, Хеби. – Ворона вдруг больно ущипнула меня за ухо. – Хеби! – настойчиво повторила она.
– Хеби, – повторил я, чтобы утихомирить ее. – Драконица генерала Рапскаля.
Услышав, что я признал это, птица сразу успокоилась.
– Хеби. Хорошо охотится. Много жратвы, – радостно сказала Пеструха.
Лант схватил меня за руку.
– Уходи, глупец, – прошипел он. – Красная драконица отвлекла ее, быстрее убирайся с глаз ее долой. Она хочет убить тебя.
Но я вывернулся из его хватки и остался стоять, где был. Маленькая красная драконица сидела лицом к лицу с огромной синей. Хеби медленно водила из стороны в сторону головой на змеиной шее. Шкура ее переливалась всеми мыслимыми оттенками красного. В ее позе, без сомнений, чувствовался вызов. Я почувствовал, что драконицы переговариваются, но не уловил ни капли смысла в низком рычании алой. Это было как сгустившийся воздух, как поток мыслей, которые я мог ощутить, но не мог понять.
Гребень и встопорщенная чешуя на шее Тинтальи улеглись: так опускается шерсть на затылке у собаки, которая передумала драться. Ее шея изогнулась более плавно, драконица подняла глаза, и я ощутил ее пронизывающий взгляд.
Тинталья заговорила так, чтобы ее слышали и понимали все, чтобы они уловили ее вопрос и обвинительный тон:
– Что ты знаешь о бледных и их Слугах?
Я набрал побольше воздуха и заговорил, произнося слова четко, стараясь, чтобы меня поняли все люди и драконы:
– Я знаю, что они похитили мою дочь. Я знаю, что они убили ее. Я знаю, что буду искать их, найду и убью так много, как только смогу, прежде чем убьют и меня. – Мое сердце пустилось вскачь. Я стиснул зубы и закончил: – Что еще мне нужно знать?
И Хеби, и Тинталья замерли, будто окаменели. Я снова ощутил, как они переговариваются. Интересно, другие драконы Кельсингры или кто-нибудь из Элдерлингов понимает, о чем речь? Сквозь толпу протиснулся генерал Рапскаль. На нем были простые кожаные штаны и рубаха, руки в грязи, словно его оторвали от какой-то работы.
– Хеби! – воскликнул он, увидев свою драконицу, и вдруг резко остановился.
Генерал оглядел собравшихся Элдерлингов и драконов, заметил меня и поспешил ко мне. Очутившись рядом, он достал из ножен клинок. Я потянулся за собственным ножом, но тут, к моему удивлению, меня оттолкнул Лант, встав между мной и Рапскалем. Не обращая на него внимания, Рапскаль крикнул мне:
– Хеби велела мне защищать тебя! Я пришел тебе на помощь!
Лант уставился на него с открытым ртом. Я и сам растерялся было, но потрясение тут же вытеснила злость, потому что в эту минуту к нам присоединился Пер.
– Назад! – пришлось рявкнуть на него, и он с готовностью отозвался:
– Да, господин! Я буду прикрывать вам спину!
Вообще-то, я имел в виду другое, но так он хотя бы убрался подальше от ножа Рапскаля.
– Я не понимаю, – сердито бросил я генералу, и тот покачал головой, показывая, что разделяет мое недоумение:
– Я тоже! Я ковырялся в поисках воспоминаний, когда Хеби велела мне срочно идти сюда. А потом вдруг исчезла из моей головы, будто ее убили! Я пришел в ужас, но вот я тут, чтоб исполнить ее волю. Я буду защищать тебя до последней капли крови.
– Хватит там болтать!
Тинталья не зарычала на нас, но сила мысли, которой сопровождались эти слова, была такова, что меня почти оглушило.
Хеби по-прежнему стояла между нами, оберегая меня, но защита из нее была невеликая: Тинталья возвышалась над ней как гора и могла бы запросто обрушить на меня поток кислоты через голову алой драконицы. Но она не стала этого делать, а склонила голову набок и сосредоточила на мне взгляд. Огромные глаза-водовороты уставились на меня, и я ощутил всю мощь ее присутствия. Драконьи чары обрушились с такой силой, что мои стены не смогли отразить их полностью.
– Я приняла решение. Я прощаю тебе все, что ты преобразил. Не буду тебя убивать.
Пока я переваривал эту добрую весть, а мои защитники поспешно прятали в ножны клинки, она наклонилась, приблизив свою огромную голову вплотную ко мне, и потянула носом:
– Мне незнаком дракон, которым ты отмечен. Возможно, когда-нибудь он ответит мне за твое самоуправство. Пока же можешь не бояться меня.
У меня голова шла кругом от переполнявшей меня благодарности и трепета перед ее величием. Мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы ответить громко и ясно:
– Я пытался помочь лишь тем, кто нуждался в моей помощи. Тем, кем драконы пренебрегли, и тем, кого начали преображать, но не направляли изменения как должно.
Драконица широко распахнула пасть, и я успел увидеть зубы длиннее мечей и сверкающие мешочки с ядом в ее глотке, желтые и красные. Она заговорила снова:
– Не испытывай моего терпения, человечишка. Скажи спасибо, что я не убью тебя.
Тут Хеби поднялась на задние лапы, став чуть выше, чем раньше. И снова я ощутил отзвуки неслышного разговора.
Тинталья усмехнулась презрительно, глядя на нее, – чуть приподняла губы, обнажив зубы. Но мне она сказала:
– Ты и тебе подобные могут вмешиваться в судьбу тех, на кого не заявил права ни один дракон. Я позволю вам это, ибо такие люди для меня ничего не значат. Меняй их, как тебе вздумается. Но мое оставь мне. Я дарую тебе это право в награду за прошлую службу. Но не думай, будто этим я возвращаю тебе долг.
К этому времени я почти забыл о Пеструхе у меня на плече. Не знал, что вороны умеют говорить шепотом, но она произнесла тихо и сипло:
– Будь мудр.
– Конечно нет! – поспешно воскликнул я. Пора загладить впечатление от необдуманных слов. Уже набрав воздуха, понял, что собрался сказать кое-что похуже, однако все равно проговорил: – Но у меня есть к тебе еще одна просьба.
И снова она выставила напоказ зубы и мешочки с ядом. Мои защитники сгрудились у меня за спиной, но не отступили. Я решил, что и это в нынешних обстоятельствах можно считать отвагой.
– Разве жизнь – недостаточно щедрый дар, блоха? – резко спросила драконица. – Чего еще ты от меня хочешь?
– Я прошу поделиться со мной знанием! Слуги Белых, когда пытались уничтожить Айсфира, на самом деле хотели положить конец всему драконьему роду. Я хочу знать, выступали ли они против драконов прежде, и если да, то почему. Я ищу любых знаний, которые помогут мне уничтожить Слуг. Хранят ли такие знания драконы?
Тинталья отдернула свою огромную голову. Повисло молчание. А потом раздался робкий, детский голосок:
– Она не помнит. Никто из нас не помнит. Только… я. Иногда.
– О Хеби! Ты заговорила! – с гордостью прошептал Рапскаль.
Тут Тинталья взревела, и, к моему ужасу, Хеби испуганно съежилась перед ней. Рапскаль снова обнажил нож и встал перед своей драконицей, грозя Тинталье клинком. Я в жизни не видел, чтобы кто-то вел себя так глупо и так отважно.
– Рапскаль, нет! – закричал кто-то из Элдерлингов, но тот и ухом не повел.
Однако если Тинталья и заметила самоубийственный поступок Рапскаля, то не обратила на него внимания. Она вновь уставилась только на меня. Ее рев перешел в глухое ворчание, которое я не столько слышал, сколько ощущал грудью. Слова, когда она заговорила, были полны гнева и обиды:
– Я должна это знать, но не знаю. Я полечу, чтобы выяснить. Не чтобы порадовать тебя, человек, но чтобы наконец вытрясти из Айсфира то, что он должен был рассказать нам давным-давно. Ни один дракон не может знать, что случилось, пока он был в коконе или морским змеем. А Айсфир лишь дразнит нас прошлым, которое нам неизвестно.
Она развернулась на лапах, не заботясь о том, что чуть не смела огромным хвостом людей и Элдерлингов, и им пришлось броситься врассыпную.
– Я иду пить. Мне нужно Серебро. Потом меня надо обиходить. Когда я напьюсь, все должно быть готово для чистки и полировки.
– Все будет! – крикнул ей вслед Фрон, пока Тинталья величественно топала прочь. Он обернулся к родителям, и сквозь чешую на его щеках отчетливо проступил румянец. – Она великолепна! – крикнул мальчик, и собравшиеся дружно рассмеялись, соглашаясь с ним.
Я был далек от ликования. Теперь, когда у меня появилось время осознать, насколько близко я подошел к гибели, у меня все внутри тряслось. А ради чего? Я так и не узнал ничего нового о Слугах. Да, у меня теперь есть позволение Тинтальи на исцеление Силой, и маги, которых когда-нибудь, возможно, пришлет Дьютифул, сумеют помочь людям. Да, у Дьютифула появился шанс заключить союз с теми, кто однажды, может быть, сумеет повлиять на драконов, чтобы они вели себя иначе.
Но главное, мне стало известно, что Айсфир жив. Оставалось надеяться, что Тинталья поделится со мной тем, что ей удастся выведать. Я предполагал, что драконы и Слуги когда-то долго враждовали. Могло ли быть так, чтобы Элдерлинги не знали об этом? Вряд ли. Однако мы не нашли никаких свидетельств этой вражды.
Или нашли? Бледная Женщина захватила Аслевджал. Поглощенный ледником город Элдерлингов стал ей неприступной твердыней, откуда она могла направлять ход войны между Внешними островами и Шестью Герцогствами. И там, в этой цитадели, пытала вмерзшего в лед дракона, стремясь уничтожить Айсфира и весь его род. Она всячески старалась разрушить город. Изображения были стерты или уничтожены, огромные библиотеки из камней памяти приведены в страшный беспорядок… Разве это не доказательство закоренелой ненависти? Разве она не старалась стереть с лица земли все следы того народа и его знаний и обычаев?
Я не надеялся, что драконы станут помогать мне в войне со Слугами. Если бы Айсфир имел желание отомстить, он бы уже давно попытался это сделать. Наверное, Айсфир нашел выход своей ярости, когда разрушил ледяной зал на Аслевджале и убил солдат Бледной Женщины. Он предоставил мне убить ее саму и каменного дракона, которого она создала вместе с Кебалом Робредом. Возможно, черный самец не такой горячий, как Тинталья. У многих животных самки сражаются ожесточеннее, чем самцы.
– Правда? – переспросил Пер, и я понял, что произнес последние слова вслух.
– Правда, – ответил за меня Лант, возможно вспомнив, как мачеха пыталась убить его.
На свободном участке площади перед нами Рапскаль ворковал с Хеби, будто с комнатной собачкой, а Малта, Рэйн и Фрон что-то обсуждали, да так оживленно, что чуть ли не ссорились. На меня вдруг накатило головокружение.
– Я бы хотел вернуться в комнаты, – тихо сказал я и не смог воспротивиться, когда Лант взял меня под локоть.
Меня вновь охватила слабость, как после исцеления Силой, хотя теперь трудно было понять, что ее вызвало. Когда я, обходя встречных, поднялся к двери, к нам присоединились Янтарь и Спарк. У дверей наших покоев Янтарь остановила остальных.
– Я поговорю с вами позже, – заявила она и жестом велела всем идти.
Лант усадил меня на стул за столом, я услышал, как он тихо прикрыл за собой дверь. Я уронил было голову на скрещенные руки, но тут раздался голос Шута:
– Ты заболел?
Я не поднял головы, но покачал ею:
– Слабость. Как будто долго работал Силой. Не знаю почему. – Не сдержавшись, я коротко рассмеялся. – Может, вчерашний бренди еще дает о себе знать.
Он мягко опустил руки мне на плечи и стал разминать мышцы.
– Тинталья источала мощные чары. Я не мог двинуться с места от ужаса перед яростью, которую она обрушила на тебя. Это было нечто невидимое, но я чувствовал ее. Я знал, что она вот-вот убьет тебя, и ничего не мог поделать. Но я ощущал тебя. Ты не дрогнул перед ней.
– Я держал стены поднятыми. Думал, мне не жить. Зато мы кое-что узнали. Айсфир жив.
Мне было приятно, что он массирует меня, но прикосновение его рук слишком живо напоминало о Молли. Я передернул плечами, и Шут, ни слова не говоря, отошел, взял стул и сел рядом.
– Ты и правда мог умереть сегодня, – сказал он и покачал головой. – Не знаю, что бы я тогда делал. Ты почти заставил ее убить тебя. Ты что, хочешь умереть?
– Да, – сказал я. И добавил: – Но не теперь. Сначала я уложу столько врагов, сколько смогу. Мне нужно оружие, Шут. А лучшее оружие убийцы – знание, много знаний. – Я вздохнул. – Известно ли Айсфиру что-нибудь полезное? Согласится ли он рассказать это Тинталье? А если да, то как мы узнаем об этом? Шут, я впервые иду на убийство настолько неподготовленным.
– Я тоже. Но я впервые иду что-то делать с такой решимостью.
Я сел чуть ровнее, поставив локоть на стол. Коснулся его руки в перчатке:
– Ты все еще сердишься на меня?
– Нет, – сказал он. И сразу же: – Да. Ты заставил меня думать о том, что я хотел бы забыть.
– Ты должен вспомнить это ради меня.
Шут отвернулся, чтобы я не видел его лица, но руку не отдернул. Я ждал.
– Спрашивай, – велел он хрипло.
Ну вот. Теперь мне придется мучить друга. О чем же спросить, что мне важнее всего знать?
– Есть ли в Клерресе кто-нибудь, кто мог бы помочь нам? Кто-нибудь, с кем можно тайно сговориться? Можно ли как-то передать ему, что мы идем?
Тишина. Неужели он и теперь уклонится от ответа? А ведь напоить его еще раз уже не получится.
– Нет, – выдавил наконец Шут. – Никак не передать. Прилкоп, возможно, еще жив. Они разлучили нас, когда перешли к пыткам. Думаю, с ним обращались примерно так же, как со мной. Если он жив, то наверняка по-прежнему сидит под замком. Я предполагаю, они сочли его слишком ценным, чтобы убивать, но могу и ошибаться.
– Я знаю, ты сомневаешься в тех, кто помог тебе сбежать. Но вы с Прилкопом отправили мне нескольких гонцов. Можно ли верить этим людям? Они все еще в Клерресе?
Шут покачал головой. Он по-прежнему отворачивался от меня.
– Это было возможно в первые годы после нашего возвращения в Клеррес. Когда мы уже были не в ладах с Четырьмя, но они еще не знали, что мы не доверяем им. Сначала мы отправили гонцов, чтобы предупредить тебя о том, что Четверо, возможно, хотят навредить тебе. В то время Четверо еще пытались склонить нас на свою сторону, заставить думать как они. Возможно, они и правда верили, будто сопоставители и наставители могут убедить нас, что мы ошибались. – Он криво улыбнулся. – Но все пошло не так. Думаю, они заслушивались нашими рассказами, ведь они почти ничего не знали о жизни за стенами Клерреса. И, узнавая от нас все больше о том, что происходит за пределами их мирка, некоторые начали сомневаться в том, чему их учили Слуги. Наверное, поначалу Четверо не понимали, какое влияние мы обрели в Клерресе.
– Сопоставители? Наставители?
Он с отвращением фыркнул:
– Красивые титулы. Сопоставители – это те, кто разбирает записи о снах, чтобы найти связи между ними. Наставители ищут людей или грядущие события, которые проще всего изменить к выгоде Четырех и их Слуг. Именно они изо всех сил пытались убедить нас с Прилкопом, что мы заблуждались. В последующие дни мы с ним много говорили об этом. Я всегда настаивал, что ты – избранный. Но потом Прилкоп спросил – и совершенно справедливо: «А как же новые сны?» На это у меня не было ответа. – Он сглотнул. – Никакого ответа.
И однажды ночью, на дружеских посиделках с вином, наши маленькие друзья по секрету сообщили нам, что есть ребенок-самородок, которого нужно отыскать и научиться направлять, пока он не направил мир по неверному пути. Им было известно, что Четверо хотят найти этого ребенка. Не все Четверо верили, что новый пророк – это Нежданный Сын, но одна из них верила. Симфэ. Всякий раз, когда мы встречались за обедом, она бросала мне вызов в споре. И доводы ее были таковы, что поколебали даже мою веру. День за днем Четверо требовали прочесывать записи о снах, чтобы отыскать этого ребенка. И «направлять» его. Я испугался, что они отыщут те же подсказки, которые много лет назад привели меня к тебе. Поэтому я послал еще гонцов, чтобы попросить тебя отыскать Нежданного Сына. Они ведь убедили меня, что это и есть Белый Пророк – самородок. И вот тут они были правы. Они узнали о существовании Би задолго до меня. А Двалия убедила их в том, что дитя, присутствие которого они ощущают, и есть Нежданный Сын.
От его слов меня продрал мороз по коже. Слуги «ощущали» существование Би? Я стал перебирать сказанное в голове, пытаясь понять, что из этого следует.
– Что значит «самородок»?
Его плечи поникли, словно под грузом. Я ждал.
– В Клерресе времен Прилкопа… – начал Шут, но горло у него перехватило, и он умолк.
– Хочешь чая?
– Нет. – Он вдруг с силой схватил меня за руку. – Бренди еще остался?
– Сейчас посмотрю.
Закупоренная пробкой бутылка наполовину торчала из-под подушки. В ней было немного жидкости – лучше, чем ничего. Я нашел бокал Шута, налил ему и поставил на стол. Его рука нащупала сосуд. Он взял его и выпил. Сев на свое место, я заметил, что вторая рука, та, что в перчатке, так и лежит там, где была. Я взял ее в свою:
– Клеррес времен Прилкопа?
– Тогда он был библиотекой. Там хранились вся история Белых, все сны, что когда-либо были записаны, тщательно рассортированные. Там были записи о том, что эти сны могут означать. Это было пристанище историков и языкознатцев. В те времена все Белые Пророки были «самородками». Родители начинали замечать, что их ребенок… не такой, как все. И приводили его в Клеррес. Или ребенок вырастал и понимал, что ему нужно отправиться в путешествие. В Клерресе Белый Пророк своей эпохи мог изучать все сны, увиденные до него, истории других Белых Пророков. Их обучали, берегли, кормили, одевали и готовили. А когда Белый Пророк чувствовал, что готов начать свою работу в мире, ему давали все необходимое: деньги, верховое животное, дорожную одежду, оружие, перья и бумагу – и отправляли в путь. Так было с Прилкопом. А Слуги оставались в Клерресе и записывали все, что знали о пророке, а потом они и их потомки терпеливо ждали появления следующего. – Он снова отпил бренди. – Тогда не было Четырех. Только Слуги – люди, ожидавшие, когда наступит их время служить.
Надолго повисло молчание. Наконец я решился нарушить его:
– Но в твое время Клеррес был уже не таков.
Он покачал головой – сначала медленно, потом резко и отчаянно:
– Нет. Совсем не таков! Когда родители уехали, оставив меня там, я был потрясен тем, что я там не один такой! Меня отвели – тогда еще со всем дружелюбием и ласковостью – в красивый сад, где стояло несколько маленьких домиков и увитая виноградом беседка, журчал фонтан. И в домике, куда меня привели, жили трое детей, почти таких же бледнокожих, как я.
Но они все были сводными братьями. И они родились там же, в Клерресе. Их там вывели, как породистых животных. Потому что Слуги уже не служили Белым Пророкам, а только себе. У них была возможность отследить родословную любого Белого Пророка, и они собирали у себя детей. Двоюродные братья и сестры, внучатые племянники и племянницы, дети, по слухам приходившиеся Белому Пророку внуками… Слуги собирали их у себя, селили вместе и спаривали, как кроликов. А потом спаривали их детей. Рано или поздно рождался ребенок с нужной особенностью. Ты видел, как Баррич делал это с животными. То, что годится для лошадей и собак, работает и на людях. Вместо того чтобы ждать, когда где-то родится Белый Пророк, они сами создавали их. И пожинали урожай – их сны. Когда-то Слуги верили, что Белые Пророки рождаются, чтобы направить мир по лучшему пути, но они забыли свой долг и стали заботиться только о собственном благе. Их «истинный Путь» – это заговор, созданный, чтобы они могли заполучить еще больше власти и богатства. Их выведенные в домашних условиях Белые делают все, что им велят. Они начинали с малого. Посадят другого человека на трон в соседнем королевстве. Создадут запасы шерсти и не предупредят никого, что грядет овечий мор. И наконец они решили избавить мир от драконов и Элдерлингов.
Шут допил остатки бренди и со стуком поставил бокал на стол.
Он наконец повернулся и посмотрел на меня. Слезы изуродовали прекрасную маску Янтарь; черная краска, которой были подведены ее глаза, стекала по тщательно припудренным щекам.
– Довольно, Фитц, – сказал он, давая понять, что продолжать не намерен.
– Но, Шут, мне нужно знать…
– Довольно на сегодня.
Его рука нашарила бутылку. Для слепого он весьма ловко вылил остатки бренди в бокал.
– Я знаю, что должен поговорить с тобой об этом, – сказал Шут хрипло. – И я все расскажу. Но не сразу, а как смогу. – Он покачал головой. – Ну и наломал же я дров! Хорош Белый Пророк – сижу тут, слепой калека, и опять толкаю тебя навстречу опасности. Наша последняя попытка изменить мир.
Я прошептал, обращаясь больше к себе самому:
– Я делаю это не ради мира. Я делаю это ради себя.
Тихо поднялся и ушел, оставив его сидеть с бренди.

* * *

Через два дня «Смоляной» пересек реку, чтобы забрать нас. Все это время я больше не видел Тинталью. Лант слышал, что синяя драконица напилась Серебра, поела, поспала, а потом Элдерлинги вычистили ее в драконьих купальнях. Потом она снова попила Серебра и улетела. Отправилась ли Тинталья на охоту или на поиски Айсфира – никто не знал. Я оставил надежду узнать от нее что-то новое.
Шут сдержал свое слово. На столе в нашей комнате он соорудил карту Клерреса, острова, его цитадели и города. Я приберегал пустые тарелки, приборы и салфетки после еды, и Шут ощупью выстраивал стены из ложек и башни из блюдец. А я, оглядев все это, рисовал карты. Над внешними укреплениями главенствовали четыре толстые башни, на вершине каждой был громадный купол в форме черепа. В глазницах по ночам горели фонари. В любое время по зубчатым внешним стенам ходили меткие лучники.
За внешней стеной, высокой и белой, шла внутренняя, защищавшая изящные сады, домики, где жили Белые, и цитадель из белого камня и костей. В цитадели тоже были четыре башни, более узкие и высокие, чем сторожевые на внешней стене. Вытащив в гостиную прикроватный столик, мы разложили на нем план первого этажа крепости.
– В цитадели четыре этажа и еще два подземных, – сообщил Шут, выкладывая стены из платков и башни из чашек. – Это не считая величественных башен, где обитают Четверо. Эти башни выше тех, что на внешней стене. Крыша у цитадели плоская. В старые времена, когда цитадель была не только крепостью, но и дворцом, там располагался гарем. Эти помещения и сейчас там. В наши дни в них держат самых важных пленников. С башен открывается прекрасный вид на остров, гавань и холмы по другую сторону города. Ее построили в незапамятные времена, Фитц. Думаю, сейчас уже никому не понять, как древним строителям удалось выстроить такие высокие и узкие башни с такими просторными комнатами наверху.
– То есть башни похожи на грибы? – спросил я, пытаясь себе это представить.
– Только очень изящные грибы, – ответил Шут, едва не улыбнувшись.
– И насколько тонкие у этих грибов ножки?
Он подумал.
– У основания они размером с Большой зал Оленьего замка. Но потом сужаются до половины его ширины.
Я кивнул, представив себе это. Картина мне понравилась.
– И там каждый из Четверых и ночует? В комнате на вершине своей башни?
– Большей частью – да. Феллоуди, как всем известно, часто удовлетворяет свою похоть в разных местах. Капра почти все время проводит у себя. Симфэ и Колтри, думаю, почти всегда ночуют в башнях. Фитц, прошло много лет с тех пор, как я был посвящен в подробности их жизни и привычек.
Замок Клеррес стоял на белокаменном острове, и больше там не было ничего. От внешних стен до обрывистых берегов простиралась ровная каменистая поверхность. Всякому врагу пришлось бы сначала пересечь это пространство. Часовые постоянно следили за морем вокруг и узкой насыпью, которая появлялась над водой дважды в сутки, когда был отлив. По ней прислужники попадали в город и возвращались, по ней же приходили паломники, желающие узнать свое будущее.
– Миновав насыпь и пройдя в ворота внешних стен, паломники видят стену цитадели с высеченной на ней лозой времени. Самые роскошные помещения расположены на первом этаже: приемные, бальный зал, пиршественный зал. Все стены обшиты панелями белого дерева. Здесь же находится и несколько учебных залов, но большей частью они на втором этаже. Там учат молодых Белых и пожинают их сны. Там же располагаются и роскошные покои, где богатые клиенты отдыхают и пьют вино. Туда к ним приходят сопоставители и лингстры: сопоставители зачитывают отобранные свитки, а лингстры толкуют их. За большие деньги.
– А все лингстры и сопоставители – Белые?
– В жилах большинства течет немного пророческой крови. Они родились в Клерресе, их с детства назначили быть прислужниками Четырех. Они же «служат» и Белым, примерно как блохи служат собаке: высасывают сны и мысли и выдают их как возможные пути будущего богатым глупцам, пришедшим посоветоваться.
– Ага. То есть они шарлатаны.
– Нет, – сказал Шут севшим голосом. – Это самое отвратительное, Фитц. Богачи покупают сведения о будущем, чтобы стать еще богаче. Лингстры собирают сновидения о грядущей засухе и советуют им запасти зерно, чтобы потом продавать втридорога голодающим соседям. Чума и мор, если о них знать заранее, могут стать средством увеличить семейное состояние. Четверо уже не заботятся о благе мира, только о том, как нажиться на несчастьях и случайных удачах.
Он глубоко вздохнул:
– На третьем этаже находится сокровищница Слуг. Шесть залов, где хранятся свитки. Там есть свитки из незапамятной древности, и каждый день появляются новые. Только самым богатым просителям позволяют входить в эту библиотеку. Порой состоятельному жрецу Са разрешают самому изучать свитки, но только если Слуги получат за это золото и влияние.
Наконец, на четвертом этаже живут Слуги, пользующиеся особым расположением Четырех. Там же живут и самые доверенные стражники, охраняющие двери в каждую из башен. А еще – те из Белых, кто видит больше всех пророческих снов. Четверо держат их там, чтобы можно было, не тратя времени, спуститься и пообщаться с ними. Это общение не всегда сводится к высокоученым беседам, особенно если приходит Феллоуди.
Шут умолк. Я не стал спрашивать, довелось ли ему испытать на себе такое внимание.
Он вдруг резко встал и направился в другой конец комнаты, сказав через плечо:
– Если подняться еще на один пролет по лестнице, попадаешь на крышу, в бывший гарем, где теперь держат непокорных Белых. – Он отошел от нашей «карты». – Возможно, именно там сейчас Прилкоп. Или то, что от него осталось.
Он вдруг резко вдохнул и заговорил голосом Янтарь:
– Здесь очень душно. Пожалуйста, позови Спарк. Я бы хотела одеться и выйти подышать.
Я выполнил ее просьбу.

* * *

Эти наши разговоры с Шутом не длились подолгу и часто прерывались. Я больше слушал, чем говорил, и, если он вдруг вставал, превращался в Янтарь и уходил, я не пытался остановить его. Оставшись один, делал зарисовки и помечал самое важное. Я был благодарен Шуту за то, что он рассказывал, но мне требовалось больше. Все, что ему было известно о пороках и слабостях наших врагов, могло устареть. Он не знал имен их любовников и недоброжелателей, не имел представления, как проходят их дни. Мне придется разузнать все это, когда я сам попаду в Клеррес. Спешить некуда. Би уже все равно не вернуть. Моя месть будет хладнокровной и тщательно рассчитанной. Когда я нанесу удар, он будет смертельным. «Хорошо бы, – мечтательно думал я, – чтобы они умерли, зная, за какое преступление я воздал им». Но так или иначе, им все равно не жить.
В силу обстоятельств у меня пока не было четких планов. Я перебирал свои запасы и обдумывал возможности. После нападения медведя у меня осталось пять гремучих горшочков Чейда. Один треснул, и из него просыпался черный порошок. Я заделал трещину свечным воском. У меня были ножи, старая праща и, конечно, топор – слишком большой, чтобы брать его с собой в мирный город. Вряд ли от этого оружия будет прок. Я взял с собой мощные яды, которые можно подмешать в еду, отравленные порошки, действующие через прикосновение, масла, чтобы смазать дверную ручку или край кружки, не имеющие вкуса жидкости и катышки – все известные мне виды отравы. После атаки зверя я лишился тех из них, которыми запасся в изобилии. Теперь уже не удастся отравить источники воды или варево в большом котле. Моих ядов хватило бы, чтобы отправить на тот свет Четырех, если бы удалось уговорить их сесть со мной за стол и сыграть в кости. Но на это надежды мало. Однако если получится пробраться в логово каждого из них, то им конец.
Я разложил четыре маленьких камешка по чашкам, изображающим башни цитадели на прикроватном столике, и задумчиво вертел в руке пятый, когда вошли Пер и Спарк, сопровождавшие леди Янтарь и Ланта.
– Это что, такая игра? – спросил Пер, в испуге уставившись на два загроможденных стола и лежащий рядом мой смертоносный реквизит.
– Если убийство можно назвать игрой, то да, – тихо сказала Спарк. Она подошла и встала рядом со мной. – Что изображают камни?
– Чейдовы горшочки.
– А что они делают? – спросил Пер.
– Разносят все вдребезги. Взрываются, как смола в полене.
Я показал на пять маленьких сосудов.
– Только гораздо сильнее, – сказал Шут.
– Намного сильнее, – подтвердила Спарк. – Я помогала Чейду их испытывать. Когда он еще был здоров. Мы заложили один горшочек у скалы на берегу. В скале осталась огромная выбоина, каменные осколки разлетелись повсюду.
Она коснулась щеки, словно вспомнив, как ее оцарапало осколком.
– Это хорошо, – сказал Шут и сел за стол. Янтарь исчезла без следа, когда его пальцы затанцевали по тщательно разложенным вещам. – По одному горшочку на башню?
– Может получиться. Весь вопрос в том, где расположить горшочки и насколько крепки стены башен. Горшочки нужно пристроить достаточно высоко, чтобы башни обрушились, когда Четверо будут спать в своих постелях. Все взрывы должны произойти одновременно, поэтому понадобятся фитили разной длины. Поджечь один, подложить следующий горшочек, поджечь, и так далее.
– И еще успеть уйти, – добавил Лант.
– Да, это было бы неплохо, – не стал спорить я, хотя и понимал, что вряд ли все четыре горшочка взорвутся одновременно. – Нужно найти что-нибудь, чтобы сделать фитили.
Спарк нахмурилась:
– А куда подевались фитили из горшочков?
Я удивленно уставился на нее:
– Что?
– Дайте мне один. Пожалуйста.
Я неохотно протянул ей тот, что заделал воском. Она с неудовольствием посмотрела на него:
– Мне кажется, этот лучше и не пытаться использовать.
Она потянула на себя крышку, и я увидел, что крышка держалась на толстом слое смолы. Внутри лежали два свернутых кольцами шнура, синий и белый. Спарк вытащила их. Синий оказался вдвое длиннее.
– Синий не просто длиннее, он горит медленнее. Белый – быстро.
– Насколько быстро?
Она пожала плечами:
– Подожгите его, и пламя побежит. Это удобно, если за вами гонятся. Синий можно припрятать, тайком поджечь, допить вино, пожелать хозяину доброй ночи и спокойно уйти, пока он будет гореть.
Лант заглянул мне через плечо. Когда он заговорил, я услышал в его голосе сдержанное веселье.
– Гораздо легче, если нас будет двое. Одному человеку ни за что не успеть разложить все четыре горшочка, поджечь фитили и успеть уйти, прежде чем они взорвутся.
– Нас будет трое, – решительно заявила Спарк. Я удивленно посмотрел на нее. На лице у девушки появилось обиженное выражение. – Я знаю об этом больше, чем вы все!
– Четверо, – сказал Пер.
Интересно, он хоть понял, что мы замышляем убийство? Это все я виноват, что втянул их в это дело. Юный, полный сил Фитц ни за что не позволил бы, чтобы о его планах узнали посторонние. Я стар и измотан, а они все равно уже знают слишком много. И это опасно для них и для меня. Интересно, удастся ли мне унести хоть какие-то тайны с собой в могилу?
– Увидим, когда придет время, – сказал я, понимая, что, если просто отказаться, они примутся спорить.
– Вы-то увидите, – сказал Шут, нарушив молчание.
Повисла неловкая пауза, потом Пер вымученно рассмеялся. Мы все присоединились к нему. В нашем смехе горечи было больше, чем веселья, но мы пока еще живы и движемся к своей зловещей цели.

Глава 9
«Смоляной»

Еще до того, как король Шрюд постановил, что учить Силе следует только членов королевской семьи (не вполне благоразумное решение с его стороны), искусство управлять Силой стало забываться. Когда мне шел двадцать второй год, во всех прибрежных герцогствах прокатилась эпидемия кровавого кашля. Болезнь не щадила ни стариков, ни молодых. Много зрелых магов Силы умерло тогда, а вместе с ними умерли и познания в этой магии. 
Когда принц Регал обнаружил, что чужеземные торговцы готовы хорошо платить за свитки о Силе, он стал тайно распродавать библиотеки Оленьего замка. Понимал ли он, что эти бесценные манускрипты в конце концов попадут в руки Бледной Женщины и пиратов красных кораблей? Споры об этом долго шли среди аристократов Бакка, однако, поскольку Регал уже много лет мертв, вероятно, мы никогда не узнаем правды. 
Чейд Фаллстар, «Относительно упадка магии Силы в годы правления короля Шрюда»

Все вместе мы спустились к причалу, чтобы посмотреть на прибытие Смоляного в Кельсингру. В Баккипе, где я вырос, причалы были сколочены из крепких черных досок, сильно пахнущих дегтем. Казалось, они пребывали там со времен, когда Эль привел к нашим берегам море. Пристань Кельсингры была новенькая, сверкающая свежей древесиной; светлый настил поддерживали каменные сваи. Но построена она была на руинах древнего причала Элдерлингов. «Интересно», – подумал я. Сам я не выбрал бы для сооружения пристани это место. Полузатопленные дома у берега говорили о том, что река часто меняет свое русло. Сегодняшним Элдерлингам неплохо было бы перестать вглядываться в прошлое и начать отталкиваться от того, каковы город и река в наши дни.
За городом, за утесами со сломанными вершинами, на самых высоких холмах тут и там виднелись потеки снега. В отдалении я видел нежно-розовые березы и ивы с красноватыми молодыми побегами. Ветер с реки был влажным и холодным, но резкое дыхание зимы в нем уже не чувствовалось. Погода менялась, а с ней и моя жизнь.
Когда «Смоляной» подошел к берегу, заморосило. Пеструха сидела на плече Персивиранса, нахохлившись, чтобы меньше мокнуть. Лант стоял позади мальчика, Спарк – рядом с Янтарь. Мы стояли достаточно близко, чтобы все видеть, но в то же время довольно далеко, чтобы не путаться под ногами. Рука Янтарь, одетая в перчатку, лежала у меня на запястье.
Я тихо заговорил:
– Река быстрая и глубокая, и вода в ней явно холодна. Она серая от ила, от нее исходит кислый запах. Раньше берег простирался куда дальше. За десятилетия река поглотила немалую часть Кельсингры. У причала стоят еще два корабля. Оба, похоже, требуют ремонта.
Смоляной – это речной баркас. Команда глубоко окунает весла и шесты в воду. У руля стоит крепко сбитая женщина. Судно поднялось вверх по реке вдоль дальнего берега, а теперь пересекло стремнину, развернулось и спускается по течению. Носового изваяния нет. Это разочаровало меня. Я был наслышан о том, что носовые изваяния живых кораблей способны двигаться и говорить. На носу, прямо на корпусе, нарисованы глаза. Баркас быстро спускается по течению, двое матросов присоединились к женщине у руля. Команда борется с течением, чтобы причалить здесь.
Когда Смоляной подошел к пристани, матросы бросили ожидавшим на причале швартовы, и те закрепили их. Но тут баркас уперся, как норовистый конь, и вода ударила в его корму. Было что-то странное в том, как корабль борется с течением, только я никак не мог понять, что именно. Вода так и бурлила вокруг него; доски пристани и канаты скрипели под напором.
Одни канаты вытравливали, другие выбирали, пока капитан не решил, что все сделано как надо. На пристани уже ждали грузчики с тележками и один Элдерлинг, который улыбался так, что сразу становилось ясно – он пришел сюда встретить свою сердечную подругу. «Алум», – вспомнилось мне. Так его зовут. Я вгляделся в матросов и вскоре заметил ее: она суетилась безостановочно, передавала команды и помогала надежно пришвартовать баркас. Но раз или два пыталась отыскать взглядом кого-то в толпе. Наконец она углядела своего Элдерлинга, просияла и стала действовать еще ловчее, словно чтобы похвастаться перед ним своим мастерством.
Спустили сходни, и на пристань сошло около десяти пассажиров. Свою поклажу они несли в руках или за спиной. Новые жители шли неуверенно, с удивлением, а может, и тревогой оглядывая полуразрушенный город. Интересно, а что они ожидали увидеть? Останутся ли они здесь жить? По другим сходням принялись, словно муравьи, сновать грузчики, разгружая баркас.
– Это и есть корабль, на котором мы поплывем? – с сомнением в голосе спросила Спарк.
– Да, это он.
– Я никогда еще не поднималась на корабль.
– А я плавал. Но только на маленьких гребных лодках в Ивняках. Куда им до него!
Пер рассматривал баркас с открытым ртом, и я не мог понять, то ли мальчик боится предстоящего путешествия, то ли предвкушает.
– Все будет хорошо, – успокоил их Лант. – Смотрите, какой он устойчивый. И мы ведь поплывем по реке, не по морю.
Я отметил, что Лант говорит с Пером и Спарк скорее как с младшими братом и сестрой, чем как со слугами.
– Ты видишь капитана? – спросила Янтарь.
Я ответил:
– Я вижу человека средних лет, который сейчас подошел к Рэйну. Мне кажется, он раньше был крупнее, а сейчас выглядит сухопарым. Они тепло приветствуют друг друга. Наверное, это и есть Лефтрин, а женщина рядом с ним – Элис. У нее огромная грива вьющихся рыжих волос. – Я слышал от Янтарь скандальную историю о том, как Элис бросила своего законного, но неверного мужа ради капитана живого корабля. – Теперь они ахают и охают, увидев Фрона. По-моему, они очень рады.
Рука Янтарь на моем предплечье слегка напряглась, когда она нацепила на лицо улыбку.
– Они идут сюда, – негромко добавил я.
Лант подошел и встал рядом со мной. Пер и Спарк позади нас умолкли. Мы ждали.
Рэйн с улыбкой подвел пару к нам.
– А вот и наши гости! Капитан Лефтрин и Элис с живого корабля «Смоляной», позвольте представить вам принца Фитца Чивэла Видящего, леди Янтарь и лорда Ланта из Шести Герцогств.
Я и Лант поклонились, Янтарь присела в грациозном реверансе. Лефтрин испуганно и коротко поклонился, Элис присела в реверансе по всем правилам, а потом уставилась на меня в оцепенении. Потом по ее лицу промелькнула улыбка, и она вспомнила о церемониях:
– Мы рады будем доставить вас на Смоляном в Трехог. Малта и Рэйн сказали, что это вашей магии Фрон обязан своим выздоровлением. Спасибо вам. У нас самих нет детей, и Фрон дорог нам, как родной.
Капитан Лефтрин с серьезным видом кивнул.
– Все так, как сказала госпожа, – грубовато буркнул он. – Дайте нам день или два, чтобы мы могли разгрузить корабль, а команда – побыть на берегу, а потом мы охотно отвезем вас вниз по реке. Только вот каюты на Смоляном не шибко просторные. Мы постараемся устроить вас поудобнее, но это будет явно далеко от того, как привыкли путешествовать принцы, лорды и леди.
– Уверен, нас вполне устроит то, что вы можете предложить. Нам важно достигнуть цели нашего путешествия, а удобства значения не имеют, – ответил я.
– Ну, уж довезти-то вас Смоляной довезет – быстрее и лучше, чем любой другой корабль на этой реке, – сказал капитан, и в голосе его прозвучала гордость судовладельца. – Не желаете ли подняться на борт прямо сейчас и осмотреть каюты, что мы вам приготовили?
– С большим удовольствием, – тепло отозвалась Янтарь.
– Прошу.
Мы прошли вслед за ними через пристань и поднялись по сходням. Они были узкие, и я испугался, как бы Янтарь не оступилась. Но едва я шагнул на палубу корабля, как позабыл об этой тревоге, ощутив присутствие корабля как Даром, так и Силой. Он и правда был живой – не менее, чем любое существо, способное дышать и двигаться. Он явно чувствовал меня точно так же, как я чувствовал его. Лант оглядывался по сторонам с радостной ухмылкой мальчишки, отправляющегося в приключение, и Пер был не лучше. Пеструха вспорхнула у него с плеча и с подозрением облетела корабль, напряженно работая крыльями, чтобы не сносило речным ветром. Спарк вела себя более сдержанно, чем Лант и Пер, едва ли не настороженно. Янтарь, как только взошла на палубу, сразу же положила ладонь мне на руку и крепко вцепилась. Последними на борт поднялись Элис и Лефтрин – и резко остановились, будто наткнулись на стену.
– О боги!.. – ахнула Элис.
– И не только они, – напряженным голосом произнес Лефтрин. Он замер, и я почувствовал, как он переговаривается с кораблем: казалось, кто-то поблизости пощипывал струну. Потом капитан сурово посмотрел на меня. – Мой корабль… Я должен спросить. Вы – человек дракона?
Мы с Янтарь неловко замялись. Неужели корабль ощутил драконову кровь, которую она выпила? Янтарь отпустила мою руку и отстранилась, готовая выслушать любые упреки и обвинения в одиночку.
– Думаю, то, что твой корабль почувствовал во мне, на самом деле…
– Прости, госпожа, но вовсе не ты встревожила мой корабль. А он.
– Я?
И сам услышал, как глупо прозвучало мое удивление.
– Ты, – подтвердил Лефтрин и поджал губы. Потом посмотрел на Элис. – Дорогая, ты не могла бы показать дамам их каюту, пока я тут все улажу?
Элис смотрела на нас широко распахнутыми глазами:
– Конечно.
Я понял: им нужно, чтобы мы с капитаном остались наедине, вот только зачем?
И повернулся к своей немногочисленной свите:
– Спарк, будь добра, помоги своей госпоже, пока я поговорю с капитаном. Лант и Пер, мы просим нас извинить.
Спарк уловила невысказанное предупреждение и быстро взяла Янтарь за руку. Лант и Персивиранс уже и так двинулись по палубе, изучая корабль.
– Расскажи мне, как выглядит корабль, Спарк, – беззаботным тоном попросила Янтарь.
Они медленно пошли прочь, Элис последовала за ними, и я услышал, как девушка подробно описывает Янтарь все, что упоминает Элис.
Я обратился к Лефтрину:
– Я не нравлюсь твоему кораблю?
Сам я не ощущал в нем неприязни, но ведь мне никогда прежде не приходилось бывать на живых кораблях.
– Нет. Мой корабль хочет поговорить с тобой. – Капитан скрестил руки на широкой груди, потом, видно, спохватился, что это выглядит недружелюбно, опустил руки и вытер ладони о штаны. – Пройдем к носовому планширу. Там он говорит лучше всего.
Он задумчиво побрел по палубе, я медленно двинулся за ним. На ходу капитан говорил через плечо:
– Смоляной разговаривает со мной. Иногда с Элис. Может, и с Хеннесси тоже. Порой и с остальными, в снах или вроде того. Я не спрашиваю, а он не рассказывает. Он не такой, как другие живые корабли. Он больше себе на уме, чем… нет, ты не поймешь. Для этого надо родиться в семье торговцев. Но вот что я скажу: никогда еще Смоляной не выражал желания поговорить с незнакомцем. Не знаю, что он задумал, но знай: как он скажет, так и будет. Хранители заключили с вами сделку, но если Смоляной откажется тебя везти, так тому и быть. – Он нервно вздохнул и добавил: – Извини.
– Понимаю, – сказал я, но это была неправда.
Чем ближе к носу корабля мы подходили, тем острее я ощущал Смоляной… точнее, Смоляного. И ощущение это становилось все более неприятным. Меня словно обнюхивала собака – большая и непредсказуемая. С оскаленными зубами. Мне захотелось тоже оскалиться или еще как-то выказать готовность драться, но я сдержался. Корабль сильнее надавил на мои стены.
Можешь говорить,  сказал я, впустив его мысли в свой разум.
Можно подумать, ты мог не разрешить. Ты ходишь по моей палубе, так что рано или поздно я узнал бы тебя. Что за дракон коснулся тебя? 
Учитывая обстоятельства, лгать было бы глупо.
Одна драконица вломилась в мои сны. Думаю, это была Синтара, драконица, которой принадлежит Элдерлинг Тимара. Кроме того, я близко общался с Тинтальей и Хеби. Возможно, вот что ты почувствовал. 
Нет. Ты пахнешь драконом, которого я никогда прежде не ощущал. Подойди ближе. Положи руки на планшир. 
Я опустил взгляд на планшир. Капитан Лефтрин с каменным лицом взирал на дальний берег реки. Я не мог сказать, слышит ли он нас с кораблем или нет.
– Он хочет, чтобы я положил руки на планшир.
– Тогда мой тебе совет – так и сделай, – буркнул капитан.
Я снова посмотрел на поручни. Они были из серого, тщательно отполированного, незнакомого мне дерева. Стянул перчатки и положил на них руки.
Ну вот же! Я знал, что чутье меня не подводит. Ты прикасался к нему, верно? Ты гладил и чистил его. 
Я никогда не чистил драконов. 
Чистил. И он считает тебя своим. 
Верити…
Я не хотел, чтобы он услышал эту мысль, но корабль ломился в мой разум так упорно, что стены чуть поддались. Я укрепил свои защитные рубежи, стараясь сделать это незаметно от Смоляного. От потрясения сердце отчаянно колотилось. Неужели драконы из плоти и крови воспринимают Верити как дракона, который мог заявить права на меня? Не так давно я отряхнул палые листья с его спины. Выходит, корабль почувствовал это так, будто я его «чистил»? И если драконы считают Верити драконом, то не считает ли себя драконом и этот корабль?
Смоляной задумчиво молчал. Потом сказал:
Да. Тот дракон. Он утверждает, что ты принадлежишь ему. 
Над нами громко закаркала Пеструха.
Труднее всего не думать ни о чем. Я погрузился в ощущение прикосновений ветра и созерцание поверхности реки. Больше всего на свете, едва ли не больше, чем дышать, мне хотелось мысленно потянуться к Верити. Коснуться его холодного камня мыслями и душой, ощутить, что в каком-то смысле он прикрывает мне спину.
Корабль вломился в мои мысли:
Он считает тебя своим человеком. Будешь отрицать это? 
Я его человек.  И сам изумился тому, что это до сих пор правда. Уже очень давно. 
Вы, люди, и представить себе не можете, что такое «очень давно». Но я принимаю тебя как его человека. Раз Лефтрин и Элис так хотят, я отвезу тебя в Трехог. Только учти: ты делаешь это по своей воле. Я не вмешиваюсь в дела людей, принадлежащих драконам. 
Интересно, как понимать, что корабль «принимает» меня и считает, что я принадлежу каменному дракону? И каким образом Верити отметил меня как своего человека? Понимал ли он, что делает это? Множество вопросов роилось у меня в голове, но Смоляной дал понять, что разговор окончен. Словно затворилась дверь шумной таверны, и я остался один в тишине и темноте. Остаться одному было приятно, но мне хотелось еще о стольком его спросить. Я потянулся, пытаясь нащупать Смоляного, но тщетно. Лефтрин мгновенно почувствовал мои усилия.
Потом капитан ухмыльнулся:
– Все, он с тобой закончил. Хочешь посмотреть, что за койку мы тебе приготовили для путешествия вниз по реке?
– Э… да, с удовольствием.
Его настроение переменилось внезапно, будто солнце выглянуло из-за тучи в ветреный день. Он повел меня мимо рубки к двум угловатым надстройкам на корме.
– Теперь-то они выглядят куда лучше, чем когда мы использовали их в первый раз. Никогда не думал, что Смоляному придется перевозить столько же людей, сколько и груза. Но времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Мало-помалу, и порой слишком неуклюже, но даже житель Дождевых чащоб может измениться. Вот эта каюта будет для тебя, лорда Ланта и вашего слуги. – Он немного помялся, явно борясь с неловкостью. – Конечно, тебя с госпожой лучше было бы устроить в отдельной каюте, но куда тогда девать служанку? Бережны́е девицы не любят спать в кубрике с командой, хотя бояться им у меня на корабле нечего. Просто уединиться негде. Так что вторую каюту мы отвели женщинам. Конечно, не по чину принцу жить в такой тесноте, но лучшего у нас нет.
– Нам просто нужно спуститься по реке, так что я был бы рад даже спать на палубе. Мне и это доводилось.
– А-а-а. – Похоже, у него отлегло от сердца. – Надо будет сказать Элис, а то она места себе не находит с тех пор, как пришло письмо, что нам придется везти вас. «Принц Шести Герцогств! Чем же его кормить? Где он будет спать?» – и так далее, снова и снова. Такова уж моя Элис – всегда старается делать все наилучшим образом.
Он открыл дверь:
– В былые времена эти каюты были всего лишь кладовками для груза. Но вот уже скоро двадцать лет, как нам пришлось устроить их поудобнее. Похоже, твой спутник и слуга еще сюда не заходили, так что можешь выбирать ту койку, что тебе по душе.
Люди, которые подолгу живут на кораблях, знают, как устроиться даже в тесноте. Я был готов к запаху давно не стиранного белья, парусиновым гамакам и щелястому полу. Но свет, льющийся через два небольших окна, играл на сверкающих желтых досках. Вдоль двух стен были укреплены по две узкие койки, одна над другой. Приятно пахло маслом, которым натирали доски. Одна стена была вся в шкафчиках, полках и ящиках, устроенных вокруг окна. Синие занавески были отдернуты, чтобы впустить внутрь свет и воздух.
– Более чудесного дома на воде я и представить себе не мог! – воскликнул я, обращаясь к Лефтрину, и, обернувшись, увидел рядом с ним Элис.
Услышав мои слова, она просияла от удовольствия.
Возле нее стояли Лант и Пер. Щеки мальчишки раскраснелись от ветра, глаза сияли. Он заглянул в каюту, и его улыбка сделалась еще шире.
– Дамам их жилище тоже понравилось, – радостно сообщила Элис. – Что ж, в таком случае добро пожаловать на борт. Можете перенести свои вещи сюда уже сегодня и вообще приходить и уходить когда пожелаете. Команде нужен по меньшей мере день отдыха. Я понимаю, что вы хотите как можно скорее пуститься в путь, но…
– День или два задержки не расстроят наших планов. Дела могут подождать.
– Но Совершенный ждать не может, так что я не смогу дать команде больше полутора дней на отдых, – возразил Лефтрин. Он покачал головой, глядя на Элис. – Мы приходим впритык, чтобы не разминуться с Совершенным в Трехоге. Приливы и отливы никого не ждут, а оба корабля должны придерживаться сроков.
– Знаю, знаю, – сказала она, но на лице ее при этом сияла улыбка.
Капитан приветливо повернулся ко мне:
– Другие корабли ходят вверх и вниз по реке по расписанию, но ни один из них не способен оседлать течение так же ловко, как Смоляной, особенно весной, когда вода высока. Вот когда половодье спадает и река успокаивается, Смоляной и его команда могут славно передохнуть, а на смену нам приходят обычные корабли, не способные чувствовать реку. А пока по весне течение быстрое и вода в главном русле то и дело становится белой и едкой, все эти милые кораблики стоят себе у пристаней, а Смоляной делает всю работу. – Он говорил не столько с сожалением, сколько с гордостью.
– А нам не придется везти еще людей вниз по реке? Не будет ли на палубе слишком тесно? – встревоженно спросила Элис.
– Нет. Я говорил с Харрикином. Если окажется, что кто-то из новичков не в силах выносить бормотание города, он отошлет их на другой берег, пусть дожидаются в Заречье, когда мы придем обратно. Думаю, он надеется, что они найдут там себе работу и осядут, вместо того чтобы сломя голову возвращаться к тому, что оставили на старом месте. – Он пояснил для меня: – Двадцать лет я вожу сюда людей, а потом половину забираю обратно, потому что они не могут тут жить. Из-за этого на корабле вечно полно народу и есть приходится по очереди, потому что места за столом не хватает. Но в этот раз вниз отправитесь только вы, команда и немного груза. Отличное выйдет путешествие, если погода не подведет.

* * *

Следующее утро выдалось ясным и солнечным. Ветер с реки не унимался и не смягчался, но в воздухе уже чувствовалась весна. Я вдыхал смолистый аромат раскрывающихся почек и запах пробуждающейся земли. Нам подали несколько перьев зеленого лука к омлету и жареной картошке на завтрак. Ели мы с хранителями, пришедшими пожелать нам доброго пути. Сильве восторженно сообщила нам, что куры, перезимовавшие в курятниках, как она настаивала, теперь снова стали нестись.
На прощальный завтрак хранители взяли с собой детей и супругов. Многие пришли, чтобы еще раз поблагодарить меня и вручить подарки.
Практичный парень по имени Карсон принес нам полоски вяленого мяса в кожаном мешке:
– Это пригодится вам в пути, только смотрите не подмочите его.
Я поблагодарил его и на миг ощутил общность с этим человеком, как будто у меня появился новый настоящий друг.
Женщина по имени Джерд вручила Янтарь и Спарк по паре сережек:
– В них нет ничего волшебного, но они красивые, а в трудные времена вы сможете их продать.
Она родила на свет девочку, которую я вылечил, но почему-то малышку растили Карсон и Элдерлинг, которого звали Седрик.
– Я души в ней не чаю, но мне не дано быть матерью, – весело объяснила нам Джерд.
Малышка сидела на плечах у Седрика, сжимая пряди его волос в крошечных кулачках, и, похоже, была вполне довольна жизнью. Седрик был полон надежд насчет будущего девочки:
– Она уже начала лопотать. И поворачивает головку, когда мы разговариваем.
Копна медных волос падала девочке на лоб и почти полностью закрывала крохотные уши малышки.
– А еще Релпда теперь понимает, что не так, и поможет нам. Драконы не хотят нам зла, просто не всегда сознают, какими маленькими нам предназначено быть природой.
Королева Элдерлингов принесла нам шкатулку, полную разных видов чая, и с улыбкой вручила ее Янтарь.
– Маленькие радости порой придают сил в дороге, – сказала она, и Янтарь с благодарностью приняла подарок.
К кораблю мы двинулись только в полдень. Наши вещи уже были на борту, но подарков набралась целая тачка, и Персивирансу пришлось катить ее. Татс подарил Перу шаль работы Элдерлингов. Мальчик бережно сложил ее и тихо спросил меня, можно ли будет выслать ее его матери, когда мы прибудем в Удачный. Я заверил, что конечно же можно. Тимара отвела в сторонку Янтарь и вручила ей плетеную сумочку. Я подслушал, как женщина-Элдерлинг снова заклинала ее быть осторожной с Серебром на пальцах.
Потом мы долго прощались на пристани, и казалось, это никогда не кончится, но Лефтрин крикнул, что нам пора отчаливать, если мы хотим хоть немного пройти до темноты. Я увидел, как Алум поцеловал свою девушку и она бегом вернулась на борт и принялась командовать. Лефтрин заметил, что я смотрю на них:
– Скелли – моя племянница. Она станет капитаном Смоляного, после того как я когда-нибудь умру на его палубе и эти доски впитают мои воспоминания.
Я удивленно поднял брови.
Капитан Лефтрин поколебался, потом рассмеялся над собой:
– Теперь уже не секрет, как все устроено с живыми кораблями. Живые корабли и семьи, владеющие ими, тесно связаны. Дети рождаются прямо на борту, становятся матросами, а потом и капитанами. А когда они умирают, то все, что они помнят, переходит к кораблю. Наши предки продолжают жить в наших кораблях. – Он непонятно усмехнулся, глядя на меня. – Такое вот странное бессмертие.
«Вместо того, чтобы вкладывать воспоминания в каменных драконов», – подумал я. И впрямь странное бессмертие.
Он покачал седой головой и пригласил нас выпить кофе на камбузе с ним и Элис, пока остальная команда готовит корабль к отплытию.
– А вам разве не надо быть на палубе? – спросил его Персивиранс.
Капитан ухмыльнулся:
– Если бы я к сегодняшнему дню не мог полагаться на Скелли, я б уже перерезал себе глотку. Мои ребята любят корабль, а Смоляной любит их. Они почти со всем могут управиться и без меня, так что я могу проводить время с моей госпожой.
Мы не без труда уместились вокруг исцарапанного стола на камбузе. Помещение было тесноватое, но уютное, пропахшее за много лет готовкой и мокрой шерстью. К этим запахам примешивался аромат кофе. Я уже пробовал однажды этот напиток, а вот Пер, едва отпив, удивленно сморщился.
– Ой, да тебе вовсе не обязательно пить его, если не хочешь! Давай я сделаю чай!
И Элис стремительно выхватила у него кружку, перелила его содержимое обратно в кофейник и стала наполнять помятый латунный чайник.
От крохотной железной плитки на камбузе сделалось почти невыносимо жарко, зато уже через несколько минут чайник зашипел и засвистел на огне.
Я оглядел нашу компанию, по-свойски устроившуюся за одним столом. В Оленьем замке Пера и Спарк отослали бы в помещения для прислуги, да и мы с Лантом вряд ли очутились бы за одним столом со скромным капитаном баркаса и его женщиной. Пол будто бы ушел вниз, потом последовал мощный толчок. Пер вытаращил глаза, а у Спарк явно перехватило дыхание. Мощное течение вынесло нас на середину реки. Я наклонился, чтобы выглянуть в маленькое оконце, но увидел только серую воду.
Лефтрин с довольным видом вздохнул:
– О да, вот мы и в пути. Я выйду ненадолго, взгляну, не нужна ли Большому Эйдеру помощь у руля. Он хоть и простак, но человек хороший. Однако нам всем не хватает Сварга. Три года он твердой рукой правил кораблем на стремнине. А теперь он ушел в Смоляного.
– И мы все однажды последуем за ним, – с улыбкой подтвердила Элис. И добавила: – Мне тоже надо выйти, хочу спросить Скелли, где она припрятала последний бочонок сахара. – Она взглянула на Спарк. – Завари за меня чай, когда вода закипит. Заварка в ящичке на полке у окна.
– Спасибо, леди Элис. Я все сделаю.
– О, леди  Элис! – Ее щеки порозовели. – Я уже много лет как не леди. Теперь я просто Элис. Надеюсь, вы простите меня, если я забуду в разговоре упоминать ваши титулы. Боюсь, после десятка лет на реке от моего удачнинского воспитания мало что осталось.
Мы все засмеялись и заверили, что нас решительно все устраивает. И это была правда. На борту Смоляного я чувствовал себя куда свободнее, чем в городе драконов.
Порыв ветра с реки залетел в дверь и захлопнул ее за спиной Элис. Мы остались в своем кругу, и Янтарь облегченно вздохнула.
– Как думаете, они не рассердятся, если я выйду на палубу и посмотрю? – сказал Пер. Чувствовалось, как его грызет любопытство. – Мне хочется поглядеть, как работает румпель.
– Ступай, – разрешил я. – Если окажешься у кого-то на дороге, тебе об этом скажут, а если велят убраться, не мешкай. Но скорее всего, они приставят тебя к какому-нибудь делу.
Мальчик встал, и Лант тоже выпрямился:
– Пойду присмотрю за ним. Мне и самому любопытно. Я ходил на лодке с друзьями на рыбалку в Баккипской гавани, но никогда не плавал по реке, тем более такой большой и быстрой.
– Так вы будете чай? – спросила Спарк, потому что из носика чайника как раз повалил пар.
– Скорее всего. Думаю, там, на ветру, прохладно.
Они вышли, и дверь за ними со стуком закрылась.
– Мы словно стали странной маленькой семьей, – заметила Янтарь, глядя, как Спарк снимает с полки красивый заварочный чайничек цвета морской волны. Она улыбнулась и добавила: – Мне чая не надо, меня и кофе вполне устраивает. Я уже много лет не пила хорошего кофе.
– Если это хороший кофе, то я боюсь даже представить себе, каков плохой, – отозвался я.
По примеру Элис опорожнил свою чашку кофе обратно в кофейник и стал ждать, когда заварится чай.
Мы легко приспособились к жизни на борту корабля и привыкли к ее ритму. Матросы охотно приняли Пера в свою компанию и стали давать ему мелкие поручения. Беллин – крупная молчаливая женщина, управлявшаяся с шестом не хуже мужчин, – учила его вязать узлы. В остальное время он что-нибудь полировал, тер песком, смазывал или чистил. Пер чувствовал себя на борту как рыба в воде и однажды признался, что если бы не поклялся мне в верности, то хотел бы стать юнгой на корабле. Я немного ревновал, но в то же время радовался, что мальчик занят делом и счастлив.
Пеструха присоединилась к нам, едва Смоляной отчалил из Кельсингры. Ворона быстро преодолела свою настороженность и, к изумлению команды, выбрала себе насестом планшир на носу корабля. Когда она вдруг выкрикнула: «Смоляной! Смоляной!» – капитан и матросы сразу полюбили ее, а Пер просиял от гордости.
Пеструха поддерживала у всех хорошее настроение, даже когда погода не благоволила. Она радостно разъезжала на плече у Пера, пока он занимался своими делами, но, стоило леди Янтарь появиться на палубе, тут же перебиралась к ней. Ворона научилась смеяться и каким-то чудом умудрялась делать это точно в нужный момент. Ее способности к подражанию продвинулись невообразимо далеко, но, сколько я ни тянулся к ней Даром, всякий раз натыкался на туманную завесу: знак того, что это живое существо из гордости не желает заводить связи.
– Ты что, все понимаешь? – спросил я ее в один прекрасный день.
Она наклонила голову, посмотрела мне в глаза и так же настойчиво спросила:
– А ты что, ВСЕ понимаешь?
Хихикнула и полетела вниз по реке впереди корабля.
Плавание может быть либо скучным, либо страшным. На борту Смоляного я был благодарен за отсутствие событий. Чем больше мы удалялись от города, тем меньше поток Силы давил на мои стены. На ночь рулевой подводил корабль к берегу. Порой он был пологим и песчаным, так что можно было выйти на сушу, но зачастую приходилось швартоваться к группке деревьев с узловатыми корнями. На третий день русло сделалось более узким и глубоким, течение усилилось. Вокруг сомкнулся лес, горизонта больше не было видно. По берегам стеной стояли деревья на корнях-сваях, и мы швартовались к ним по ночам. Зарядил нескончаемый дождь. Пеструха поселилась на камбузе. Я проводил дни то в тесной каютке, то опять же на камбузе. Одежда и простыни никогда толком не просыхали.
Я старался извлечь из этого времени максимальную пользу. Янтарь предложила заняться изучением мерсена – древнего языка Клерреса.
– Большинство людей станут говорить с тобой на всеобщем языке, но будет полезно знать, о чем они беседуют между собой, думая, что ты их не понимаешь.
К моему удивлению, прочие наши спутники присоединились к урокам. Долгими дождливыми днями мы теснились, сидя на койках, а Янтарь втолковывала нам слова и грамматику. Мне всегда легко давались языки, но Пер превзошел меня. Ланту и Спарк приходилось труднее, однако мы не отступали. Я попросил Ланта помочь Перу научиться писать и считать. Им обоим эти занятия не доставили удовольствия, но они продвигались вперед.
По вечерам, когда корабль стоял, привязанный к деревьям, Лант, Спарк и Пер присоединялись к матросам в играх, где использовались кости, карты и небольшие резные палочки. Воображаемые богатства за вечер не раз меняли хозяина за игровым столом.
Пока они рубились, мы с Янтарь уединялись в ее крохотной каюте. Я отважно не замечал улыбок, которыми обменивались Лефтрин и Элис, когда я возвращался к остальным. Я и хотел бы посмеяться над их домыслами, но мне было невесело. На самом деле мне казалось, что в эти часы я подвергаю Шута пыткам. Он искренне хотел помочь, но из-за тех ужасов, что пережил в Клерресе, не мог рассказывать связно. Грязные подробности, которые я выведал у него, отбили у меня охоту копать глубже. Но было ясно, что выбора нет. Я должен был знать всю подноготную Четырех. И Шут сообщал мне, что мог.
Единственная из Четырех, о ком мне удалось узнать в подробностях, была Капра. Она старейшая из них и, похоже, гордится этим. У нее длинные серебристые волосы, а носит она голубые просторные одеяния, расшитые жемчугом. Кажется ласковой, доброй и мудрой. Она стала наставницей Шута, когда он только прибыл в Клеррес. Первое время его каждый день после уроков приглашали подняться в ее башню. Там они сидели рядом на полу у камина, и он записывал свои сны на плотной и мягкой бумаге, желтой, как сердцевина ромашки. Они ели вкуснейшие маленькие пирожные, заморские фрукты и сыры. Она учила его разбираться в винах, давая отпить по крохотному глотку из бокалов с позолоченной кромкой, и рассказывала о чаях. Иногда звала акробатов и жонглеров, просто чтобы повеселить его. А когда он захотел присоединиться к ним, наняла их, чтобы учили его своему мастерству. Она хвалила его, и он рос и учился, окруженный ее заботой. Когда она называла его по имени, Любимый, он верил, что она вкладывает в это слово его истинный смысл. Это был рассказ о юношеских годах, которым я завидовал. Его баловали, хвалили, учили… Такое детство я мог видеть только во сне. Но после сладких снов всегда наступает пробуждение.
Чаще всего я сидел на полу каюты, а Шут – на нижней койке, слепо уставясь вверх. В оконце барабанил дождь. Горела единственная свеча: невидимая для него, она создавала для меня полумрак под стать его рассказу. Во время этих встреч он был Шутом – в свободной рубахе, расшитой по переду кружевами, и простых черных штанах. Платье Янтарь увядшим цветком лежало на полу. Его наряд и поза были словно из тех времен, когда мы оба были юны. Шут сидел, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками – одной обнаженной, второй в перчатке. Взгляд его незрячих глаз был устремлен в прошлое.
– Я прилежно учился, чтобы угодить ей. Она давала мне читать о снах, я с жаром толковал их, а она слушала. Там, у ее камина, я впервые прочитал о Нежданном Сыне в старом, крошащемся от времени свитке. И испытал нечто, чего никогда не чувствовал с другими записями. Меня затрясло. Дрожащим голосом я рассказал ей сон, который видел в детстве. Мой сон и этот, виденный древним пророком, переплетались как пальцы. Я поведал ей правду, сообщив, что, как ни жаль мне огорчать ее, мне вскоре придется уйти, ведь я – Белый Пророк нашего времени. Мне надо отправиться в мир, чтобы подготовить в нем изменения, которые мне предстоит совершить. Каким же глупцом я был, когда думал, что причиню ей боль своим уходом.
Шут тихонько застонал и продолжил:
– Она выслушала меня. Потом печально покачала головой и сказала: «Ты ошибаешься. Белая Пророчица этого поколения уже явила себя. Мы обучили ее, и вскоре она приступит к своим обязанностям. Любимый, каждый Белый хочет оказаться Белым Пророком. Каждый ученик в Клерресе однажды говорит, что это он и есть. Не расстраивайся. Для тебя тоже найдется дело – скромно и добросовестно помогать истинной Белой Пророчице.
Я не поверил своим ушам. В голове зазвенело, перед глазами все поплыло, когда я услышал, что она не верит в меня. Но она ведь такая старая, добрая и мудрая, она не может ошибаться. Я попытался смириться с мыслью, что много о себе возомнил, но сны продолжали донимать меня. С того дня, как она сказала, что я не пророк, сны стали яростно осаждать меня, по два – по три за ночь. Я записывал их, зная, что ей это не понравится, но не мог держать их в себе. Она разбирала каждую запись, показывая, что это все относится не ко мне, а к другой.
Шут медленно покачал головой:
– Фитц, ты не представляешь, как мне от этого было плохо. Это как… смотреть сквозь кривое и мутное стекло. Или есть гнилое мясо. В ее словах была неправильность, от которой мне становилось дурно. Они звенели в моих ушах. Но она же была моей наставницей. Она так ласково обращалась со мной… Как она могла ошибаться?
В последнем его вопросе звучала неимоверная тоска. Руки его отчаянно сжимали друг друга. Он отвернулся, словно опасаясь, что я прочту что-то в его полуприкрытых глазах.
– Однажды она привела меня в комнату на вершине башни. Это был огромный зал, Фитц, больше, чем Сад Королевы в Оленьем замке. И он был завален сокровищами. Чудеснейшие, неимоверно прекрасные вещицы валялись там, будто сломанные игрушки. Там был посох, вся поверхность которого сверкала, и великолепный трон, состоящий из переплетающихся нефритовых цветов. Многое из этого, как я теперь понимаю, было сделано руками Элдерлингов. Ветряные колокольчики, напевавшие сами по себе, высеченный из камня вазон, откуда вырастал каменный цветок, увядал, рассыпа́лся в прах и вырастал снова. Я глазел в изумлении, но она твердо сказала мне, что все эти сокровища привезены с далекого берега, куда их вынесло море, и что хранители этого места заключили с ней сделку: они согласились отдать ей все, что принес прибой, в обмен на Дар.
Я хотел узнать, что было дальше, – продолжал Шут, – но она подвела меня к окну и велела посмотреть вниз. Там, в обнесенным стеной саду, полном цветов, лоз и плодовых деревьев, я увидел молодую женщину. Она была такой же Белой, как я. Мне уже доводилось встречать в Клерресе людей, почти настолько же лишенных цвета, насколько лишен его был я. Почти. Они все родились здесь, и все, похоже, приходились друг другу родней – братьями и сестрами, родными и двоюродными, дядьями и тетками. Но никто из них не был настолько же Белым, как я. А она – была.
Там, в саду, находилась и другая женщина, с рыжими волосами и большим мечом. Она учила Белую обращаться с ним. Стоявшая неподалеку девушка-прислуга смотрела, как та размахивает клинком, и выкрикивала что-то ободряющее. Белая женщина танцевала с мечом… О, как же грациозно она двигалась! И Капра сказала: «Вот она. Настоящая Белая Пророчица. Ее обучение почти завершено. Ты видел ее. Так что давай больше без глупостей». – Он пожал плечами. – Вот так я впервые увидел Бледную Женщину. – И умолк.
– Ты рассказал достаточно на сегодня.
Шут покачал головой, сурово поджав губы. С силой потер лицо ладонями, и на миг на коже выступили уже почти сошедшие шрамы.
– Так что я больше не говорил о своем предназначении, – хрипло сказал он. – Я продолжал записывать свои сны, но больше уже не пытался их толковать. Она забирала записи и откладывала их отдельно от прочих. Думаю, она их даже не читала. – Шут покачал головой. – Понятия не имею, сколько она теперь знает благодаря моему легкомыслию. Тогда же я просто учился и старался быть довольным и этим. У меня была отличная жизнь, Фитц. Все, чего только можно желать. Хорошая еда, заботливая прислуга, музыка и развлечения по вечерам. И я считал, что приношу пользу, поскольку Капра приставила меня разбирать старые свитки. Это была бумажная работа, но я справлялся хорошо. – Он с силой сжал покрытые шрамами кисти рук. – По меркам моей расы я был еще ребенком. Я хотел нравиться. Мне не хватало любви. И я очень старался заслужить ее.
Но разумеется, ничего из этого не вышло. Разбирая свитки, я наткнулся на записи снов о Нежданном Сыне. Мне приснился паяц, распевающий глупую песенку про «сала припас». Он пел ее, обращаясь к волчонку, Фитц. И у волчонка были молодые оленьи рожки. – Он приглушенно рассмеялся, но у меня волоски на руках встали дыбом.
Неужели Шут и правда видел меня во сне, за столько лет до нашей встречи? Но это не мог быть я. Это была лишь загадка, ответом на которую, возможно, был я.
– Как же мне не по душе вываливать все это на тебя. Лучше бы я и не начинал этот рассказ. Есть так много такого, о чем мы никогда не говорили. Так много такого, что кажется менее постыдным, если об этом знаю только я. Но я закончу рассказ. – Он повернулся ко мне, его незрячие глаза были полны слез. Я пододвинулся к нему ближе, сидя на полу, и взял руку в перчатке в свои. Его улыбка была мерцающей, как свеча. – Я не мог вечно отрицать, кто я есть. Гнев и негодование росли внутри меня. Я записывал свои сны, а потом начал ссылаться и на сны других, увиденные в древности или недавно. Я выстроил из доказательств цитадель, которую Капра не могла отрицать. Я больше не настаивал, что я – Белый Пророк, но я стал задавать ей вопросы, и отнюдь не невинные. – Он еле заметно улыбнулся. – Знаю, ты ни за что не поверишь, Фитц, но я могу быть упрямым. Я твердо решил заставить ее признать, кто я такой и что я такое.
И Шут вновь умолк. Я тоже молчал. Это было все равно что вытаскивать осколки из загноившейся раны. Он высвободился и обхватил себя руками за плечи, словно ему было холодно.
– Родители даже никогда не шлепали меня, Фитц. Не то чтобы я был послушным и удобным ребенком. Нет. Уверен, со мной было непросто. Но они терпеливо направляли меня на правильный путь, и я думал, что все взрослые так поступают. Родители никогда не отказывались объяснить, почему все так, а не иначе. Они всегда выслушивали меня, и, если я вдруг говорил что-то, чего они не знали, они гордились мной! Я думал, что поступаю очень умно, когда придумал расспрашивать Капру о своих снах и снах, о которых читал. Мои вопросы, думал я, подведут меня к мысли, что я и есть Белый Пророк.
И я начал расспрашивать. Пара вопросов сегодня, несколько завтра. Но в тот день, когда я задал Капре шесть вопросов подряд, все – с намеком на то, кто я такой, она вскинула руку и сказала: «Больше никаких вопросов! Я же сказала, какая судьба тебя ждет». Не задумываясь, со всей непосредственностью юности, какая бывает только раз в жизни, я спросил: «Но почему?» И вот тогда это случилось. Не сказав ни слова, она дернула шнурок колокольчика, и вошел слуга. Она велела ему позвать одного человека. Имя его я тогда услышал впервые – Кестор. Это был огромный мускулистый детина. Он пришел, швырнул меня на пол, поставил сапог на шею, так что я не мог сдвинуться с места, и принялся хлестать плетью куда придется. Я вопил и умолял, но ни он, ни она не произнесли ни слова. Так же внезапно, как началась, порка закончилась. Капра отпустила Кестора, села за стол и налила себе чая. Придя в себя, я пополз прочь из ее комнаты. Помню, как долго спускался по каменным ступеням ее башни. Палач отхлестал меня по мышцам под коленями, стараясь, чтобы плеть обвивалась вокруг лодыжек. Кончик ее не раз задевал мой живот. Даже просто стоять было мучительно. Я спустился на четвереньках, оберегая рассеченные места, дополз до своего домика и не выходил оттуда два дня. Никто не навещал меня. Никто не спрашивал обо мне, не приносил мне еды или воды. Я ждал, думая, что кто-нибудь да явится. Но нет. – Шут покачал головой, на его лице застыло застарелое непонимание. – Капра больше никогда не посылала за мной. Она больше ни разу даже не говорила со мной напрямую. – Он тихонько вздохнул.
Повисла тишина.
Я спросил:
– Чему она хотела научить тебя таким образом?
Шут снова покачал головой, и слезы растеклись по его лицу.
– Этого я так и не понял. Никто даже не говорил о том, как она со мной обошлась. Спустя два дня я вышел из дома и, хромая, приковылял к лекарю. Я прождал целый день. Другие входили и выходили, но меня он так и не пригласил. Никто, даже такие же ученики, как я, не спрашивал, что со мной случилось. Меня словно никогда и не было в их мире, я существовал лишь в своем собственном. В конце концов я стал, прихрамывая, ходить на уроки и на обеды. Но учителя теперь презирали меня. В наказание за то, что я пропустил столько занятий, они лишили меня еды. Меня заставляли учить уроки, пока другие ели. В один из таких дней я снова увидел Бледную Женщину. Она прошла через зал, где мы ели. Остальные ученики уставились на нее с обожанием. Она была одета в зеленое и коричневое, цвета охотников, а ее светлые волосы были заплетены в косу на затылке и украшены золотой лентой. Она была так красива… За ней шла ее служанка. Теперь, оглядываясь назад, я думаю, что этой служанкой была Двалия, та самая, что похитила Би. Один из прислужников, что готовили нам еду, поспешно подскочил к ней и вручил корзину с едой. Тогда Бледная Женщина пошла прочь, а служанка понесла корзину за ней. Но когда Бледная поравнялась со мной, она приостановилась. Она улыбнулась мне, Фитц. Улыбнулась так, будто мы были друзьями. А потом сказала: «Я – да. А ты – нет». И ушла. Все смеялись. Это обожгло мой разум и душу сильнее, чем удары плети.
Ему нужно было помолчать, и я не нарушал тишины.
– Какие же они умные, – сказал он наконец. – Телесная боль лишь открыла врата, чтобы они могли уязвить мне душу. Капра должна умереть, Фитц. Все Четверо должны умереть. Только так мы положим конец падению Белых.
Мне стало дурно.
– Ее служанкой была Двалия? Та самая Двалия, что похитила Би?
– Я так думаю. Могу ошибаться.
Вопрос, который я не хотел задавать, глупый вопрос, сорвался у меня с губ будто по собственной воле:
– Но после всего, что ты рассказал… и всего, о чем еще говорил… ты согласился вернуться туда с Прилкопом?
Он горько рассмеялся:
– Фитц, я был не в себе. Ты вернул меня из мертвых. Прилкоп был сильный и спокойный. Он был так уверен, что сможет вернуть Клеррес к подлинному служению. В его времена слово Белого Пророка было законом для Слуг. Он точно знал, как нам следует поступить. А я понятия не имел, что делать со своей нежданной жизнью.
– В моей жизни тоже было такое время. Тогда Баррич все решал за меня.
– Тогда ты понимаешь меня. Я не мог ни о чем думать. Я просто делал, как он говорил. – Шут скрипнул зубами. – А теперь я иду туда в третий раз. И больше всего на свете боюсь снова оказаться в их власти. – Он вдруг гулко сглотнул, но это не помогло ему перевести дыхание. – Страшнее этого ничего быть не может. Ничего. – Он стал раскачиваться вперед-назад на койке. – Но я должен… вернуться… должен… – Шут отчаянно запрокинул голову, с силой опустил, запрокинул снова. – Мне нужно видеть! – крикнул он вдруг. – Фитц! Где ты? – И тут же охнул. – Не чувствую… своих рук.
Я опустился на колени рядом с койкой и обнял его за плечи. Он завопил и принялся отчаянно вырываться, слепо размахивая руками.
– Это я, все хорошо. Тебе нечего бояться. Ты здесь. Дыши, Шут. Дыши. – Я держал его и не отпускал. Я действовал не грубо, но твердо. – Дыши.
– Я… не могу!
– Дыши. А то потеряешь сознание. Но можешь и терять. Я здесь. Тебе ничего не грозит.
Он вдруг обмяк, перестал отбиваться и постепенно задышал ровнее. Потом оттолкнул меня, и я отпустил его. Шут съежился, обхватив колени. Когда он наконец заговорил, в голосе его звучал стыд:
– Не хотел, чтобы ты знал, как сильно я боюсь этого. Я трус, Фитц. Я скорее умру, чем попаду к ним в руки.
– Ты не обязан возвращаться туда. Я справлюсь сам.
– Еще как обязан! – Он неожиданно разозлился на меня. – Я должен!
Я негромко сказал:
– Тогда возвращайся. – И, превозмогая себя, добавил: – Если хочешь, я могу дать тебе что-нибудь, чтобы ты всегда носил это с собой. Быструю смерть, на случай… если ты выберешь ее.
Его взгляд ощупывал мое лицо, будто он мог видеть. Потом Шут тихонько проговорил:
– Ты готов это сделать, но не одобряешь. Для себя ты ничего такого не припас.
Я молча кивнул. И сказал:
– Верно.
– Почему?
– Я кое-что случайно услышал много лет назад. В юности мне это казалось почти бессмыслицей, но чем старше я становлюсь, тем лучше понимаю. Это сказал Регал в разговоре с Верити.
– И ты придаешь значение словам Регала? Регал хотел, чтобы ты умер. Хотел с той самой минуты, как узнал о твоем существовании.
– Верно. Но он привел тогда слова короля Шрюда, возможно, те, что услышал от него, когда заявил, что самым простым выходом было бы убить меня. Мой дед ответил ему: «Прежде чем сделать что-то, всегда сначала подумай о том, чего ты после этого уже сделать не сможешь».
На его лице медленно расцвела улыбка, полная любви.
– Ах… Да, мой король мог сказать такое. – Шут улыбнулся еще шире, и я почувствовал, что за этим скрывается какая-то тайна, которой он не намерен делиться со мной.
– Убив себя, я уничтожу все другие возможные исходы. А в моей жизни не раз бывало так, что мне казалось, будто смерть – единственный выход или она неизбежна, а потом выходило, что я ошибался. И каждый раз, через какое бы пекло мне ни приходилось пройти, я находил нечто хорошее в жизни, ожидавшей меня после этого.
– Даже сейчас? Когда Молли и Би мертвы?
Это прозвучало как предательство, но я все равно сказал:
– Даже сейчас. Даже когда мне кажется, что я уже большей частью мертв, жизни время от времени удается достучаться до меня. Еда оказывается вкусной. Или Пер заставляет меня смеяться. Или, замерзший и промокший, я беру в руки чашу горячего чая. Я думал о том, чтобы покончить с собой, Шут. Признаю. Но тело, как бы тяжело ему ни приходилось, хочет жить дальше. И если ему это удается, продолжает жить и разум. И сколько бы я ни пытался это отрицать, в моей жизни даже теперь бывают светлые мгновения. Разговоры со старым другом. Вещи, обладание которыми меня до сих пор радует.
Шут слепо потянулся ко мне рукой в перчатке, я протянул свою навстречу. Он схватил ее за запястье, и наши ладони соединились в воинском пожатии.
– Со мной то же самое. И ты прав. Я ни за что бы не признал этого даже про себя. – Отпустив мою руку и отстранившись, он добавил: – Но я бы все же хотел иметь твое последнее средство, если бы ты согласился приготовить его для меня. Потому что, если они все-таки схватят меня, я не смогу… – Его голос задрожал.
– Я приготовлю для тебя что-нибудь такое, что можно вшить в манжету рубашки.
– Было бы хорошо. Спасибо.
Вот так, за веселыми дружескими беседами, протекали мои вечера.

* * *

Я и не понимал, что мы сплавлялись по притоку, пока не вышли из него в стремительную реку Дождевых чащоб. Теперь вода вокруг нас была серая от ила, едкая и закручивалась водоворотами. Ее больше нельзя было использовать для питья и прочих нужд, и мы перешли на запасы, хранившиеся на борту в бочках. Беллин предупредила Персивиранса: «Упадешь за борт – может статься, мы только косточки твои и выловим!» Его пыла это ничуть не охладило. Он бегал по палубе, невзирая на дождь и ветер, и матросы относились к нему со снисходительным добродушием. Спарк предпочитала пережидать плохую погоду в тепле, но порой они с Лантом забирались на крышу палубной надстройки и, укрывшись куском парусины, любовались пролетающими мимо видами, пока течение стремительно несло нас через чащобы.
Я не понимал, что они находят в этом занятии, ведь по берегам было все время одно и то же. Сплошные деревья. Причем порой такие огромные, что я и вообразить не мог, со стволами толщиной в башню. Деревья со множеством длинных и тонких стволов. Склонившиеся над топким берегом и отрастившие от веток стволы поменьше, укоренившиеся в болотистой почве. Оплетенные вьющимися растениями; деревья, с которых свисали целые занавеси лоз. Никогда прежде я не видел таких густых и непроходимых лесов или листвы, способной не сгнить в такой сырости. Другой берег реки был так далеко, что едва виднелся в дымке. Днем мы слышали голоса незнакомых птиц, а один раз видели группу кричащих обезьян: странное и удивительное было зрелище.
Все это так отличалось от привычной мне природы Бакка… И хотя эти земли завораживали меня и мне хотелось узнать их получше, больше всего я мечтал очутиться дома. Мои мысли все чаще возвращались к Неттл. Она сейчас вынашивает своего первого ребенка. Я бросил ее, когда Неттл сама была еще в животе у Молли, ушел на зов моего короля. А теперь, по воле Шута, оставил ее одну с моим внуком. Как-то там Чейд? Подточили ли его окончательно старость и рассеянность? Иногда мне казалось, что я напрасно бросил живых ради мести за мертвую дочь.
Я ни с кем не делился своими соображениями. Мне по-прежнему было страшно открыться Силе. Она уже не так давила на меня, как в Кельсингре, но я постоянно ощущал под ногами гул присутствия живого корабля. «Уже скоро», – обещал я себе. Даже короткий разговор в Силе способен передать больше, чем крохотное послание, привязанное к лапке голубя. Скоро.

* * *

Однажды, после того как мы пришвартовались на ночь, Скелли поднялась из-за стола на камбузе, взяла лук и колчан со стрелами из кубрика и бесшумно вышла на палубу. Все замерли. А потом раздался ее крик:
– Я подстрелила речную свинью! Свежее мясо!
По палубе затопали торопливые шаги, послышались звуки возни: тушу животного подняли на борт. Потом ее разделали на узкой полоске прибрежного песка.
В тот вечер мы пировали. Матросы разложили костер, подбросили туда свежих веток и зажарили полоски мяса, подкоптив его в дыму. Поев, все развеселились, и Пер радовался, что ему достаются дружеские подначки, как равному. После еды костер оставили гореть, чтобы отгонял тьму и кусачих насекомых. Лант ушел за дровами и принес охапку плюща, покрытого ранними хрупкими цветами. Спарк нарвала бутонов в протянутые руки Янтарь и сплела себе венок. Хеннесси запел непристойную песенку, и матросы подхватили. Я улыбался и пытался сделать вид, будто я не обученный убийца и не скорбящий отец. Но разделить простодушное веселье этих людей казалось предательством по отношению к Би и неуважением к тому, как окончилась ее крошечная жизнь.
Когда Янтарь сказала, что устала, я уговорил Спарк остаться на берегу с Лантом и Пером и веселиться дальше, а сам подвел Янтарь по топкой земле к веревочной лестнице, свисающей с борта Смоляного. Ей стоило труда вскарабкаться по лестнице в длинных юбках.
– Может, было бы проще перестать притворяться Янтарь?
Она выбралась на палубу и одернула юбки:
– А кем же мне тогда притворяться?
Как всегда, услышав нечто подобное, я ощутил болезненный укол в сердце. Неужели Шут – просто еще одна маска, воображаемый друг, которого он сочинил для меня?
Словно подслушав мои мысли, он сказал:
– Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо, Фитц. Я открыл тебе столько правды о своем истинном «я», сколько осмелился.
– Идем, – сказал я и дал ему опереться на мою руку, пока мы оба сбрасывали перепачканную в грязи обувь.
Капитан Лефтрин настоятельно требовал поддерживать на палубе чистоту и был в этом прав. Отряхнув грязь с подошв за борт, я взял наши башмаки и проводил Шута в каюту. С берега донесся взрыв смеха. Клуб искр взлетел в ночь, когда кто-то подбросил в костер большое бревно.
– Хорошо, что им выпал случай немного повеселиться.
– Хорошо, – согласился я.
И Спарк, и Перу пришлось слишком рано повзрослеть. Да и Ланту пойдет на пользу ненадолго вынырнуть из вечных тоскливых раздумий.
Я отправился на камбуз за маленьким фонарем. Когда вернулся, Шут уже сбросил роскошное платье Янтарь и переоделся в простой наряд. Он стер тряпицей краску, а с ней и маску Янтарь с лица и повернулся ко мне со своей обычной улыбкой. Но в тусклом свете фонаря следы пыток все еще виднелись на его лице и руках, словно серебряные нити на светлой коже. Ногти отросли заново, но были толстыми и корявыми. Мои попытки исцеления и драконья кровь помогли его телу восстановиться гораздо лучше, чем я смел надеяться, и все же он уже никогда не будет прежним.
С другой стороны, это можно сказать о каждом из нас.
– О чем ты там вздыхаешь?
– Я думаю о том, как все это изменило нашу жизнь. Я… я почти сумел стать хорошим отцом, Шут. Мне так кажется.
Ага, например, сжигать тела убитых посланников по ночам – именно то, что нужно ребенку.
– Да. Ну ладно…
Он сел на нижнюю койку. Постель на верхней была аккуратно заправлена. На двух других, невостребованных, хранились наряды, которые Шут и Спарк взяли с собой в путешествие.
Шут вздохнул и признался:
– Мне снова снятся сны.
– Да?
– Важные сны. Сны, которые стремятся быть рассказанными или записанными.
Я ждал:
– И?
– Трудно описать, как распирает сновидца от желания рассказать пророческий сон.
Хотелось бы понять, что ему нужно.
– Хочешь рассказать их мне? Возможно, у Лефтрина и Элис найдутся бумага и чернила. Я мог бы записать сны под твою диктовку.
– Нет! – Он поспешно прикрыл рот рукой, словно испугавшись, что выдал себя тем, как порывисто это произнес. – Я рассказал их Спарк. Она была рядом, когда я проснулся и мне было плохо, и я рассказал.
– О Разрушителе.
Он ответил не сразу. Потом все же признал:
– Да, о Разрушителе.
– И тебя из-за этого мучит совесть?
Шут кивнул:
– Это ужасная ноша для юной девушки. А она и без того так много делает ради меня.
– Шут, мне кажется, ты зря волнуешься. Спарк и так знает, что я Разрушитель. Что мы намерены стереть с лица земли Клеррес. Ты увидел во сне лишь то, что мы все и так знаем.
Он вытер ладони о штаны и прижал их одна к другой.
– Что мы все и так знаем… – эхом повторил Шут. – Да. – А потом вдруг сказал: – Спокойной ночи, Фитц. Пожалуй, мне надо поспать.
– Спокойной ночи. Надеюсь, тебе приснится что-нибудь хорошее.
– Надеюсь, мне вовсе ничего не приснится, – отозвался он.
Странно было у меня на душе, когда я встал, взял фонарь и ушел, оставив Шута в темноте. Хотя он и без того теперь постоянно пребывал в ней.

Глава 10
Дневник Би

Дротики следует изготавливать твердой рукой. Использовать перчатки недопустимо, однако необходимо соблюдать величайшую осторожность: стоит хотя бы слегка уколоть палец, и зараза попадет в рану, паразиты быстро распространятся – и спасения уже не будет. 
Мне удалось выяснить, что для медленной и мучительной смерти лучше всего подходит сочетание яиц сверлящих червей и яиц тех цепней, что проникают в кишки и вырастают там до огромной длины. Яйца паразитов одного из этих видов не убьют жертву, тогда как те и другие совместно обеспечат такую смерть, какой заслуживают предатели и трусы, посмевшие забыть о верности Клерресу. 
Колтри из Четырех, «Различные устройства моего собственного изобретения»

Через несколько дней, проведенных на борту Смоляного, я начал привыкать к постоянному ощущению присутствия живого корабля. Я по-прежнему подозревал, что он может подслушать любое сообщение, переданное мной при помощи Силы, однако после долгих споров с самим собой решился все-таки попробовать связаться с родными.
Леди Янтарь села на койку напротив меня. Рядом, на полке, исходила паром чашка с чаем. В тесной каюте наши колени почти соприкасались. Янтарь вздохнула, сняла с головы шарф и тряхнула мокрыми волосами. А потом уже Шут рукой растрепал их, чтобы быстрее сохли. Теперь они уже не были похожи на одуванчиковый пух, как в детстве, но в то же время лишились золотистого оттенка, какой имела шевелюра лорда Голдена. К моему удивлению, среди его светлых волос появились пряди, похожие на седые. Они росли там, где на его голове остались шрамы. Он вытер пальцы о юбки Янтарь и устало улыбнулся мне.
– Готов? – спросил я.
– Готов и запасся всем необходимым, – заверил он.
– Как ты поймешь, что мне требуется помощь? Что будешь делать, если меня унесет течением?
– Я окликну тебя и, если ты не отзовешься, тряхну за плечи. Если это не поможет, плесну тебе в лицо чаем.
– А, так вот зачем ты попросил Спарк заварить тебе чая. А я и не думал.
– Не за этим. – Он отпил из чашки. – Или, по крайней мере, не только за этим.
– А если и чай не поможет?
Шут пошарил по койке рядом с собой и нащупал маленький сверточек:
– Эльфийская кора. Лант любезно дал мне ее. Она перемолота так мелко, что можно добавить ее в мой чай и влить тебе в глотку, а можно просто запихнуть тебе в рот. – Он наклонил голову. – Если и кора не подействует, я сниму перчатку и возьму тебя за запястье. Но уверяю тебя, это будет последнее средство.
– А если не ты меня вытащишь, а я уволоку тебя за собой?
– А если Смоляной налетит на камень и мы все утонем в едких водах реки?
Я сердито уставился на него. Шут сказал:
– Фитц, приступай уже. Или отступись. Но хватит тянуть кота за хвост. Кельсингра уже далеко. Попробуй использовать Силу.
Я нашел внутреннее равновесие, позволил взгляду рассредоточиться, выровнял дыхание и медленно опустил стены. Ощутил поток Силы, такой же холодный и мощный, как река за бортом. И такой же опасный. Это были уже не те всесокрушающие волны, что в Кельсингре, но я чувствовал в этом потоке скрытые течения. Помявшись в нерешительности на берегу, я вошел в поток и попытался нащупать Неттл. Тщетно. Тогда я потянулся к Олуху. Издалека послышалась жалостная мелодия, – возможно, это был он, но мелодия быстро смолкла, словно ее унесло ветром. Дьютифул? Никого. Я снова попытался связаться с Неттл. На сей раз ощущение было такое, будто кончики моих пальцев мазнули по лицу дочери, а потом она исчезла. Чейд? Нет. Не хватало еще, чтобы поток Силы разметал меня вместе с моим старым наставником. Последний раз, когда мы виделись, у старика случались лишь редкие просветления в сплошном забытьи. Его Сила, некогда едва заметная, теперь временами так и хлестала, поскольку он потерял осторожность в обращении с ней. В прошлый раз, когда мы объединились в Силе, он едва не уволок меня за собой в небытие. Нет, нельзя пытаться связаться с Чейдом…
Чейд схватил меня. Так в детстве хватает, подкравшись сзади, неугомонный товарищ по играм. Я полетел вниз головой прямо в бушующий поток.
О мой мальчик, вот ты где! Я так по тебе скучал! 
Его мысли окутали меня сетью привязанности. Она затягивалась. Я чувствовал, как становлюсь таким, каким воображал меня Чейд. Как от глины отваливаются куски, когда ее заталкивают в форму для кирпичей, так уносило прочь все то во мне, о чем он не знал.
Перестань! Отпусти меня! Мне нужно поговорить с Дьютифулом и Неттл! У меня новости для них из Кельсингры, от драконьих торговцев! 
Он добродушно хихикнул, но я похолодел в мягкой его мысленной хватке.
Забудь это. Забудь обо всем и присоединяйся к нам. Здесь нет одиночества, нет разобщенности. Нет ломоты в костях, боли в изможденном теле. Все совсем не так, как нам говорили, Фитц! Все эти предупреждения и зловещие угрозы – тьфу! Миру все равно, останемся мы в нем или уйдем. Просто отпусти. 
Неужели это правда? Я расслабился в его хватке. Поток Силы с ревом омывал нас.
Мы не растворяемся. 
Я крепко держу тебя. Ты теперь будто часть меня. Это как учиться плавать. Чтобы понять, как это делается, надо полностью погрузиться в воду. Хватит цепляться за берег, мальчик. Течение разрывает на клочки, только если держаться за берег. 
Он всегда был мудрее меня. Всю мою жизнь Чейд наставлял меня, учил и говорил, что делать. Он казался спокойным и уверенным. Даже счастливым. Видел ли я когда-нибудь Чейда спокойным и счастливым? Я потянулся к нему, и он обнял меня нежнее. Или это сама Сила объяла меня? Где кончается Чейд и начинается Сила? Может, он уже утонул в ней? И тянет меня за собой?
Чейд! Чейд Фаллстар! Вернись к нам! Дьютифул, помоги! Он отбивается. 
Неттл ухватила его и попыталась оторвать от меня. Я цеплялся за него отчаянно, стараясь дать ей понять, что я тоже здесь, но она сосредоточилась только на том, чтобы отделить его от меня.
Неттл!  – заорал я мысленно, стараясь, чтобы мой крик вырвался из бушующего водоворота мыслей вокруг нас.
Мыслей? Нет, это не мысли. Это живое существо. Существа.
Я отбросил все раздумья. Перестал цепляться за Чейда и толкнул его к ней навстречу.
Держу его!  – едва донеслась до меня ее мысль, обращенная к Дьютифулу. А потом полное изумление: Пап? Ты здесь? Ты жив? 
Да. Мы все живы и здоровы. Мы пришлем вам письмо с голубиной почтой из Удачного. 
И тут, лишившись Чейда, поток Силы взялся за меня. Я пытался сопротивляться, но меня затягивало, будто в трясину. Чем больше барахтался, тем сильнее меня засасывало, все глубже и глубже. Существа. Поток Силы состоял из живых существ, и все они висли на мне. Собрав всю свою волю, я рванулся против течения и решительно поднял стены. Открыв глаза, увидел благословенную тесную и вонючую каютку. Дрожа и задыхаясь, я наклонился вперед, положив локти на колени.
– Что случилось? – спросил Шут.
– Я чуть не потерял себя. Там был Чейд. Он пытался утащить меня за собой.
– Что?
– Он сказал: все, чему меня учили о Силе, – неправда. Что нужно отдаться Силе. «Просто отпусти», – сказал он. И я почти согласился. Почти отпустил.
Рукой в перчатке Шут сжал мое плечо и слегка тряхнул:
– Фитц, я-то вообще ничего не заметил. Я сказал тебе, чтобы ты перестал тянуть кота за хвост, и ты умолк. Я думал, ты обиделся. – Он снова наклонил голову набок. – С тех пор прошло всего несколько мгновений.
– Несколько мгновений?
Я уткнулся лбом в колени. Меня подташнивало от страха, а голова шла кругом от искушения. Это так просто. Опустить стены и уйти. Взять и… уйти. Я смешаюсь с другими сущностями в потоке, и он унесет меня. И никакой больше невыполнимой задачи, никакого чувства утраты, обуревающего меня всякий раз при мысли о Би. Никакого жгучего стыда. Никакого унижения оттого, что все знают, какой плохой из меня вышел отец. Перестать думать, перестать чувствовать…
– Не уходи, – мягко попросил Шут.
– Что?
Я медленно выпрямил спину.
Он чуть сильнее сжал мое плечо:
– Не уходи туда, куда я не смогу последовать за тобой. Не оставляй меня. Мне ведь все равно придется двигаться дальше. Придется вернуться в Клеррес и попытаться убить их всех. Хотя вряд ли у меня получится. Хотя я почти наверняка снова окажусь в их власти. – Он отпустил меня и скрестил руки на груди, словно пытаясь успокоиться. Я и не замечал, какое чувство близости давало его прикосновение, пока Шут не убрал руку. – Однажды нам придется расстаться. Это неизбежно. Одному из нас придется продолжать путь без другого. Но, Фитц, прошу тебя… не сейчас. Не прежде, чем мы справимся с этим трудным делом.
– Я не брошу тебя.
Правду ли я сказал? Уже ведь пытался бросить его. Осуществить этот безумный замысел мне было бы проще в одиночку. Возможно, все равно ничего не вышло бы, потому что это невозможно, но так мое поражение, по крайней мере, было бы не таким ужасным. Не таким постыдным.
Шут долго молчал, глядя в никуда. Когда он наконец заговорил, голос его был напряженным и полным отчаяния:
– Обещай мне.
– Что?
– Обещай, что не поддашься соблазну Чейда. Что я не найду тебя однажды сидящим с пустым взглядом и пустым разумом. Что ты не бросишь меня, как лишнюю поклажу. Что не уйдешь без меня, чтобы «не подвергать меня опасности». Чтобы я не путался под ногами.
Я пытался подобрать слова, но долго не мог найти их. И Шут, не скрывая боли и горечи, сказал:
– Что, не можешь такого обещать? Ладно. Теперь я хотя бы знаю, как обстоят мои дела. Но вот что я могу пообещать тебе, старый друг. Что бы ты ни сделал, что бы с тобой ни случилось, выстоишь ты или падешь, обратишься в бегство или погибнешь, мне все равно придется вернуться в Клеррес и сделать все возможное, чтобы обрушить его им на головы. Как я и говорил. С тобой или без тебя.
Я сделал последнюю попытку:
– Шут… Ты ведь знаешь, если кто-то и способен это сделать, то только я. И ты знаешь, что я лучше всего работаю в одиночку. Позволь мне сделать все по-своему.
Он долго сидел не шевелясь. Потом спросил:
– А если бы я сказал тебе такое и это было бы правдой, ты бы отпустил меня одного? А сам бы спокойно сидел и ждал, пока я спасу Би?
Солгать было нетрудно.
– Да, отпустил бы, – с чувством сказал я.
Шут промолчал. Понял ли он, что я солгал? Возможно. Но нужно смотреть правде в глаза. Это дело ему не по плечу. То, как его трясло от ужаса, посеяло во мне глубокие сомнения. Если он поддастся этому страху в Клерресе… Я никак не мог взять его с собой. Я знал, что он говорит серьезно. Шут доберется туда со мной или без меня. Но если у меня получится попасть в Клеррес первым и сделать то, что необходимо, ему просто не останется работы.
Однако сможет ли он простить меня?
Пока я молчал, Шут убрал сверток с эльфийской корой в свою сумку. Отпил из чашки:
– Чай остыл.
Он встал, держа чашку на блюдце. Пригладил волосы, поправил юбки… и Шут исчез. Янтарь провела пальцами по стене, нащупала дверь и вышла, оставив меня сидеть в одиночестве на узкой койке.

* * *

Лишь однажды мы с Шутом всерьез повздорили за время этого плавания. Как-то вечером в оговоренное время я пришел к нему в каюту. Спарк как раз выходила. Ее лицо было бледным и напряженным, и, прежде чем уйти, она печально взглянула на меня. Неужели Янтарь за что-то отчитала ее? Я испугался, что застал Шута в мрачном настроении, когда он глух к доводам рассудка, и медленно прикрыл дверь за собой.
В стаканах горели желтые свечи, Шут примостился на нижней койке. На нем была шерстяная ночная сорочка, серая и поношенная. Возможно, он позаимствовал ее из запасов Чейда. Под глазами его залегли тени, уголки губ уныло обвисли, и от этого Шут выглядел старше. Я сел на койку напротив него и стал ждать. Потом заметил, что рядом с ним лежит мой заплечный мешок, который я наскоро сшил из обрывков парусины.
– А как это тут оказалось? – спросил я, решив, что моя вещь очутилась в его каюте по какой-то случайности.
Шут по-хозяйски положил руку на мешок и хрипло сказал:
– Я обещал взять всю вину за это на себя. И все равно, боюсь, разрушил дружеские чувства Спарк ко мне. Это она его принесла.
Холод поселился у меня в животе и растекся по жилам. Мне пришлось нелегко, но я сдержался. Злиться нельзя. Поднимающийся внутри гнев разбился о преграду моей воли.
Я знал ответ, но все равно спросил:
– И зачем ты попросил ее принести это?
– Потому что Персивиранс обмолвился, что ты взял с собой тетради Би. Он несколько раз видел, как ты читал ее записи. Две книжицы, одна в яркой тисненой обложке, другая в простой. Он узнал ее почерк, когда мельком увидел их у тебя в руках, забираясь на свою койку.
Он умолк. Я содрогнулся, обнаружив, как сильно, оказывается, могу злиться. Вспомнив уроки Чейда, заставил себя дышать медленнее. Выровнял дыхание, как убийца делает перед тем, как нанести удар. Я подавил свои чувства. Святотатство, оскорбившее меня, было слишком велико.
Шут тихо заговорил:
– Я предполагал, что она записывала свои сны. Если она моя дочь, если в ее жилах текла кровь Белых, Би должна была видеть сны. Позывы записать или рассказать эти сны преодолеть невозможно. Значит, она их записывала. Фитц, ты злишься. Я ощущаю твой гнев. Он словно волны, которые бьются о мои берега. Но я должен знать. Тебе придется прочесть мне ее записи. С начала до конца.
– Нет.
Одно слово. Только его я еще мог произнести ровным и спокойным голосом.
Шут вздохнул, его плечи поднялись и опали. Может, он тоже из последних сил держит себя в руках? Его голос был жестким, как веревка палача у виселицы.
– Я мог бы сделать все втайне. Я мог бы попросить Спарк прочесть мне это так, чтобы ты ничего не узнал. Но я не стал этого делать.
Я заставил себя разжать кулаки и мышцы горла:
– То, что ты не поступил так, не смягчает оскорбления, которое ты мне нанес.
Он убрал руку в перчатке с мешка. Положил кисти ладонями вверх на колени. Мне пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать его шепот.
– Если ты искренне веришь, будто это всего лишь случайные записки маленькой девочки, то твое возмущение понятно. Но не думаешь же ты так на самом деле? Это записи Белой Пророчицы. – Он понизил голос еще больше: – Это записи твоей дочери, Фитц. И моей.
Ударь он меня посохом в живот, и то не мог бы причинить боли сильнее.
– Би была моя доченька! – Слова вырвались из моей глотки рычанием. – Я не хочу делить ее ни с кем!
Правда, как варево в котле, иногда хлещет через край в самый неподходящий момент. Понимал ли я, что так злит меня, пока не произнес это вслух?
– Знаю, что не хочешь. Но тебе придется. – Он легко коснулся мешка рукой. – Это все, что нам осталось от нее. Не считая того благословенного мгновения, когда я схватил ее в объятия и ее Дар взорвался вокруг меня, словно фонтан света в непроглядной ночи, – это все, что мне дано знать о ней. Пожалуйста, Фитц. Дай мне хотя бы это.
Я молчал. Я не мог уступить ему. В этих тетрадях было сказано слишком многое. В будничном дневнике было всего два кратких упоминания обо мне, сделанных в те времена, когда она меня сторонилась. Там было слишком много от маленькой девочки, в одиночку сражавшейся в неприглядных драках с другими детьми Ивового Леса. Слишком много такого, что заставляло меня трусливо и стыдливо сжиматься при мысли о том, каким же плохим отцом я был. Она писала о перепалке с Лантом и о том, как я пообещал ей, что всегда буду на ее стороне, всегда буду защищать ее. А я не сдержал обещания. Как я мог читать все это вслух Шуту? Как я мог выставить на его обозрение то, чего так стыдился?
Он понимал, что я не стану читать ему дневники, еще прежде, чем попросил об этом. Он знал меня слишком хорошо, чтобы не понимать этого. Он знал, что есть такое, на что я никогда не пойду. Так почему же он осмелился просить? Шут двумя руками поднял мешок и прижал его к груди, как дитя. Слезы его стекали по шрамам на щеках. Потом он протянул мешок мне. Я чувствовал себя капризным ребенком, выцыганившим-таки у родителей желаемое. Я взял мешок и сразу же заглянул в него. Там почти ничего не было, кроме свечей Молли и тетрадей. Почти всю свою одежду, огневой кирпич Элдерлингов и другие вещи я разложил по шкафчикам в каюте. На дне, завернутые в рубашку, лежали две склянки с драконьим Серебром. Я решил оставить их там, рассудив, что уж в мешке-то никто рыться не станет. Сверток остался непотревоженным. Шут сказал правду. Он не заглядывал внутрь. Тонкий аромат коснулся моих ноздрей. Я вдохнул запах свечей Молли. Он даровал мне спокойствие. Ясность мысли. Я вынул тетради, чтобы аккуратнее уложить свечи.
Шут неуверенно заговорил:
– Прости, что сделал тебе больно. Пожалуйста, не вини Спарк. Или Пера. Мальчик случайно проговорился, а девочка только делала, что я велел.
Уверенность Молли. Ее упрямое стремление к справедливости. Почему мне так трудно решиться? Что такого в этих тетрадях, чего Шут и так не знает? Что я теряю? Разве я уже не потерял все, что с ней связано?
Разве это и не его утрата тоже?
Один уголок дневника намок в снегу. Я давно высушил его, но кожаная обложка в этом месте немного покоробилась. Я попытался разгладить ее пальцем, но это не помогло. Я медленно открыл тетрадь. Прокашлялся.
– На первой странице… – начал я, но голос сорвался.
Шут слепо глядел на меня, и слезы текли по его щекам. Я снова прочистил горло:
– На первой странице нарисована пчела. Она точно такая по размеру, какие пчелы и есть на самом деле, и раскрашена очень похоже. Над пчелой по дуге очень аккуратно выписаны слова: «Это дневник, куда я записываю сны, важные сны».
У Шута перехватило дыхание. Он сидел совершенно неподвижно. Я встал. Чтобы пересечь крохотную каюту, достаточно было сделать всего три шага. И не гордость, не себялюбие тому виной, а нечто, чему я не мог подобрать имени, но эти три шага стали самым трудным путем, что мне доводилось одолевать. Я сел рядом с Шутом, положил тетрадь на колени. Он затаил дыхание. Я потянул его за шерстяной рукав сорочки – взял за ту руку, где не было Серебра. Положил его пальцы на страницу, легонько провел ими по изогнутой надписи.
– Вот здесь написаны слова, – сказал я. Потом положил его палец на рисунок. – А вот тут пчела.
Он улыбнулся и рукавом смахнул слезы с лица:
– Я чувствую ее чернила на странице.
И мы вместе стали читать дневник нашей дочери. Мне по-прежнему было трудно звать ее так, но я заставлял себя. Читали мы медленно. Так решил Шут, не я. И к моему удивлению, он не просил читать ее дневник, где она писала о нашей жизни. Шута интересовали только сны. Это стало у нас ежедневным ритуалом, прежде чем разойтись. По нескольку снов каждый вечер. Часто мне приходилось перечитывать один сон по десятку раз. Шут шевелил губами, запоминая каждое слово. Он улыбнулся, когда прочел свой любимый сон, о бегущих волках. А когда мы дошли до сна про свечи, Шут вдруг резко вскинулся, выпрямил спину и надолго погрузился в задумчивое молчание. Сон, в котором Би была орехом, озадачил его так же сильно, как меня. В тот день, когда я прочел ему сон о человеке-бабочке, Шут разрыдался.
– О Фитц, у нее и правда был Дар! Был. А они все уничтожили.
– А мы уничтожим их, – обещал я.
– Фитц… – Его голос догнал меня уже на пороге каюты. – А мы точно знаем, что ее больше нет? Когда ты ушел сквозь камни с Аслевджала, то пропал надолго, но в конце концов появился у Оленьего замка.
– Оставь эту надежду. Меня учили обращаться с Силой. Я выбрался. Би никто не учил, никто не объяснял, как быть и что делать, ее втянули в камень в цепочке таких же невежд. Мы знаем это благодаря Шун. А когда круг Неттл пошел за ними, то не нашел никаких следов. Ее больше нет, Шут. Ее разметало, и ничего не осталось. – Жаль, что он заставил меня произнести это вслух. – А нам осталась лишь месть.

* * *

Я плохо спал на борту Смоляного. Это было почти то же самое, что пытаться заснуть на спине огромного зверя, о присутствии которого мне не давал забыть Дар. Когда-то я часто укладывался в обнимку с Ночным Волком; он прижимался спиной к моему животу, но с ним мне было только спокойнее, потому что тонкое чутье Ночного Волка передавалось мне, позволяя улавливать, что происходит вокруг. С ним я всегда спал крепко. Смоляной – другое дело. Он был отдельным от меня существом. Попробуйте-ка заснуть под чьим-то немигающим взглядом! Нет, от него не исходило угрозы, однако я постоянно чувствовал его присутствие и от этого не мог расслабиться.
Вот почему я часто просыпался и не мог заснуть посреди ночи или в серых предрассветных сумерках. Рассветы на реке Дождевых чащоб были странные. Стены деревьев по обоим берегам не давали увидеть ни восхода, ни заката. Днем только сверху лился солнечный луч, и мы плыли в этой полосе посреди лесного сумрака. Но мое тело чувствовало приближение рассвета, и тогда я часто просыпался и выходил на тихую, влажную от росы палубу и стоял, слушая обманчивую тишину пробуждающегося леса вокруг. Я находил умиротворение в этих предрассветных часах, даровавших мне относительное уединение, насколько оно вообще возможно на борту корабля. У швартовых всегда дежурил кто-то из матросов, но они большей частью уважали мое желание побыть одному.
Однажды я стоял так у левого борта, глядя назад, туда, откуда мы плыли. Кружку горячего чая держал двумя руками, чтобы согреться. Я легонько подул на нее и полюбовался, как клубится пар. И уже собирался отпить, как услышал за спиной легкие шаги.
– Доброе утро, – сказал я Спарк, когда она подошла.
Я не повернул головы, чтобы взглянуть на нее, но если она и удивилась тому, что я заметил ее приближение, то виду не подала. Спарк встала рядом со мной и положила руки на планшир.
– Не могу сказать, что сожалею о том, что сделала. Это было бы неправдой.
Я отхлебнул чая.
– Спасибо за честность.
Мой ответ был искренним.
Чейд всегда подчеркивал, что для того, кто работает тайными глазами и ушами, важно уметь лгать, и заставлял меня отрабатывать напускную честность. Тут мне подумалось: а правда ли Спарк честна со мной? Может быть, на самом деле она сожалеет? Но я отбросил эту странную мысль.
– Вы злитесь на меня? – спросила Спарк.
– Вовсе нет, – солгал я. – Я так и думал, что ты будешь предана своей хозяйке. И стал бы меньше доверять тебе, если бы оказалось, что это не так.
– Но разве вы не думаете, что я должна быть предана в первую очередь вам, а не леди Янтарь? Я знаю вас дольше. Моим наставником был лорд Чейд. И он велел мне вас слушаться.
– Когда нам пришлось бросить вас, ты нашла себе нового наставника. Храни верность леди Янтарь. – Я подбросил ей крупицу правды. – Меня утешает, что рядом с ней всегда есть настолько сведущий и умелый человек, как ты.
Она кивала, глядя на свои руки. Хорошие, умные руки лазутчицы или убийцы. Я рискнул задать вопрос:
– Как ты узнала про тетради?
– От Персивиранса. Только он не понимал, что выдал секрет. Это было в тот день, когда вы сказали, мол, нам всем надо учиться. Мы с Пером позже обсуждали это. Он сказал, что ему не по душе сидеть на месте и таращиться в бумаги. Но у вас, мол, есть «книжки», написанные Би. Она учила его писать буквы, и он узнал ее почерк. Он сказал, что надеется когда-нибудь научиться читать и тогда узнает, о чем писала Би.
Я кивнул. Никто ведь не велел мальчишке помалкивать о тетрадях. Одну из них он отыскал после того, как медведь разбросал наши вещи. Пер даже говорил со мной о них. Нельзя винить его за то, что он говорил о дневниках со Спарк. Но я все равно злился на Спарк за то, что она отыскала их у меня в мешке и принесла его Янтарь. Трогала ли она свечи Молли? Знает ли о склянках Серебра, завернутых в носки? Об этом я мог лишь гадать. И подозревал, что Спарк все равно ощущает мое недовольство.
– Она сказала мне, где искать, и велела принести мешок. Что мне еще оставалось?
– Ничего.
Интересно, зачем она нашла меня и затеяла этот разговор? Я не упрекал Спарк и не угрожал ей с тех самых пор, как она принесла тетради Шуту. Молчание затянулось. Я загасил свой гнев, и он превратился в холодные и сырые угли, раздавленный моим отчаянием по поводу предстоящего дела. Какая разница? Рано или поздно Шут придумал бы, как добраться до дневников. А теперь, когда все произошло, казалось даже правильным, что он знает сны Би. Совершенно глупо и бессмысленно обвинять или упрекать Спарк за то, что она поспособствовала этому. И все-таки…
Она прокашлялась и сказала:
– Чейд говорил со мной о тайнах. О том, какая сила в них скрыта. И как бывает, что человек, узнав тайну, не обретает власть, но, наоборот, подвергает себя опасности. – Помолчав, она добавила: – Я умею хранить чужие тайны. Хочу, чтобы вы это знали. Я умею держать при себе секреты, раскрывать которые не нужно.
Я резко взглянул на нее. У Шута были тайны. Некоторые из них я знал. Неужели она предлагает мне один из секретов Шута, чтобы задобрить меня после кражи дневников? Неужели считает, будто меня можно подкупить секретами моего друга? Сама мысль об этом казалась оскорбительной. Возможно, Спарк подразумевает нечто из того, что я и так знаю, но, даже если бы она могла рассказать мне что-то новое, я не хочу узнать это через ее предательство. Я нахмурился и отвернулся от нее.
Спарк помолчала. Потом заговорила, тщательно подбирая слова, с покорностью в голосе:
– Хочу, чтобы вы знали: я верна и вам тоже. Это не та глубокая преданность, что связывает меня с леди Янтарь, но я знаю, что вы всеми силами защищали меня с тех пор, как лорд Чейд стал сдавать. Я знаю, что вы сделали меня служанкой леди Янтарь не только ради ее, но и ради моего блага. Я в долгу перед вами.
Я медленно кивнул, но сказал только:
– Лучшее, чем ты можешь отплатить мне, – это добрая служба леди Янтарь.
Она некоторое время молча стояла рядом со мной, словно ожидая, что я добавлю еще что-то. Не дождавшись, произнесла со вздохом:
– Молчание хранит тайну. Я понимаю.
Я по-прежнему смотрел на воду. Ушла Спарк неслышно: если бы не Дар, я бы и не заметил, как вновь остался один.

* * *

Ясным, безветренным днем мы увидели селение. Берега здесь были ничуть не более гостеприимны, чем везде. Деревья росли даже на мелководье, или, возможно, разлившаяся река вторглась в лес. Те, что над водой, блестели свежей листвой. Птицы с яркими хохолками кричали и дрались за места для гнездовья. Это и заставило меня взглянуть вверх. Я уставился на самое огромное гнездо, что мне доводилось видеть, и вдруг оттуда вылез ребенок и пошел по ветке к стволу. Я затаил дыхание, не решаясь закричать: вдруг малыш испугается и упадет. Большой Эйдер заметил, куда я смотрю, и приветственно поднял руку. Из гнезда, которое, как я теперь разглядел, было крохотной хижиной, вышел человек, помахал в ответ и пошел вслед за ребенком.
– Это охотничья хижина? – спросил я Эйдера.
Он уставился на меня, будто я ляпнул какую-то глупость. Беллин, проходя мимо нас по палубе, пояснила:
– Нет, это дом. В Дождевых чащобах дома строят на деревьях. На земле везде топко. Домишки делают маленькими и легкими. Иногда на одном дереве устраивают по пять-шесть домиков на одну комнату. Так безопаснее, чем один большой.
И она ушла заниматься своими судовыми делами, оставив меня глазеть на деревню в кронах.
Я проторчал на палубе, пока не начало смеркаться. Приучал себя высматривать на деревьях крохотные дома. Когда стемнело, в некоторых из них зажгли свет. Он пробивался сквозь бумажные стены, и казалось, будто на деревьях развешены фонарики. В ту ночь мы причалили возле нескольких лодок, и с деревьев к нам стали спускаться люди: одних интересовали свежие слухи, другие хотели что-то купить, продать или обменять. Больше всего ценились сахар и кофе, небольшие мерки того и другого матросы выменивали на свежую зелень для освежающего чая и нанизанные на бечевку яркие раковины улиток. Беллин подарила Спарк ожерелье, и та пришла в такой восторг, что женщина по-настоящему улыбнулась.
– Трехог уже близко, – сообщил нам Лефтрин, когда мы собрались на камбузе. – Наверное, завтра утром пройдем Кассарик и причалим в Трехоге днем.
– А вы не будете останавливаться в Кассарике? – с любопытством спросил Пер. – Я слышал, это там появились на свет драконы.
– Да, там, – подтвердил Лефтрин. – А еще там живут предатели, те, кто нарушил традиции торговцев и так за это и не получил по заслугам. Люди, приютившие тех, кто убивал драконов ради их крови, костей и чешуи. Мы дали им возможность искупить свою вину, покарав предателей. Но они ею не воспользовались. С тех пор ни один корабль драконьих торговцев не останавливается в Кассарике. И так будет до тех пор, пока Кандрал и его присные не получат свое.
Спарк побледнела как полотно. Насколько хорошо она спрятала сосуд с драконьей кровью, который прихватила из Чейдовых запасов? А может, Шут уже истратил ее всю? Никогда еще при мне Лефтрин так не горячился.
Но Янтарь отозвалась спокойно и даже весело:
– Как же мне не терпится снова повидать Альтию и Брэшена! Или, наверное, теперь мне следует говорить «повстречать»? Ах, если бы я только могла снова их увидеть! И Эйсына тоже.
Капитан Лефтрин уставился было на нее в удивлении, потом опомнился:
– А я и забыл, что вы знакомы. Ну, как бы то ни было, Эйсына повидать у тебя не получится. Несколько лет назад он решил послужить немного на Проказнице, да так на ней и остался. Проказница была тут в своем праве, но, я слышал, Альтии и Брэшену нелегко было отпустить парня! Однако он теперь взрослый, ему и решать, как жить. Может, он и носит фамилию Трелл, но по материнской-то линии он Вестрит, так что у Проказницы есть на него право. Как и у него на нее, пусть Пиратским островам это и не нравится. – Он понизил голос: – Совершенный тоже не очень-то хотел его отпускать. Он потребовал, чтобы в обмен ему выдали крестника, Парагона Ладлака. Он принадлежит к семейству Ладлак, но, я слышал, на Пиратских островах его кличут Кеннитссон, сын Кеннита то есть. – Лефтрин поскреб небритую щеку. – Ну так вот, мать Кеннитссона, королева Пиратских островов, не желает его отпускать. Совершенный заявил, что его обманывают. Он назвал это обменом заложниками, хотя тут же напомнил, что у него есть право на обоих парней. Но Этта, королева Пиратских островов, отказалась без разговоров. До нас даже дошли слухи, что Кеннитссон ухаживает и, возможно, женится на одной богатой дамочке с островов Пряностей. Ну, если Этта хочет его женить и сплавить из дому, ей стоит поспешить. Он уже давно жених не первой молодости. А если он таки женится, то вряд ли уже будет ходить на Совершенном. Совершенный, когда об этом заходит речь, сразу хандрить начинает, так что мой совет: лучше не спрашивайте много об Эйсыне.
– Не понимаю, – без нажима произнес я, хотя Янтарь явно все поняла.
Лефтрин заколебался.
– Ну ладно, – медленно проговорил он, словно решившись открыть мне секрет. – Сейчас капитаны живого корабля Совершенный – Альтия и Брэшен, но прежде он много десятков лет принадлежал семейству Ладлак. Его у них похитили, и долгое время пират по имени Игрот творил на нем свои черные дела. Каким-то образом Совершенному удалось бежать и найти дорогу к родным берегам Удачного. Его вытащили на берег и оставили торчать там. Когда он перешел к Альтии и Брэшену, Совершенный был старой развалиной. Они привели его в порядок и снова спустили на воду. Но в глубине души он остается кораблем Ладлаков, и потом пират Кеннит Ладлак на время вернул его себе. И умер на его палубе. Неудивительно, что этот корабль хочет, чтобы на нем ходил сын Кеннита. И Эйсын.
– А как же Альтия? – с сомнением спросила Янтарь. – Что она думает насчет того, чтобы сын Кеннита поселился на борту Совершенного?
Лефтрин пристально посмотрел на нее. Я почувствовал: тут что-то кроется. Но он проговорил только:
– И об этом тоже не стоит говорить на борту Совершенного. Пусть его уже и не кличут безумным кораблем, я бы не советовал испытывать его терпение. Или Альтии. Есть вещи, о которых они не могут договориться между собой.
Янтарь с благодарностью кивнула:
– Спасибо за предупреждение. Иногда лучше помолчать, чтобы не натворить бед.
Той ночью мне не спалось. Нам предстоял новый отрезок пути, и проделать его придется уже на другом корабле. Я все дальше забирался на неизведанные земли и зачем-то тащил за собой сущих детей.
Лежа в темноте каюты, я проговорил:
– Персивиранс, я вот думаю спросить капитана Лефтрина, не возьмет ли он тебя юнгой. Похоже, это дело как раз тебе по плечу. Что скажешь?
Сначала ответом мне была тишина. Потом из темноты донесся голос мальчишки, сдавленный от тревоги:
– Вы имеете в виду, потом? На обратном пути?
– Нет, завтра.
Его голос прозвучал глухо, когда он возразил:
– Но я поклялся вам в верности, господин.
– Я могу освободить тебя от клятвы. Чтобы ты пошел по пути куда более светлому и радостному, чем тот, что ждет меня.
Я услышал, как он втянул воздух сквозь зубы.
– Вы можете освободить меня от клятвы, господин. Если вы решите прогнать меня, я уже не смогу зваться вашим слугой. Но только Би может освободить меня от обещания отомстить за нее. Вы можете прогнать меня, господин, но мне все равно придется идти до конца.
Я услышал, как заворочался на койке Лант. Я-то думал, он уже спит, а возможно, так оно и было, судя по тому, как сипло прозвучал его голос:
– Даже не думай подступаться с этим ко мне. Я отвечу тебе точь-в-точь то же, что и парень. Я обещал своему отцу, и ты не можешь требовать, чтобы я нарушил свое слово. Мы пойдем за тобой, Фитц, до самого конца. Не важно, насколько печальным он будет.
Я ничего не ответил, но принялся размышлять. Что такое «конец» для Ланта? Получится ли убедить его, что он выполнил свой долг и может с честью вернуться в Олений замок без меня? Посадить Спарк и Пера на корабль, идущий на родину, одних слишком опасно. Им нужен защитник. Можно заявить, что Дьютифул связался со мной при помощи Силы и велел Ланту срочно возвращаться в Олений замок к Чейду. К тому времени, когда обман выяснится, Лант будет уже дома. Да, так и поступлю. Я согнул ноги в коленях, пытаясь умоститься в тесной койке, и закрыл глаза. С этим, по крайней мере, теперь понятно. Маленькая, но убедительная ложь в Удачном, и я смогу посадить его на корабль и отправить домой. Остается придумать, как отвязаться от Пера. И Спарк.

* * *

Следующий день прошел в точности так, как предсказывал капитан Лефтрин. Уже за завтраком команда Смоляного стала прощаться с нами.
– Ах, я буду так по тебе скучать! – воскликнула Элис, обращаясь к Янтарь.
Беллин положила возле тарелки Спарк сережки из ракушек. Эта неприветливая женщина очень привязалась к ней. Пер носился по кораблю и прощался со всеми.
Последние часы мы провели на крыше надстройки, поскольку день выдался тихим и даже не слишком холодным, если, конечно, кутаться в плащ. Облака разошлись, и над рекой синело чистое небо. Мы миновали берег, где когда-то вылупились драконы (Скелли показала нам его), и город Кассарик, построенный высоко в кронах. У него мы не причаливали, и капитан Лефтрин не ответил ни на одно из приветствий, доносившихся с берега. Между Кассариком и Трехогом на деревьях тоже были устроены маленькие жилища; они теснились точно как яблоки на яблоне в урожайный год. Я так и не понял, как капитан понимает, где заканчивается один город и начинается другой, но в какой-то момент он начал отвечать на приветствия людям, которые махали нам из висячих домов. Стали попадаться плавучие причалы, привязанные к стволам деревьев, с маленькими пришвартованными к ним лодками. На мощных ветвях, протянувшихся над водой, тут и там сидели верхом люди и ловили рыбу. Смоляной обходил их подальше, чтобы не задеть лески. Я с удивлением и восторгом разглядывал подвесные мостки и широкие ветки, служившие улицами древесного города. Рядом со мной и Янтарь сидела Спарк; она показывала на деревья и ахала при виде того, как маленькие дети беспечно разгуливают высоко в кронах по веткам столь тонким, что она и с оглядкой бы не решилась на них ступить.
– Уже за тем поворотом будут причалы Трехога! – крикнула нам Скелли, проходя мимо.
Большой Эйдер тем временем направлял Смоляного ближе к густым зарослям. Здесь глубина была меньше, а течение медленнее, и вскоре матросы взялись за шесты, чтобы замедлять продвижение Смоляного, а потом и направлять его. Что-то в этой картине показалось мне странным, как будто не одни только матросы правили кораблем. Слишком уж хорошо он их слушался.
Я поделился этим наблюдением, и Спарк сказала:
– Так ведь Смоляной живой корабль. А значит, он помогает команде направлять его туда, куда им требуется.
– Но как? – заинтригованно спросил я.
Она усмехнулась:
– Присмотритесь к воде у него за кормой в следующий раз, когда мы остановимся на ночь. – Я уставился на нее, ничего не понимая, и Спарк добавила: – И представьте себе, как гребут лягушачьи лапы.
Тут мы миновали поворот, и я сразу забыл о «лапах» Смоляного, потому что мне открылся Трехог. Это был старейший город в Дождевых чащобах. Гигантские стволы, нависающие над широкой серой рекой, были увешаны мостками, переходами и домами всевозможных размеров. Болотистая, то и дело уходящая под воду почва под деревьями не позволяла строить на ней дома. Город Трехог был почти весь выстроен на деревьях вдоль реки.
На нижних, самых толстых ветвях красовались настоящие особняки. Они чем-то напомнили мне дома Горного Королевства, где жители строили свои дома вокруг деревьев, делая их частью своих жилищ. Правда, здесь дома не настолько сливались с чащобами. Можно было подумать, что их принесло сюда ураганом из Фарроу, такими большими и роскошными они выглядели. Все они были из дерева ценных пород, с застекленными окнами. Особенно меня заворожил один из них, огромный, выстроенный вокруг ствола дерева-гиганта.
Скелли, заметив это, пояснила:
– Это дом Хупрусов, семейства, откуда происходит Рэйн.
Я с новым интересом уставился на громоздкую постройку. Не дом, а зримый символ богатства и влияния. Выходит, семья Рэйна привыкла править задолго до того, как он стал «королем» Кельсингры. Они разбогатели много-много лет назад: я видел это по тому, как потемнели от времени древние балки их жилища. Интересно… Надо будет потом сообщить об этом в Олений замок. Когда прибудем в Удачный, придется отправить туда несколько почтовых голубей. В одном письме все, что нужно рассказать, не поместится.
– Нет, вы только посмотрите на это! Он потрясающий!
Крик Персивиранса заставил меня оторвать взгляд от древесных крон и посмотреть на длинный причал впереди. К нему был пришвартован живой корабль. Паруса его были убраны, судно мирно покачивалось у причала. Что он живой, было понятно по серебристой древесине его корпуса. В отличие от Смоляного, у этого корабля было носовое изваяние – фигура мужчины. Скульптор вырезал его в странной позе: темная голова свесилась, руки скрещены на груди, словно он дремлет. А потом волосы у меня на затылке зашевелились, руки покрылись гусиной кожей: изваяние медленно подняло голову и уставилось на нас.
– Он смотрит на нас! – воскликнула Спарк. – Ах, леди Янтарь, если бы вы только могли это видеть! Он и правда живой! Носовое изваяние повернулось и смотрит на нас…
Я уставился на корабль, разинув рот. Спарк и Персивиранс молча переводили взгляд с изваяния на меня и обратно.
У меня пропал дар речи, но Лант произнес то, что все подумали:
– Благая Эда! Фитц, у него твое лицо… Даже нос точно так же сломан.
В потрясенной тишине Янтарь кашлянула и едва слышно произнесла:
– Фитц, я могу все объяснить.

Глава 11
Плавание

Это мой самый страшный сон. В нем я вижу лозу, разветвляющуюся надвое. На одной ветви растут четыре свечи. Одна за другой они загораются, но их свет ничего не освещает. И ворона каркает: «Четыре свечи – спи и молчи. Вспыхнут они – дитя хорони. Четыре свечи – путей не ищи. Если дотла догорают они, паяца и волка дни сочтены». 
Потом на другой ветке вдруг вспыхивают три свечи. Их свет почти ослепительный. И та же ворона кричит: «Три свечи – ярче звезд в ночи. Коль осталось три – все зло гори. Гнев в долгий путь гонит двоих, не знают они, что она средь живых». 
А потом в клюве вороны откуда-то оказывается сломанная свеча. Ворона роняет ее прямо мне в руки. И говорит медленно, пугающе: «Дитя, зажги огонь. Сожги прошлое и будущее. Для этого ты рождена». 
Я проснулась, вся дрожа, выбралась из постели и побежала в спальню родителей. Я хотела поспать рядом с ними, но мама отнесла меня обратно в мою комнату, легла рядом со мной и пела мне, пока я не уснула снова. Мне было тогда очень мало лет, я едва-едва научилась сама выбираться из кровати. Но я никогда не забуду этот сон и стихи вороны. Тут я нарисовала свечу в ее клюве, сломанную, так что только фитиль удерживает половинки вместе. 
Дневник сновидений Би Видящей

Одно в нашем плавании меня радовало: Двалии было всю дорогу очень худо. Нам приходилось тесниться вчетвером в крохотной каморке. Там было две койки; Двалия заняла нижнюю и почти с нее не вставала. Ведро с ее рвотой и мокрая от пота постель воняли. Окон в каюте не было, и воздух с каждым днем смердел все больше.
Первые два дня путешествия меня и саму страшно укачивало. Потом Двалия заявила, что мы слишком шумим и от этого ей еще хуже, и выгнала нас из каюты. Я поковыляла наружу за Виндлайером и Керфом. Мы прошли через темное помещение между верхней палубой и грузовым трюмом. Там висели масляные фонари; вдоль стен, то есть корпуса корабля, были койки, а все остальное место занимали гамаки. В одних лежали люди, другие пустовали. Пахло дегтем, горючим маслом, потом и плохой едой. Следом за Керфом и Виндлайером я поднялась по лестнице и выбралась через квадратный люк наружу. В лицо ударил холодный ветер, и мне сразу же полегчало.
Как только мой желудок смирился с тем, что мир вокруг теперь раскачивается, мне стало совсем хорошо. Двалия понимала, что с корабля посреди моря мне никуда не деться, а морская болезнь не давала ей задуматься о том, что будет дальше. Мы взяли с собой немного еды, но иногда ужинали вместе с другими путешественниками. На корабле была кухня (она называлась «камбуз») и столовая («кают-компания»). В столовой стоял длинный стол с бортиками по краям, чтобы тарелки и кружки не падали с него при качке. Еда была не хорошая и не плохая: узнав, что такое голод, я просто радовалась тому, что меня кормят каждый день.
Я говорила мало, слушалась в тех редких случаях, когда Двалия что-то приказывала, и пристально изучала корабль и двух своих спутников. Я надеялась придумать, как сбежать в следующем порту. Ветер, наполнявший паруса, уносил меня все дальше от дома. С каждой минутой, с каждым днем моя прошлая жизнь оставалась все дальше позади. Никто не придет мне на помощь: никому ведь неизвестно, где меня искать. Если я хочу избежать уготованной мне участи, придется позаботиться об этом самой. Не верилось, что смогу вернуться в Шесть Герцогств, но еще оставалась надежда обрести свободу и устроиться жить самой по себе, пусть даже в каком-нибудь странном порту на другом краю света.
Двалия велела Виндлайеру сделать нас «неинтересными» для матросов и других пассажиров, и он держал вокруг нас легкую завесу. Никто с нами не заговаривал, даже не смотрел на нас, когда мы слонялись по кораблю. Большинство пассажиров были купцы из Калсиды, сопровождавшие свой груз. Были тут и торговцы Удачного и Дождевых чащоб и даже несколько из Джамелии. Богачи сидели по каютам. Молодые путешественники довольствовались гамаками. Были на борту и рабы, некоторые из них – очень ценные. Одна красивая женщина вышагивала по палубе гордо, словно породистая лошадь, хотя на шее у нее был ошейник, а возле носа – бледная татуировка. Я видела, как скрюченного старика продали другому хозяину за стопку золотых монет. Он умел говорить, читать и писать на шести языках. Он терпеливо сидел, пока хозяйка яростно за него торговалась. Потом взял бумагу и чернила и стал писать купчую на себя самого, склонившись к самому столу. Долго ли еще эти пальцы с опухшими суставами смогут держать перо? И что с ним будет, когда годы возьмут свое?
На корабле время шло совсем не так, как в обычной жизни. Днем и ночью по палубе суетились матросы, занимаясь своими делами. Звон колокола делил время на вахты, и я каждый раз просыпалась. Когда он будил меня посреди ночи на щелястом полу, в провонявшей Двалией каюте, я мечтала выбраться на палубу. Но Керф храпел, улегшись на полу поперек узкой двери. Виндлайер что-то бормотал во сне, лежа на койке над Двалией.
Если все же удавалось заснуть – мне снились сны, порой такие, что бурлили внутри меня и рвались наружу. Тогда я просыпалась и выводила рассказ о сне пальцем по доскам пола, отчаянно мечтая, чтобы видения оставили меня в покое. В них были смерть, кровь и дым.
Мы были в пути уже несколько дней, когда как-то раз, ночью, лежа на полу среди наших вещей, я услышала, как Виндлайер простонал одно-единственное слово. «Брат…» – сказал он и умолк, провалившись глубже в сновидения. И тогда я отважилась немного раскрошить стены, которые твердо защищала от него все время, пока мы бодрствовали. Я заставила собственные мысли притихнуть и ощупала его границы.
Я обнаружила совсем не то, чего ожидала. Даже во сне он держал в узде Керфа. Калсидиец стал покорным, как дойная корова, что совершенно не вязалось с его оружейной перевязью и шрамами. Он просил разрешения, прежде чем приступить к еде, и не бросал похотливых взглядов на женщин, даже на скованных рабынь, которых каждый день выводили подышать на палубу. В ту ночь я почувствовала, что Виндлайер окутал его ощущением тоски на грани отчаяния. Калсидиец не мог дотянуться до своих лучших воспоминаний, не помнил своих побед, не помнил, как ему было хорошо. Тупое исполнение обязанностей – вот и все, что осталось у него в памяти. Новый день будет такой же, как вчерашний, снова надо будет выполнять приказы командира. А командир – Двалия.
Я поискала узы Виндлайера на себе, но если он и опутал меня ими, то они были слишком тонкие и я их не чувствовала. А вот что меня удивило, так это то, что пелена тумана обнаружилась на Двалии.
Может быть, она сама его об этом попросила? Чтобы лучше спать? Вряд ли ей нравилось целыми днями лежать в постели и страдать от морской болезни. Однажды при мне она дала Виндлайеру понять, как сильно его презирает. Двалия осыпала его оскорблениями, а он только втягивал голову в плечи. Но может быть, такое случалось и раньше? Я прощупала морок, которым он окутал ее. Вот что это было: она может положиться на Виндлайера, он поможет ей управляться с нами; он раскаивается в своей мимолетной попытке взбунтоваться. Он ее верный слуга. Может сдерживать Керфа и прятать меня, пока Двалия отдыхает, ведь ей нужен отдых. Я на цыпочках мысленно обошла туманный морок. Как далеко простирается трусливое сопротивление Виндлайера? Поймет ли Двалия, что происходит, когда ей станет лучше?
Это если он допустит, чтобы ей стало лучше. Я задумалась. Неужели Виндлайер и правда насылает на нее тошноту? Пока Двалия без сил валялась в постели, нам не доставалось ее шлепков, щипков и пинков. Неужели Виндлайер решился восстать против нее? Если он больше не прислуживает Двалии, если он хочет стать свободным, могу ли я раздуть в нем эту искру? Переманить его на свою сторону? Чтобы сбежать и отправиться домой?
Едва эта мысль пришла ко мне, я тут же подняла стены и укрепила их, как только могла. Нельзя, чтобы Виндлайер догадался, что мне известно и уж тем более – на что я надеюсь. Чем я могу заслужить его дружбу? О чем он мечтает больше всего?
– Брат, – еле слышно шепнула я.
Зычный храп Виндлайера на миг прервался, будто споткнувшись, но возобновился снова.
Я собрала в кулак свою храбрость. Хуже ведь уже не будет…
– Брат, мне никак не заснуть…
Он перестал храпеть. Надолго повисла тишина, потом Виндлайер удивленно спросил:
– Ты зовешь меня братом?
– Ты ведь меня так зовешь.
Что это значит для него? Надо быть осторожнее, мало ли что я в нем нечаянно разбудила?
– Так я звал тебя во сне. Во сне мы оба звали друг друга братьями. – Он завозился, поудобнее пристраивая голову на свернутой в узел одежде, служившей ему вместо подушки. И уныло добавил: – Но все остальное вышло совсем не так, как в моем сне. Моем единственном сне.
– Ты видел это во сне? – спросила я.
– Да, – подтвердил он. И с робкой ноткой гордости заявил: – Никто больше этого сна не видел, только я.
– Ну и что такого? Это ведь твой сон, значит ты его видел, а не другие.
– Ты просто ничего не понимаешь в снах. Многим Белым снятся одинаковые сны. Если много Белых видят один и тот же сон, значит этот сон важен для Пути. Если сон является кому-то только однажды, возможно, того, на что он указывает, и вовсе не произойдет. Если только какой-нибудь храбрец не постарается сделать так, чтобы произошло. Для этого надо найти другие сны, которые подскажут дорогу к этому. Как Двалия нашла их для меня.
Двалия заворочалась на койке, и я обмерла от ужаса. Какая же я глупая! Конечно, она не спала. Старая гадина никогда не спит. Она слышала, как мы перешептывались, и теперь обратит мой замысел против меня, когда я его еще даже толком не продумала!
А потом я почувствовала… Глубокий и благословенный сон навалился на меня, будто пуховое одеяло, теплое, но легкое. Мои мышцы расслабились, головная боль прошла, вонь каюты перестала иметь значение. Я едва не провалилась в забытье, несмотря на все свои стены. Как же сильно, должно быть, это подействовало на Двалию… Да и Керфа, наверное, задело основательно. Сказать Виндлайеру, что я знаю, что он делает? Пригрозить ему, что я выдам его Двалии, если он мне не поможет?
– Ты чувствуешь, что я делаю, и защищаешься.
– Да.
Отпираться не было смысла. Я ждала, что он скажет что-то еще, но Виндлайер молчал. Раньше я считала его слабоумным, но теперь, прислушиваясь к его молчанию, я заподозрила, что он продумывает стратегию. Как бы мне его разговорить?
– Можешь рассказать мне свой сон?
Он повернулся на бок. Когда он заговорил, я поняла, что он лежит ко мне лицом. Его шепот доносился до меня в тесноте каюты.
– Каждое утро Самишаль просил дать ему бумагу и перо. Мы с ним были дважды братьями: наши родители были братом и сестрой и их родители тоже. Поэтому иногда я говорил, что тоже видел сон такой же, как и Самишаль. Но мне всегда говорили: «Ты лжешь». Они знали. Все сны доставались Самишалю, а мне – только один. Даже Одисса, моя сестра-близнец, такой же худородок, как я, видела сны. А я – только один. Никчемный Виндлайер.
Братья женились на сестрах и у них рождались дети? История его происхождения привела меня в ужас, но я понимала: Виндлайер тут не виноват. Я ничем не выказала, как мне противно, и спросила только:
– Но один-то сон тебе приснился?
– Да. Мне приснилось, что я нашел тебя. В снежно-белый день я нашел тебя, назвал тебя братом и забрал с собой.
– Выходит, твой сон сбылся.
– Сны не «сбываются», – поправил он меня. – Если сон относится к истинному Пути, мы идем к нему. Четверо ведают Путь. Они находят правильные сны и посылают четырех Слуг прокладывать Путь, которому будет следовать мир. Когда своими глазами видишь то, что однажды уже кому-то снилось, – это как наткнуться на указатель на дороге и убедиться, что не сбился с пути.
– А что, во всех снах я была мальчиком? – спросила я из чистого любопытства.
– Не знаю. В большинстве снов говорилось о сыне, в других – просто о ребенке. В моем сне ты была моим братом. – Он шумно почесался. – Выходит, Двалия права. Мой сон был незначительным и не вполне верным. – В его голосе слышалась детская обида, желание, чтобы кто-то заверил его, что все не так плохо.
– Но ты же видел меня. И ты назвал меня братом. Разве кто-то еще видел это во сне?
Никогда бы не подумала, что можно молчать медленно, но он как-то умудрился. И когда он наконец заговорил, в его тоне слышалось: «А я же говорил! Я был прав!».
– Нет, никто, кроме меня, этого не видел.
– Тогда, наверное, ты единственный, кто мог найти меня, брат. Всем остальным не по плечу было бы исполнить этот сон.
– Да-а-а, – произнес он, смакуя.
Снова повисло молчание, но на сей раз это была необходимая передышка. Виндлайеру требовалось время, чтобы признать своим то, чем он владел уже давно, сам того не понимая. Я молчала так долго, сколько могла.
Потом спросила:
– Значит, чтобы сон стал правдой и подтвердил, что мир не сошел с Пути, нужен был ты. Но зачем там я?
– Потому что ты – тот самый ребенок. Нежданный Сын. Тот, о ком было столько снов.
– Ты уверен? Алария и Реппин в этом сомневались.
– Это должна быть ты! Непременно!
В его словах было больше отчаяния, чем уверенности.
Он назвал меня Нежданным Сыном, когда впервые увидел. Мне захотелось узнать немного больше на этот счет.
– Ты говоришь – во сне ты нашел Нежданного Сына. И это была я.
– Мне снилось… – Виндлайер нерешительно умолк, не договорив. – Мне снилось, что я нашел тебя. А Двалии нужно было найти Нежданного Сына. – Одновременно испуганно и зло он добавил: – Я бы не нашел тебя если бы она не искала его. Она велела мне искать его, и я нашел тебя и понял, что это тебя я видел во сне! Поэтому ты и есть Нежданный Сын. – Он резко фыркнул, рассердившись, что я усомнилась в его словах.
Он и сам понимал, что логика тут хромает. В темноте мне не было видно выражение его лица. Тихо и ласково, чтобы больше не сердить Виндлайера, я спросила:
– Но откуда? Откуда ты это знаешь, когда я сама не знаю?
– Я знаю, что видел тебя во сне. Я знаю, что нашел тебя. Во мне не так уж много Белой крови. Некоторые дразнят меня или вообще не разговаривают со мной. Но если я, Белый, появился на свет, чтобы совершить одно-единственное деяние, значит мое предназначение было – найти тебя. И я нашел, – произнес он самодовольно. Потом вдруг зевнул и заговорил уже мягче: – Когда я следую Пути, я это чувствую. Это очень приятно. Спокойно, надежно. Ты-то не настоящий сновидец, поэтому не знаешь, как это. – Он вздохнул. – Ничего не понимаю… Во всех снах, про которые мне говорили, Нежданный Сын – это распутье. За ним – либо полный порядок, либо все разваливается. В какой-то момент ты направила всех нас по ложному пути. Но отклонения, вызванные Нежданным Сыном, могут привести к ужасным разрушениям. Или к великому благу. Ответвление, созданное тобой, ведет к тысяче разных будущих, открыть которые можешь только ты… – Его голос сошел на нет. Он снова вздохнул. – Мне надо поспать, брат. Днем-то я не могу отдохнуть. Только пока Керф спит.
– Тогда спи, брат.
Я лежала тихо-тихо, но больше в ту ночь почти не спала. Строила планы. Перебирала то немногое, что мне стало известно. Виндлайер начал применять свою силу на Двалии. Он устает оттого, что ему приходится держать в узде Керфа. Он верит, что я очень важна, и, возможно, Двалия тоже так думает. Но считает ли она по-прежнему меня Нежданным Сыном? Несколько добрых слов – и Виндлайер воспрянул духом. Может быть, если говорить с ним почаще, он станет моим союзником. Я позволила себе робкую надежду. Если Виндлайер согласится помочь, мы с ним можем сбежать от Двалии в следующем порту. И с помощью своей магии он облегчит мне путь домой. Я улыбнулась, представив, как буду подъезжать верхом по дорожке к дому в Ивовом Лесу. Персивиранс выйдет встретить меня. Наверное, и отец тоже, а Ревел откроет дверь и спустится по…
Ревел мертв. Конюшня сгорела. Писарь Лант мертв, и Пер, возможно, тоже. Я снова задумалась о том, удалось ли Шун выжить и добраться до дому. Она оказалась куда сильнее духом, чем я думала. Если у нее получилось, рассказала ли она моим родным, как меня увели сквозь камень? И если да, может быть, за мной еще придут? Мое сердце затрепетало в надежде. Отец умеет путешествовать сквозь камни. Конечно же, он отправится за мной!
Я свернулась на полу клубком. Смутная тревога не давала мне покоя. Понял ли он, что мы отправились дальше сквозь камень? Запах маминой свечи за пазухой коснулся моих ноздрей. В первое мгновение он был утешением, но потом принес тревогу, а затем – печальную уверенность. Это отец принес туда свечу. Шун добралась до дому, рассказала ему, куда меня увели, и он в самом деле отправился за мной сквозь камень. И обронил свечу. Обронил и не подобрал? Что-то тут не так… Я вспомнила разбросанные вещи, на которые натыкалась, разодранные клочья, оставшиеся от палатки… Медвежий помет! А вдруг на отца напал медведь? Вдруг отец погиб там? Может, его кости лежат где-нибудь во мху под деревьями…
Я потянулась к Волку-Отцу:
Если бы мой отец умер, ты бы почувствовал? 
Ответа я не уловила. Съежилась внутри своих стен. Если отец погиб, никто не спасет меня. Никогда. И жуткие сны о том, кем я могу стать, сбудутся.
Если я не спасусь сама.

Глава 12
Совершенный

На протяжении жизни многих поколений секрет создания живых кораблей был известен лишь немногим торговым семействам. После войны с Калсидой и появления драконицы Тинтальи отдельные фрагменты этой тайны уже невозможно стало скрывать. Прошло еще десять лет, и за это время стало окончательно ясно, что́ за противоречие скрывается в живых кораблях: такой корабль предан семье, создавшей его, невзирая на то что, чтобы создать его, семья убила существо, которым он мог бы стать. 
Строительство живого корабля начинается с драконьего кокона. Когда торговцы Дождевых чащоб впервые наткнулись на огромные куски необычного материала, похожего на дерево, они не могли и подумать, что в этой «древесине» скрываются окуклившиеся морские змеи. «Бревна» были сложены в зале со стеклянной крышей, который обнаружился в ходе раскопок под городом Трехог. Те, кто нашел их, решили, что это какая-то драгоценная древесина. В то время жители Дождевых чащоб отчаянно искали материал, непроницаемый для едких вод Дождевой реки. Обычные корабли, как бы хорошо ни были промаслены и высушены доски их корпусов, быстро изнашивались в этой воде, а во время паводков, когда река становилась белой и особенно едкой, бывало, просто таяли в ней, и пассажиры вместе с грузом тонули в ядовитой реке. И оказалось, что «бревна» из погребенных городов Старших – именно то, о чем мечтали торговцы. «Диводрево», как стали называть этот материал, было похоже на плотную тонковолокнистую древесину. Она идеально подходила для постройки кораблей и не поддавалась едкой воде. 
Корабли, построенные из этого материала, в отличие от всех прочих могли много раз заходить в Дождевую реку. Они стали мечтой всякого торговца и важнейшим звеном в торговле удивительными находками, которые добывали в развалинах городов Старших, переправляли в поселения Дождевых чащоб и продавали по заоблачным ценам во все концы света. 
Только несколько поколений спустя изваяние на носу одного из кораблей «пробудилось», поразив до глубины души и хозяев, и строителей. Первой из всех кораблей ожила Золотая Пушинка. Поговорив с носовым изваянием, люди вскоре выяснили, что корабль хранит воспоминаниях тех, кто подолгу ходил на нем, особенно капитанов, и питает привязанность к семье своих владельцев. Корабль разбирался даже в навигации, знал, как следует вести себя при разной погоде, и понимал, где и когда ему требуется починка или обновление. Ценность таких кораблей возросла до небес. 
Те, кто обтесывал доски диводрева, должны были первыми догадаться, что это вовсе не древесина, ведь в каждом «бревне» скрывался пусть не до конца оформившийся, но дракон. Даже если мастера не знали, что это именно драконы, они все равно не могли не понимать, что это останки живых существ. И эту тайну торговые семейства хранили как зеницу ока, открывая ее только своим кровным наследникам. Считается, что до появления драконицы Тинтальи живые корабли не подозревали о своем родстве с драконами. 
Колдра Редвинд, «О живых кораблях Удачного»

Стоя на палубе Смоляного, я смотрел на носовое изваяние Совершенного. Мое лицо. И боевой топор в ножнах подвешен на перевязи поперек груди. Лант и Персивиранс остолбенели.
Спарк прошептала:
– Он смотрит на нас.
Она была права. Изваяние на носу корабля, стоявшего у причала, глядело на нас почти с тем же негодованием, какое ощущал я. Мы с ним были похожи едва ли не как две капли воды.
– Нет, этого ты объяснить не сможешь.
– Смогу, – сказала Янтарь. – Но не теперь. Позже. Наедине. Обещаю.
Я ничего не ответил. Расстояние между кораблями становилось все меньше; команда Смоляного орудовала шестами, замедляя его ход и ловко направляя баркас к берегу. Трехог был преуспевающим торговым городом, места у причалов не хватало, и корабли по давней традиции швартовались борт к борту; чтобы попасть на берег, приходилось пересекать палубы тех, кто встал у причала раньше. Я предположил, что и мы поступим так же. Рядом с Совершенным оставалось место, но мне показалось, что Смоляной не сможет туда подойти. Мы сближались, и Совершенный хмуро смотрел на меня.
– А почему у него голубые глаза? – спросил я вслух. У меня самого глаза черные.
Янтарь умиленно улыбалась, прижав руки к сердцу, словно бабушка при виде любимого внука.
Она сказала с нежностью:
– Совершенный сам так решил. У многих Ладлаков, в том числе и Кеннита, голубые глаза. А он изначально принадлежал семейству Ладлак. Это я вырезала его лицо, Фитц. Вырезала заново. Его ослепили, изуродовали топором, оставив без глаз. Мучитель заклеймил его… О, это долгая и печальная история. Когда я работала над его лицом, то создала его заново с закрытыми глазами. Он так захотел. Какое-то время он отказывался открывать их. А когда открыл, оказалось, что они голубые.
– Но почему мое лицо? – настойчиво спросил я.
Мы уже подходили к причалу.
– Позже, – тихо попросила она.
Мне едва было слышно ее, потому что в эту минуту Смоляной подошел почти вплотную к Совершенному и на борту у нас раздались резкие команды. Матросы Смоляного мгновенно принялись действовать. Я и четверо моих спутников стояли на крыше надстройки, чтобы не путаться под ногами, и смотрели. Рулевой работал веслом, чтобы нас не сносило течением, а остальные шестами упирались в дно, иначе Смоляной мог удариться о причал слишком сильно. На кораблях, пришвартованных рядом, уже стояли у бортов матросы с шестами, чтобы оттолкнуть нас, если что. Но Смоляной подошел к свободному месту у причала аккуратно, как меч входит в ножны. Скелли спрыгнула на сушу и поймала конец. Обмотала его вокруг скобы и помчалась вдоль борта ловить второй швартовый.
Наш низкий баркас резко отличался от стройного парусника. Малая осадка позволяла Смоляному подниматься вверх по реке туда, где не могли пройти большие корабли вроде Совершенного. Тот был создан для больших морей и высоких волн. Рядом с ним мы казались себе карликами. Носовое изваяние, взиравшее на нас сверху вниз, в несколько раз превосходило размерами человека.
Совершенный вдруг заметил мою спутницу, и при взгляде на нее хмуро-осуждающее выражение на его лице исчезло, сменившись радостной улыбкой, как будто он не верил своим глазам.
– Янтарь? Неужели это ты? Где ты была все эти двадцать с лишним лет?
Он протянул к ней гигантские руки, и мне показалось, что, будь мы немного ближе, он просто подхватил бы Янтарь.
Она протянула руки ему навстречу, словно желая обнять:
– Да, это я, друг мой. Конечно же я. Как же радостно снова слышать твой голос!
– Но видеть меня ты не можешь. Твои глаза слепы. Кто сделал это с тобой?
В его голосе сочувствие мешалось с гневом.
– Да, я слепа, как и ты когда-то. Это долгая история, старый друг, и я обещаю, что расскажу тебе все.
– Да уж непременно! А кто это с тобой?
Мне послышалось или он произнес этот вопрос с упреком?
– Мои друзья из Шести Герцогств, из герцогства Бакк. Но давай лучше поговорим обо всем, когда я поднимусь к тебе на борт. Кричать через весь причал не слишком-то удобно.
– Вот уж верно!
Это крикнула невысокая темноволосая женщина, склонившаяся к нам через борт Совершенного.
На ее обветренном лице сверкала белозубая улыбка.
– Поднимайтесь на борт, и добро пожаловать! Лефтрин и Элис проследят, чтобы ваши вещи доставили следом, а потом, надеюсь, и сами заглянут, чтобы пропустить по стаканчику-другому. Янтарь, как же я рада тебя видеть! Когда прилетел голубь с сообщением, мне даже не верилось, что это правда! Поднимайтесь же! – Она перевела взгляд на меня. – Мне не терпится познакомиться с тем, у кого лицо моего корабля!
Тут женщина отошла от борта и скрылась из виду. При последних ее словах улыбка Совершенного погасла, он скрестил руки на груди, отвернулся и стал следить за Янтарь краем глаза.
Она чуть заметно улыбнулась мне:
– Это была Альтия Вестрит, тетка королевы Малты. На Совершенном она капитан или старший помощник, смотря кого спросишь. – Она повернулась лицом ко мне. – Она тебе понравится, и Брэшен Трелл тоже.
Швартовка и разгрузка – дело долгое, не терпящее суеты. Капитан Лефтрин сперва убедился, что корабль пришвартован как надо, и только потом разрешил спустить сходни. Он приказал перенести наш багаж на Совершенного, а потом он и Элис сопроводили нас на причал и помогли подняться по веревочной лестнице, сброшенной с борта Совершенного. Лефтрин вскарабкался первым, Пер и Лант с легкостью последовали за ним. Спарк, в ее длинных юбках, пришлось сложнее, но она справилась. Стоя на причале, я придержал лестницу для Янтарь.
– Нет нужды, – сказал деревянный исполин и, с легкостью наклонившись к нам, протянул Янтарь свои огромные руки.
– Носовое изваяние тянется к тебе, осторожно! – тихо предупредил я ее.
Она ответила, не понижая голоса:
– Среди старых друзей мне осторожность ни к чему. Веди меня, Фитц.
Я неохотно повиновался и затаил дыхание, когда Совершенный подхватил ее под мышки, как ребенка. Я смотрел на его огромные руки. Цветом как человеческая кожа, обветренная и загорелая, но все равно можно было разглядеть волокна диводрева, из которого они высечены. Из всей элдерлингской магии ожившее носовое изваяние больше всего потрясло меня. И в то же время оно вселяло в меня смутную тревогу. Драконов я еще мог понять. Это существа из плоти и крови, их нужды и желания по большей части те же, что и у любого животного. Но корабль из живой древесины, который говорит, движется и, очевидно, наделен разумом, но не испытывает потребности в воде и пище, не чувствует желания найти себе пару и не имеет надежды завести потомство… Кто знает, что может сделать или захотеть такое странное создание?
Оставшись один на причале у веревочной лестницы, я слышал, как Янтарь что-то говорит Совершенному, но слов разобрать не мог. Он держал ее как куклу и вглядывался в лицо. Возможно, это существо сопереживает ей, ведь ему на собственном опыте известно, что такое быть слепым. Способен ли корабль, вырезанный из кокона дракона, на сочувствие? В который уже раз я подумал, что Шут очень многое скрывал от меня. Здесь он был Янтарь – умной и волевой женщиной, одолжившей свое богатство, чтобы отстроить разрушенный Удачный и помочь бывшим рабам начать новую жизнь в Дождевых чащобах. На этом отрезке нашего путешествия ему придется быть ею – Янтарь. Той, кто до сих пор оставалась для меня незнакомкой.
– Фитц! – окликнул меня Лант, перегнувшись через планшир Совершенного. – Ты идешь?
– Да.
Я вскарабкался по веревочной лестнице – это всегда сложнее, чем кажется, – и ступил на палубу корабля.
Он оказался совсем не таким, как Смоляной. Куда более похожим на человека. Даром и Силой я ощущал его как живое существо. И пока внимание Совершенного было приковано к Янтарь, я улучил минуту, чтобы осмотреться.
Уже много лет мне не приходилось ходить на таких больших судах. Я вспомнил наш путь на Внешние острова, когда Олуха постоянно тошнило. Вот уж чего бы мне не хотелось пережить вновь! Совершенный был меньше того корабля, более ухоженный и, как я подозревал, куда лучше приспособлен для путешествий по морю. На борту царил идеальный порядок: палубы блестели чистотой, канаты были свернуты в аккуратные бухты. И даже теперь, когда Совершенный стоял у причала, матросы не теряли времени даром.
– Где Спарк и Персивиранс? – спросил я Ланта.
– Отправились осматривать корабль, с разрешения капитана Брэшена. А нас капитан и леди Альтия приглашают присоединиться к ним в каюте, чтобы немного поесть и поговорить.
Я посмотрел на носовое изваяние, которое так и держало Янтарь. Мне не хотелось оставлять ее в прямом смысле слова в руках Совершенного, но не стоило и оскорблять людей, которые согласились бесплатно отвезти нас в Удачный. Нам предстоял долгий путь: сначала вниз по реке Дождевых чащоб, потом по морю вдоль изменчивых и болотистых Про́клятых берегов, за которыми лежал залив Торговцев. Мне не хотелось портить ни с кем отношения. Вряд ли Шут имел основания опасаться Совершенного. Янтарь, по-видимому, давно уже решила доверять ему.
– Фитц? – окликнул меня Лант.
– Уже иду.
Мне было видно лицо Янтарь, но не лицо изваяния. Речной ветер трепал ее юбки и выбившиеся из-под шарфа пряди волос. Вот Совершенный сказал что-то, и она улыбнулась. Ее руки расслабленно лежали на его ладонях, будто на подлокотниках кресла. Я решил довериться ее чутью и пошел с Лантом.
Дверь в капитанскую каюту была распахнута навстречу весеннему дню; изнутри доносились оживленные голоса. Спарк чему-то смеялась. Мы вошли и увидели, что Лефтрин держит Пера за шиворот, так что ноги у того едва касаются палубы.
– Он жулик и недоумок, так что смотрите за ним в оба! – заявил Лефтрин.
Я напрягся было, но тут он засмеялся и легонько толкнул ухмыляющегося парня к мускулистому человеку средних лет. Тот поймал моего мальчишку за плечо, усмехнулся ему в ответ – в аккуратно подстриженной бороде сверкнули белоснежные зубы – и хлопнул по плечу:
– Ладно, ты можешь учиться работать с парусами, но только когда я, Альтия или Клеф разрешим. Мы скажем тебе, когда лезть на ванты и что именно делать. – Он обернулся к Лефтрину. – Парень узлы-то вязать умеет?
– Кое-какие умеет, – вмешался я и понял, что стою и улыбаюсь капитану Треллу.
– Да не так уж мало узлов он знает, – возразил Лефтрин. – Беллин учила его, пока вы с госпожой уединялись. Мы его неплохо натаскали для начала, чтобы из него можно было сделать палубного матроса. Но Брэшен дело говорит, парень. Если уж берешься работать с такелажем, поначалу занимайся этим только вместе с кем-то, кто знает, что к чему, и слушай! Слушай внимательно и делай в точности то, что сказано. Ты понял меня?
– Понял, кэп.
Пер, радостно ухмыляясь, переводил взгляд с одного капитана на другого. Будь он щенком, уже весь извертелся бы.
Я почувствовал гордость за парня и укол ревности.
Трелл подошел ко мне, и мы обменялись рукопожатием, принятым у торговцев. Взгляд его темных глаз был прямым и честным.
– Мне никогда еще не доводилось перевозить принцев, но Лефтрин сказал, что с тобой легко иметь дело. Мы стараемся, но Совершенный – корабль, и вся наша жизнь устроена соответственно.
– Уверяю вас, я человек простой. Во время войны красных кораблей я немало времени провел гребцом на «Руриске». Все мое имущество тогда помещалось под скамьей, да и спать часто приходилось на ней же.
– А, ну, значит, все в порядке. Хочу представить тебе Альтию Вестрит. Я пытался дать ей фамилию Трелл, но она решила остаться Вестрит. Упрямство – их фамильная черта. Впрочем, если ты встречался с Малтой, то и сам это знаешь.
Альтия сидела за столом, где стоял пузатый дымящийся чайник, чашки и блюдо с небольшими кексами. Чайник был работы Элдерлингов: его украшали изображения змей, а покрытие сверкало металлическим блеском. Приглядевшись, я понял, что это морские змеи, потому что рядом с ними были нарисованы рыбки. Кексы были посыпаны какими-то зернами и кусочками ярко-розовых фруктов. Альтия привстала из-за стола и протянула мне руку для пожатия:
– Не слушай его, господин мой. Хотя в моей племяннице «нрав Вестритов», как мы это называем, проявился куда больше положенного.
Мы пожали друг другу руки, и мозоли на ее ладони царапнули о мои. Когда она улыбалась, от уголков ее глаз разбегались лучики морщинок. Черные волосы с седыми прядями были зачесаны назад и заплетены в тугую косу, свободно спадавшую на спину. Хватка у Альтии была по-мужски крепкой. Я почувствовал, что она изучает меня так же внимательно, как я – ее.
Альтия снова села и сказала:
– Что ж… Странное удовольствие принимать на борту человека с лицом моего корабля, хотя для тебя-то, конечно, все наоборот. Садись же к столу, выпей с нами кофе и расскажи, каково это – увидеть носовое изваяние с лицом человека, которому Янтарь отдала свое сердце.
Повисшее после этого заявления неловкое молчание было наполнено еле слышными звуками. Я готов был поклясться, что слышал, как у Ланта перехватило дыхание, и в прямом смысле кожей чувствовал, как вытаращились на меня Спарк и Пер.
Я поспешно увильнул от ответа, солгав:
– Кофе будет очень кстати, спасибо! Хоть сейчас и весна, речной ветер пробирает до костей.
Альтия усмехнулась:
– Так ты не знал, что она вырезала лицо кораблю по твоему образу и подобию, да?
Кажется, у меня завелась вредная привычка говорить правду. Что бы сказал об этом Чейд?
Я смущенно улыбнулся и признался:
– Да, до самого недавнего времени.
– Са милостивая… – пробормотала Альтия.
И тут Брэшен громко расхохотался, не в силах больше сдерживать смех. За спиной у меня кто-то тихо вскрикнул, и, обернувшись, я увидел, что в каюту вошла Элис.
– Ох, чего только не вытворяют наши женщины! – воскликнул Брэшен. Он подошел и хлопнул меня по спине. – Садись, садись, и Альтия нальет нам кофе. У нас и бренди имеется, чтобы согреться еще вернее! Элис! Лорд Лант, не угодно ли присоединиться? А если я приглашу ваших слуг сесть с нами за стол, это будет не слишком неприлично? Если заметите, что с моими манерами что-то не так, сразу говорите.
– В плавании не до тонкостей этикета. Персивиранс и Спарк, не хотите ли выпить с нами кофе?
Персивиранс непроизвольно сморщился, прежде чем взял себя в руки:
– Нет, господин, хотя все равно спасибо. Я бы лучше походил по кораблю, если можно.
– Можно! – хором отозвались Альтия и Брэшен.
Тут Брэшен спохватился и посмотрел на меня:
– Если, конечно, твой господин не против.
– Конечно не против. Пер, если кто-то велит тебе убираться с дороги, живо отпрыгивай.
– Хорошо!
Он был уже на полпути к выходу, когда Спарк робко проговорила:
– Я бы хотела…
Она запнулась и покраснела.
Все уставились на нее.
Элис улыбнулась:
– Ну же, говори, милая.
Та открыла рот и произнесла придушенно:
– Мне нужно разложить вещи леди Янтарь.
– О, – откликнулась Элис, – ты можешь пойти с Пером и осмотреть корабль. Нет ничего дурного в том, что это тебе интересно. Последнее время от Дождевых чащоб до Удачного женщины живут и действуют на равных с мужчинами. Пусть даже кое-кто порой об этом забывает. – Элис улыбнулась мне. – Когда ты был занят другими делами, Спарк много расспрашивала меня и Беллин о Смоляном. Она быстро учится, и, уверяю тебя, девочке только на пользу знать что-то, кроме лент и шитья.
Я вступился за родные обычаи:
– Поверьте, мы в Шести Герцогствах ни в чем не ограничиваем женщин. У нас девушка может выбрать себе любое дело по душе – стать менестрелем, стражницей, писцом или охотницей.
К Спарк вернулся дар речи:
– Я хотела не попросить разрешения осмотреть корабль… то есть да, и это тоже, но на самом деле я хочу спросить, не оскорбит ли вас, если во время плавания я буду носить штаны? Понимаете, мне бы тоже хотелось карабкаться на мачты, а в юбках даже по веревочной лестнице подняться нелегко.
На лице Пера промелькнуло необычное выражение. Он застыл, уже взявшись за ручку двери, и обернулся к Спарк с таким видом, будто она вдруг превратилась в кошку.
Альтия встала и отряхнула руки о штанины своих поношенных брюк:
– Думаю, у нас на борту найдется какая-нибудь мальчишеская одежда для тебя.
Спарк усмехнулась, и я узнал усмешку Эша.
– У меня есть свои! Если никто не против, чтобы я носила их.
– Да никто даже и не заметит! Ума не приложу, как Элис умудряется всегда оставаться элегантной дамой в красивых юбках. – Альтия улыбнулась подруге и кивнула Спарк. – Беги поищи, во что переодеться. Все ваши вещи должны уже лежать в отведенных вам каютах. Наш корабль больше Смоляного, но он создан для перевозки грузов, а не пассажиров. Я отвела принцу Фитцу Чивэлу Видящему и леди Янтарь ту самую комнату, где мы когда-то жили с ней и Йек. Лорд Лант, Клеф предлагает тебе поселиться у него. Он уступил тебе койку, а для него мы подвесим гамак. Пера мы разместим с матросами в трюме. – Она с извиняющимся видом посмотрела на меня. – Ваша служанка пока будет спать в той же каюте, что и вы с Янтарь, но…
– На самом деле, меня вполне устроит гамак под палубой рядом с Пером. Все лучше, чем спать на открытой палубе.
– О, зачем же! Ни к чему разлучать тебя с твоей госпожой! – Это был Брэшен.
Снова повисло неловкое молчание. Я пытался подобрать слова, но тут раздался рев, от которого содрогнулись доски палубы:
– Аль-ти-я!!!
– Совершенный, – сказала она, хотя мы и так это сразу поняли. – Пойду узнаю, что ему нужно. Не ждите меня, угощайтесь кофе и кексами. Брэшен, ты ведь покажешь гостям их каюты?
– А нам, боюсь, уже пора, – проговорила Элис, положив руку на предплечье Лефтрина. – Надо присмотреть за грузом: сосчитать его, когда будут заносить на борт, и проследить, чтобы уложили, как Лефтрин считает правильным. Груз нежный, задерживаться нельзя: саженцы фруктовых деревьев из Удачного в мешках с землей, утята и гусята. Боюсь, мы еще пожалеем, что взяли их на борт, но вряд ли они окажутся хуже, чем овцы. Счастливого пути! Рады были встрече!
Они торопливо попрощались и отправились на причал.
Когда Альтия ушла, Брэшен негромко сказал:
– Наш корабль последнее время не в духе. Мой сын сейчас служит на Проказнице, фамильном живом корабле Вестритов. Совершенный страшно по нему скучает. Иногда он прямо будто капризный ребенок. Если он наговорит вам чего-нибудь странного, сообщите мне.
У него был встревоженный вид, и я не без труда скрыл собственное волнение при мысли, какие неприятности может устроить живой корабль.
Избегая смотреть мне в глаза, Брэшен сказал:
– Давайте я вам покажу корабль. В этом кофейнике кофе не остынет.
Он первым вышел из каюты, Лант за его спиной поймал мой взгляд и вопросительно поднял брови. Я пожал плечами в ответ.
Пера Брэшен поручил заботам Клефа – матроса со старой рабской татуировкой у носа и длинной просмоленной косицей на затылке.
– Твой вещи внизу, – сказал он Перу с чуть заметным отзвуком старого акцента.
Они пошли прочь вместе, и я улыбнулся, заметив, что Пер, сам о том не подозревая, старается идти вразвалочку, как матрос. Лант пошел за ними. Брэшен отвел меня и Спарк в каюту, заваленную вещами Янтарь и Спарк. Мои собственные скромные мешки затерялись среди их пухлых тюков. Неужели они пополнили гардероб в Кельсингре? А как же мы будем тащить такой груз, когда придется обходиться собственными силами? Мой меньший мешок, тот, где хранились тетради Би и свечи Молли, благополучно перекочевал на Совершенного. Там же лежал и огневой кирпич Элдерлингов. Я взвесил мешок на руке и убедился, что под тщательно уложенными взрывчатыми горшками Чейда лежат, завернутые в мою рубашку, два флакона Силы. Браслет с кристаллами огня забрала Янтарь.
Спарк бросилась к одному из тюков и зарылась в него, как собака, вспомнившая о припрятанной косточке. Мы оставили ее в каюте и направились на палубу, к носовой ее части.
Пока мы шли, Брэшен знакомил меня с матросами. Они приветливо кивали или улыбались в ответ, не отвлекаясь от своих дел. Килт, Корд, Тван, Хафф, Ант, Йок, Сайпрос… Я запоминал имена, стараясь одновременно запомнить и лица. Ант наше приветствие застало на полпути на верхушку мачты, и мое сердце упало, когда она радостно помахала мне в ответ обеими руками. Трелла это не обрадовало.
– Одна рука – для себя, другая – для корабля! – крикнул он. – Не смей попусту рисковать у меня на корабле! Или отправишься прямиком на дерево, откуда пришла!
– Кэп! – отозвалась та и полезла выше на мачту, словно белка, испугавшаяся собачьего лая.
Трелл закатил глаза:
– Если она доживет до зрелых лет, из нее выйдет отличный матрос. Но она не знает, что такое страх, и это может ее погубить. – Он махнул рукой в сторону Трехога. – Тем, кто вырос там, мачты корабля кажутся невысокими.
Я проследил направление его жеста. И правда, рядом с исполинскими деревьями, на которых расположился Трехог, мачты Совершенного выглядели игрушечными. По качающимся, переплетающимся ветвям спешили толпы людей, словно по улицам обычного многолюдного города. Повсюду виднелись признаки человеческого жилья. Вон вывеска таверны, а вон другая, предлагающая все виды плетения из прутьев. Я слышал, что жители Дождевых чащоб носят вуали, и некоторые прохожие и впрямь скрывали лица, а другие открыто щеголяли чешуей и наростами. Для подъема на верхние ярусы использовалась плетеная корзина, однако многие предпочитали спускаться и подниматься пешком по лестнице, вьющейся вокруг ствола. Тут я спохватился, что засмотрелся на город, а Брэшен ждет меня.
– Ты вырос здесь? – спросил я его.
– Здесь? О нет. Я родился в Удачном, как и все мои предки. Я ведь из старинного и славного торгового семейства. Правда, я в нем паршивая овца и наследство мне не светит. Вот почему я хожу капитаном на живом корабле, вместо того чтобы приумножать семейное состояние.
– Со мной почти та же история, – сказал я. – Пусть Янтарь и зовет меня принцем, мое имя не врет: «Фитц» означает бастард, внебрачный сын. Так что хоть я и Видящий, но никакой не принц.
– Вот как? Что ж, теперь понятно, как ты сделался гребцом на боевом корабле.
Я усмехнулся:
– Да. Бастардов не так берегут, как принцев.
Вот так просто нам с ним удалось поладить.
Мы неспешно брели по палубе в сторону носа. До меня доносились голоса Янтарь, Альтии и корабля, но из-за ветра и городского шума слов мне было не разобрать.
– …так это месть? – расслышал я голос Альтии, когда мы подошли ближе.
– Больше чем месть, – ответила Янтарь. – Надо уничтожить это гнездо жестокости. Стереть с лица земли кружок богатеев, которые с каждым годом все больше предаются жадности и порокам. – И, понизив голос, она произнесла то, что я слышал от нее так часто: – Мы должны стать камнем на дороге, который заставит повозку свернуть на новый путь.
Зрелище они собой представляли престранное. Альтия стояла, опираясь на планшир. Носовое изваяние чуть повернуло голову; нам был виден его профиль, неотличимый от моего в молодости. Янтарь сидела в сложенных чашечкой руках изваяния и беспечно болтала скрещенными у щиколоток ногами в изящных ботиночках над ядовитой водой далеко внизу. Руки ее вольно лежали на больших пальцах Совершенного. Короткие пушистые волосы, выбившиеся из-под вязаной шапочки, обрамляли ее лицо. Пудра и румяна почти скрывали шрамы и чешую, выросшую из-за драконьей крови. В образе Янтарь Шут превращался в весьма очаровательную женщину.
Альтия глухо произнесла:
– Никогда еще ты при мне не говорила с таким чувством, даже когда мы с тобой вместе смотрели в лицо смерти.
Лицо Янтарь исказилось от ненависти.
– Они забрали нашу дочь. Они в ответе за то, что ее не стало.
Мне было больно слышать, какие слова выбрала Янтарь. Понятно, что должны подумать Альтия и Брэшен. Пусть Шут верит сколько угодно, что она наша дочь, но когда он вот так сказал об этом посторонним людям, то разбередил во мне старую рану. «Молли», – яростно подумал я. Она, и никто другой, была матерью Би. Не хочу, чтобы другие думали, будто Янтарь родила Би от меня. Нет, это Молли выносила нашу малышку, Молли растила и защищала ее, когда все думали, что она долго не протянет. Янтарь не имела права взять и вычеркнуть Молли. Злость сжигала меня изнутри, но я вдруг понял, что это не только моя ярость.
– Мой мальчик тоже ушел! – выкрикнул Совершенный, и я ощутил, как волна его гнева и горечь утраты прокатились по всему кораблю. Это они питали мою боль, подливали масла в огонь.
Трелл заговорил успокаивающим тоном:
– С Эйсыном все хорошо, Совершенный. Проказница никогда не допустит, чтобы с ним стряслась беда. Он оставил тебя лишь на время. Он вернется. Ты же сам знаешь.
– Правда? – хрипло спросил Совершенный. – Его нет уже два года! Вернется ли он когда-нибудь? Или Проказница объявит его своим? Он родился здесь, на моей палубе! Он мой! Или я единственный живой корабль, у которого нет семьи? Или я единственный живой корабль без наследника, который станет его капитаном после смерти нынешнего? Потому что, когда брат Альтии затребовал к себе на корабль моего мальчика, он обокрал меня уже второй раз! Кеннитссон тоже мой!
– Это королева Этта не пускает Парагона Кеннитссона к тебе, Уиллоу тут ни при чем.
Голос Альтии звучал напряженно. Чувствовалось, что она уже не в первый раз пытается втолковать это кораблю.
Брэшен расправил плечи и шагнул вперед, явно чтобы примирить их.
– Совершенный, – тихо сказала Янтарь, – друг мой, я чувствую твою боль. Это почти невыносимо. Прошу тебя… – И добавила, едва дыша: – Ты сжал меня слишком сильно. Пожалуйста, поставь меня на палубу.
Я мог только беспомощно стоять и смотреть. При мне было два маленьких ножа под одеждой – нелепое и бесполезное оружие против такого великана. Да и вдруг он швырнет Янтарь в воду, если попытаюсь броситься на него? Я покосился на Брэшена, но тот замер, побледнев, как снег.
Альтия перегнулась через планшир и сказала глубоким, спокойным голосом:
– Раздавив своего друга, ты не вернешь сына Кеннита. Успокойся, кораблик.
Разве кораблю, построенному из драконьего кокона, требуется дыхание? И тем не менее грудь Совершенного вздымалась и опадала, словно у мальчишки, охваченного сильными переживаниями. Глаза его были крепко зажмурены, большие руки, сжимавшие Янтарь, дрожали. Подернутые пеленой глаза Янтарь застыли, невидящий взгляд был направлен не на меня, а в безымянную даль. Лицо ее наливалось кровью из-за того, как сильно сжимал ее корабль. Совершенный прижал руки к груди, наклонился – и я испугался, что он откусит ей голову. Но он полуобернулся назад и поставил ее на палубу. От неожиданности Янтарь не устояла на ногах и упала. Бросившись к ней, Альтия поспешно оттащила ее назад.
– И ни к чему оттаскивать ее туда, где я не смогу дотянуться, – хрипло возразил Совершенный. – Я бы не причинил вреда старому другу.
– Я знаю, что не причинил бы, – задыхаясь, сказала Янтарь.
Альтия, несмотря на малый рост, закинула руку Янтарь себе на плечо и помогла ей встать.
– Я отведу Янтарь в нашу каюту, – невозмутимо сказала она.
Я не успел подставить свое плечо: Брэшен уже шагнул к Янтарь с другой стороны и помог жене отвести ее на корму. Я двинулся было за ними, но корабль вдруг снова заговорил:
– Ты, у которого мое лицо. Останься.
Я остановился. Брэшен тоже встал и посмотрел на меня широко распахнутыми глазами. Потом едва заметно покачал головой, умоляя быть осторожнее. Лант переводил взгляд с меня на Янтарь. Я кивком показал ему на нее, и он, уловив просьбу, подхватил ее под руку вместо Брэшена. Капитан скрестил руки на груди и остался стоять, глядя на носовое изваяние.
– Ты, человек из Бакка. «Бакк» ведь означает «олень»? Человек-олень… Я хочу поговорить с тобой. Иди сюда.
Корабль не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен вдаль, на широкие воды Дождевой реки. Дальний берег туманной полоской зелени виднелся у горизонта.
– Я здесь, – сказал я, изо всех сил постаравшись, чтобы в этих словах не прозвучало и намека на вызов.
Корабль будто и не слышал. Журчала река, корабль с тихим скрежетом терся о доски причала. Голоса людей в городе на берегу казались птичьим щебетом в кронах.
– Человек-олень?
Я шагнул ближе и произнес громче:
– Я здесь!
– НЕТ!
Крик Брэшена раздался слишком поздно. Мгновенно извернувшись, да так, что корпус корабля ударился о причал, изваяние протянуло руку и схватило меня. Я отпрыгнул, но оно успело поймать мое левое плечо и руку. Правой я вцепился в его палец и попытался оторвать от себя. Не тут-то было. Совершенный дернул меня вверх, так что у меня ушла опора из-под ног, и прижал к фальшборту.
Вся команда почувствовала рывок корабля и всполошилась. Прибежал Клеф и резко остановился, уставившись на меня; за ним примчался Пер, бледный от страха. Еще двое матросов, Хафф и Корд, бросились было к нам, но тоже замерли. Альтия, не отпуская руки Янтарь, остановилась и что-то сказала ей. Я не разобрал слов, но Янтарь обернула к нам незрячее лицо.
Совершенный заговорил ледяным тоном, и его слова дрожью отдавались во мне:
– Это касается только нас двоих. Занимайтесь своими делами.
– Совершенный! – умоляюще проговорила Альтия.
Он сжал меня крепче и приподнял, заставив встать на цыпочки. Щепотью ухватил меня за грудную клетку слева. Я не сопротивлялся. Если не можешь победить – старайся не злить противника. Не давай ему повода лишний раз применить силу.
– Все нормально, – выдавил я, вцепившись в пальцы и тщетно пытаясь разжать его хватку.
– Возвращайтесь к своим обязанностям, – любезно предложил Совершенный всем собравшимся, и я кивнул, отчаянно соглашаясь с ним.
Альтия повела Янтарь дальше. Та шла неохотно, оглядываясь на меня, но я не мог понять, что написано у нее на лице. Клеф оттащил Пера, схватив его за плечо. Лант подошел помочь ему. Брэшен, горестно поджав губы, отступил. Совершенный опустил меня так, что я снова мог стоять, но продолжал удерживать у фальшборта.
– Ну вот, – вкрадчиво произнес он. – Теперь мы поговорим, я и ты, чтобы между нами не осталось неясностей. Ты слушаешь, человек-олень? Слушай, потому что говорить буду я.
– Я слушаю, – сипло ответил я.
– Вот и прекрасно. Похоже, Янтарь питает к тебе теплые чувства. Возможно, уже долгие годы… – Он умолк.
Я кивнул:
– Мы дружим с детства.
Его хватка чуть ослабла.
– Дружите?
– Еще с тех пор, как оба… как я был мальчишкой.
Он издал глубокий горловой звук, который я ощутил всем телом. Потом корабль сказал:
– Пойми вот что. Мы с тобой на одно лицо, хотя я выгляжу моложе и красивее. Когда-то я попросил ее сделать мне такое лицо, какое ей самой полюбилось бы. И она придала мне твои черты. Но «полюбилось бы» не означает «любила». Помни об этом. Она любит меня больше, чем тебя. И так будет всегда.
На последних словах он с силой сдавил меня. Я кивнул, не в силах вдохнуть.
Над головой у меня раздалось встревоженное карканье. Запрокинуть голову, чтобы посмотреть вверх, я не мог, но знал, что Пеструха летает кругами над кораблем. Как бы она не попыталась напасть на него…
Пожалуйста, не надо!  – мысленно крикнул я вороне.
Пальцы Совершенного резко разжались, и мне пришлось вцепиться в планшир, чтобы не упасть. Сначала я подумал, что он отпустил меня, потому что ощутил мой Дар.
Но он угрожающе улыбнулся мне:
– Итак, мы поняли друг друга?
– Да.
Хотелось убежать, но я подавил этот порыв. Нельзя поворачиваться к нему спиной, пусть даже он сам отвернулся. Носовое изваяние уставилось на воду, скрестило руки на груди и расправило плечи. Оно был очень мускулистым. Я сомневался, что когда-нибудь сам выглядел так внушительно.
Совершенный молчал. Медленно, шаг за шагом, не спуская глаз с изваяния, я стал пятиться от него. А потом кто-то схватил меня за шиворот и поволок назад. Я попятился быстрее, слепо перебирая ногами, и мы оба повалились на палубу. Брэшен охнул, когда я приземлился на него.
– Не благодари, – сипло сказал он, когда я скатился с него и встал на ноги.
– Спасибо.
– Ты цел?
Рядом со мной, как из-под земли, возникла Янтарь.
Тем временем Альтия протянула мужу руку, помогая подняться.
– Несколько синяков, и только. А вот моей гордости пришлось хуже. – Я повернулся к Альтии и Брэшену. – Вы предупреждали меня, но я и вообразить не мог, какой он проворный. И какой… – Я умолк в нерешительности.
– Коварный, – подсказал Брэшен. И вздохнул. – В последнее время с ним нелегко.
– То есть еще сложнее, чем обычно, – уточнила Альтия. Она помогла Янтарь встать на ноги. – Прости, что мы так встретили тебя, Янтарь. Но ты ведь помнишь нрав Совершенного. То он целый месяц, а то и год остается спокойным и надежным, а то вдруг что-то выведет его из равновесия…
– Ревность, – очень тихо сказал я. – Янтарь, он не хочет делить тебя ни с кем.
– Я постараюсь успокоить его, как смогу, – отозвалась она. – Но дело не только в этом. Корпус и носовое изваяние Совершенного вытесаны из двух бревен диводрева. Он унаследовал характер и отчасти воспоминания двух драконов. На его палубах происходило много ужасного. Когда-то Совершенного захватил и сделал своим личным кораблем Игрот-пират. И Кеннита Ладлака, мальчика из семьи, которой принадлежал Совершенный, пытали у него на борту. Пытали и насиловали. Насилие порождает насилие, – шепотом добавила она.
– Насилие, совершенное намеренно, прощать нельзя, – резко произнесла Альтия.
Янтарь резко кивнула:
– Ныне я понимаю это, пожалуй, лучше, чем когда-либо.
Мы все пошли прочь, подальше от бака. Брэшен мотнул головой, и матросы, глазевшие на нас, поспешно бросились заниматься своими делами. Я осторожно высвободил руку, в которую успел вцепиться Пер.
– Со мной все хорошо, – мягко сказал я ему. – Иди осмотри корабль. Я позову, если ты мне понадобишься.
Он колебался, но тут Клеф звонко свистнул, и Пер вскинулся, как собака, которую позвали.
– Иди, – повторил я, зная, чего ему больше всего хочется, и так будет лучше для него.
И Пер пошел к Клефу. Внезапно раздался шорох черных крыльев, и на плечо Перу опустилась Пеструха. Клеф вытаращился на них, и мальчишка расхохотался. Напряжение лопнуло как мыльный пузырь. Когда я ушел, Персивиранс рассказывал про ворону Клефу и Ант.
Не прошли мы и десятка шагов, как откуда ни возьмись появился Эш.
– Все хорошо? – спросил он совершенно мальчишеским голосом, и я понял, что Спарк вместе с нарядом сменила и свое «я».
Меня кольнуло чувство вины из-за того, что мы увели у Чейда столь превосходного шпиона, когда, возможно, Чейд в нем отчаянно нуждался. Но сейчас важнее было то, что на борту корабля таким играм с переодеваниями не место.
– Все хорошо, Спарк, – ответил я, и Эш странно посмотрел на меня. – Успокойся. – Я показал на Клефа. – Иди осмотри корабль с Пером, как собиралась.
Она улыбнулась мне по-девичьи и с облегчением и побежала к ним так радостно, будто только этого и ждала.
Альтия подкараулила меня у дверей капитанской каюты. Глаза ее метали молнии.
– Здесь не до шуток! Мы ведь предупреждали тебя!
– Предупреждали. Он хитростью заставил меня подойти слишком близко. Я сам виноват.
Мое смирение отчасти успокоило ее. Янтарь слепо потянулась вперед, и я подставил руку, чтобы она могла опереться.
– Ах, Фитц. Если бы ты знал историю Совершенного так же хорошо, как я, ты бы испугался куда больше.
– Нам пора отчаливать. На нас глазеют. Чем скорее мы покинем Трехог, тем меньше слухов породим, – вмешался Брэшен.
Я взглянул на город за иллюминаторами. Да, на нас показывали пальцами, кто-то ахал и охал. Интересно, много ли людей видели, что произошло, и как истолкуют ревность Совершенного те, кто не слышал его слов?
– Проводи меня в каюту. Я пока не могу вспомнить, где тут что расположено, – солгала Янтарь, дав мне предлог вежливо удалиться.
– Они даже не спросили, что он сказал, – тихо заметил я, когда мы остались одни.
– Кое-что мы расслышали. Вот уж не думала, что он так одержим мною.
– Неужели эта мысль доставляет тебе удовольствие?
Она рассмеялась:
– Я боялась, что он забыл меня.
– После того, как ты восстановила ему лицо и вернула зрение?
– Совершенный непостоянен. То он очаровательный ребенок, то вдруг превращается в злого и мстительного мужчину. Иногда он бывает храбрым и благородным. Но я бы не принимала за чистую монету ни одно его настроение, слишком уж быстро они сменяют друг друга.
– Ты и правда забыла, что на корабле где находится?
Ее губы изогнулись в грустной улыбке.
– Фитц, ты слишком веришь в меня. Я не была на этом корабле десятки лет. Конечно, я помню, где какое помещение расположено, но как я могу знать, сколько шагов от носа до кормы, или сколько ступеней в трапе, или где нужно пригнуться, чтобы не удариться головой о притолоку? И все же мне придется ходить с уверенным видом. Потому что когда я шарю руками перед собой или придерживаюсь за стену, я уже не человек, я – обуза. Вот я и притворяюсь, будто вижу больше, чем на самом деле.
– Мне жаль, – сказал я искренне.
На сердце у меня снова стало тяжело при мысли о том, какой долгий и изнурительный путь Шут проделал в одиночку, весь израненный, слепой, сквозь холод и снег.
– Это дверь нашей каюты? – спросила Янтарь.
– Кажется, да.
Я был сбит с толку, хоть и пытался не подавать виду. Как глупо… Пока мы шли, мысли мои были заняты тем, как мне надо было поступить, когда Совершенный схватил меня.
– Я думала, ты ведешь меня.
– Нет, мы просто шли, и ты держала меня за руку. – Я постучал. Никто не отозвался, и я распахнул дверь. – Тут лежат твои вещи. Повсюду. В каюте три койки и складной столик. Мешок Спарк развязан, видно, что она в нем рылась.
Янтарь вошла и только тогда вытянула руки и принялась ощупывать комнату. Я закрыл за нами дверь. Она осваивалась в тесной каюте, измеряя расстояния осторожными маленькими шажками, касаясь стен и предметов руками.
– Я помню ее, – сказала Янтарь и присела на нижнюю койку. – Мы жили тут с Альтией и Йек. Трое в крохотной каютке. Порой из-за этого мы ссорились.
Я затолкал свой маленький мешок подальше под кровать, а большой, с одеждой, поставил у двери.
– В тесноте это бывает, – сказал я, усевшись на койку рядом с ней.
Покачивание корабля изменилось, и новое ощущение не пришлось мне по душе. Очевидно, мы отчалили и нас подхватило течением. Я выглянул в маленький иллюминатор. Корабль быстро набирал ход и удалялся от берега туда, где течение было быстрее, а река глубже. Мне никогда не нравилось быть оторванным от земли. Когда едешь верхом – чувствуешь ритм. Корабль может качнуться или дернуться в любое мгновение и в любом направлении. Я попытался уговорить свои потроха заранее смириться с этой непредсказуемостью.
– Что случилось? – мягко спросила Янтарь.
– Меня обычно не укачивает, но мне не по нутру ощущение, что мы движемся. Я только-только привык к покачиванию Смоляного, но Совершенный…
– Нет. Что на самом деле тревожит тебя? – Это был уже Шут.
Я не стал смотреть на него. Можно ли было признаться кому-нибудь другому? Вряд ли.
– Я… я сам себя не узнаю. Я делаю слишком много ошибок, слишком серьезных. Я думал – я весь собранный, начеку, готовый к любым неожиданностям… А оказалось, что нет. События и люди застают меня врасплох. Сегодня Брэшен подошел ко мне со спины и схватил, а я следил только за Совершенным, и даже Дар не предупредил меня о приближении капитана. А корабль играючи заманил меня к себе, заставив подойти слишком близко. О чем я только думал? Он же мог убить меня. Я бы и глазом моргнуть не успел.
– Фитц, сколько тебе лет?
– Сколько точно? Не знаю. И ты знаешь, что я не знаю.
– Ну хоть примерно, – насмешливо сказал он.
Я подавил свою неприязнь к мыслям о возрасте и попытался вспомнить:
– Шестьдесят два… может, шестьдесят три. Или даже шестьдесят четыре. Но я не выгляжу на свои годы и редко чувствую их.
– Но это твои годы. И они берут свое. Одно время ты жил хорошо. Без трудностей и невзгод. С Молли. Покой и благополучие притупляют бдительность, точно так же как от битв и лишений душа черствеет.
– Это была хорошая жизнь, Шут. Я хотел, чтобы она длилась вечно. Я хотел состариться и умереть и чтобы Молли сидела возле моего одра.
– Но оказалось, что этого тебе не дано.
– Нет. Мне выпало иное. Пересечь полмира, чтобы убить тех, кого я не знаю, тех, кто не знает меня, однако все же явился в мой дом, чтобы отнять весь покой и радость, что оставила мне судьба.
При этих словах меня вдруг охватила такая ярость, что я мог бы играючи сломать врагу шею. Двалия… В эту минуту я готов был разорвать ее голыми руками. Но приступ ярости быстро миновал, осталась лишь пустота и ощущение, что я был полным дураком. Ни на что не способным. И я признался Шуту в том, что за страх терзал меня, порождая чувство вины:
– Они выманили меня из Ивового Леса, верно? Чтобы напасть, пока меня нет.
– Боюсь, что так.
– Как они сумели подстроить такое?
Шут уже объяснял мне, но я хотел услышать это снова.
– В их распоряжении – тысячи пророческих снов, увиденных сотнями юных Белых. Они могли отыскать такие обстоятельства, которые подтолкнули бы тебя в желаемом для них направлении.
– А тебя?
– Возможно, я был частью их плана. Правда ли я сбежал, или меня отпустили? Могло ли быть так, что незнакомцы, помогавшие мне в пути, на самом деле работали на Слуг? Я не знаю, Фитц. Но вряд ли тебе стоит винить себя.
– Я делаю слишком много ошибок! Я уже приставил меч к глотке Эллика, когда силы оставили меня. А когда мне нужно было отправиться сквозь камни вслед за Би, я остался без магии. Столько ошибок, Шут… То, как грубо я «исцелил» этих детей… – Я посмотрел в его пустые глаза. – А теперь вот с Совершенным… Глупо, глупо, глупо! – Я схватил его руку в перчатке. – Шут! Я не способен сделать то, чего ты хочешь от меня. Я подведу тебя, утяну в пропасть, навстречу пыткам и смерти. А Лант, Пер и Спарк? Что, если мы и их утащим за собой? Что, если нам придется слышать крики Пера? Видеть, как измываются над Спарк, прежде чем разорвать ее в клочья? Я этого не вынесу. Я даже думать об этом не могу. А ты еще удивлялся, почему я хочу отправить их домой! Я боюсь подвести всех нас! Боюсь так, как никогда еще в жизни ничего не боялся! Я попадусь на какую-нибудь уловку… Как вообще можно противостоять тем, кто знает все твои действия наперед? Может, им даже известно, что мы в эту самую минуту плывем их убивать?
– О, вот это почти наверняка, – безжалостно сказал Шут. И очень тихо добавил: – Мне больно.
Мои пальцы разжались, и он стал разминать кисть. Его слова лишили меня последней искры храбрости, что еще тлела в моем сердце. Мы молчали, а корабль вокруг нас говорил на своем языке: плескалась за бортом вода, поскрипывало диводрево. Я почувствовал давление его разума и укрепил свои стены.
– Это безумие. Я не справлюсь. Мы оба умрем. Возможно, болезненно.
– Возможно. Но чему еще мы можем посвятить остаток своих жизней?
Я принялся вертеть эту мысль в голове, как волк гложет кость. Или грызет собственную лапу, угодившую в капкан.
– Ночной Волк, – сказал Шут.
– Его больше нет, – тупо проговорил я. – Будь он рядом, я не ощущал бы себя таким ничтожным. Он чуял все и видел все, и все, что он чувствовал, я чувствовал вместе с ним. Но теперь от него ничего не осталось. Одно время я иногда ощущал его в себе. Я почти слышал его, чаще всего мне казалось, что он говорит мне что-нибудь насмешливо… Но больше такого не происходит. Его просто нет.
– Мне жаль, что так, однако я имел в виду не это. Я вспомнил последние дни Ночного Волка. Ты хотел исцелить его, а он отказался. А потом ты оставил его в безопасном месте, когда мы отправились в погоню за Полукровками, а он пришел за тобой.
Я улыбнулся, вспомнив, какой волей к жизни обладал мой волк до последнего вздоха.
– К чему ты клонишь?
Шут произнес серьезно и торжественно:
– Это наша последняя охота, старый волчара. И, как всегда, мы идем охотиться вместе.

Глава 13
На всех парусах

Когда сон вроде бы бессмысленный и в то же время значительный, я не нахожу себе места. Ужасно трудно записать историю бессвязную и бессмысленную, не говоря уже о том, чтобы зарисовать увиденное. Но я попытаюсь. 
Пылающий человек протягивает моему отцу питье. Тот пьет, потом отряхивается, как мокрый пес, и во все стороны летят щепки. Он превращается в двух драконов, и они улетают прочь. 
Я почти уверена, что этот сон когда-нибудь сбудется. Такой бессмысленный сон! 
Дневник сновидений Би Видящей

День был холодный и дождливый. Я надела старую куртку поверх дешевых штанов и рубахи, которые Двалия, поворчав, неохотно купила мне в Калсиде. Носить одно поверх другого было неудобно, но плаща у меня не было. Мы с Виндлайером и Керфом сбежали из тесной вонючей каюты и, съежившись под карнизом капитанского мостика, смотрели на вздымающиеся серые волны под бесконечным шуршащим дождем. Только несколько торговцев решились выйти на палубу в такую погоду. Двое из них прошли мимо нас, увлеченные разговором. Я прислушалась – и сердце мое встрепенулось, ощутив прилив надежды.
– …через шесть дней будем в Кудельтоне. Там-то я и продам свой бренди из Песчаных пределов и получу хороший барыш. Хочу взглянуть на их смородиновую наливку. В ней есть этакая приятная кислинка, аж пощипывает язык. Мужчины пьют ее как укрепляющее, а дамам нравится вкус, – говорил коротышка, вертлявый, как крыса, и одетый с ног до головы в серое.
Высокая женщина рядом с ним рассмеялась и покачала головой. Серьги-кольца в ее ушах мазнули по плечам. Голову ее венчала корона из золотистых кос – и ни шляпки, ни капюшона, несмотря на дождь.
– Продавать мне там нечего, но я рассчитываю кое-что купить. Кудельтон не зря так назвали – там ткут великолепные ковры из шерсти. Думаю, если подарить такой моему посреднику на островах Пряностей, он будет легче расставаться с деньгами своих заказчиков. Будет замечательно ненадолго сойти на сушу. После стоянки в Кудельтоне нам еще семь дней плыть до Тележной бухты, если ветер не переменится.
– Ветер хорош, только я бы предпочел обойтись без дождя.
– А меня этот ливень только радует. – Женщина запрокинула голову, подставляя лицо струям. Коротышка уставился на ее неприкрытую шею. – Он, может статься, спрячет нас от пиратов или Пошлинного флота. Но я жду не дождусь провести пару дней на суше.
Два дня в порту. Два дня, чтобы сбежать с корабля и от Двалии. Шесть дней, чтобы переманить на мою сторону Виндлайера. Если он сбежит со мной и сделает нас незаметными, как сумеет Двалия отыскать нас? Конечно, уговорить его сойти с Пути будет все равно что уговорить птицу улететь от ягодного куста. Стоит выбрать неправильные слова – и Виндлайер испугается, тогда пиши пропало. Придется быть очень осторожной. Я составила себе четкое расписание. Три дня – на то, чтобы подружиться с Виндлайером. И только на четвертый можно будет завести речь о том, чтобы он помог мне.
Керф сидел на корточках рядом со мной, ссутулившись под дождем. Внушенная Виндлайером покорность стерла какое бы то ни было выражение с его лица. Мне стало почти жаль его. Он походил на гордого жеребца, запряженного в телегу с навозом. Когда вечером он снимал одежду, перед тем как лечь спать, я заметила, что мышцы на его руках и груди уже не такие крепкие. Чем дольше он ходит на поводке у Виндлайера, тем меньше в его повадке остается от воина и больше появляется от слуги. Еще немного – и от него уже не будет никакого толка как от защитника. Интересно, понимает ли это Двалия?
По другую сторону от меня развалился Виндлайер. Странное у него было лицо: то выглядело как мальчишеское, то вдруг становилось совершенно стариковское. Вот и сегодня, пока он таращился на волны, оно обвисло унылыми складками.
– Так далеко от дома… – проныл он жалобно.
– Расскажи мне о месте, куда мы плывем, брат. – Подобные просьбы ему всякий раз льстили. Я научилась с жадностью ловить каждое его слово, не поправляя и не шикая. – Что ждет нас там, когда мы сойдем с корабля?
– Ну… – протянул он, словно не знал, с чего начать. – Это смотря где мы сойдем с него. Мы можем причалить с той стороны острова, где море глубже. Можем – в Сизале или Круптоне. Двалию там знают. Надеюсь, мы переночуем в приличной гостинице и хорошо поедим. Может быть, мясо молодого барашка с мятой. Люблю молодую баранинку. А в комнате будет тепло и сухо. – Он помолчал, смакуя в своем воображении эти простые радости. – Может быть, Двалия наймет повозку, чтобы отвезла нас в Клеррес. Только бы она не решила ехать туда верхом. От езды верхом у меня вечно весь зад бывает отбит.
Я сочувственно кивнула, и Виндлайер продолжал:
– И мы поедем в Клеррес. Может быть, мы даже прямо у него и причалим. Смотря какой корабль нам удастся найти. Когда мы приедем, там будет уже настоящее лето. Тебе будет жарко, ты ведь с севера, малыш. А мне будет хорошо. Пусть солнце согреет мои суставы и прогонит из них всю боль. В солнечный день Клеррес сияет белизной. Он построен частью из старых костей, частью из белого камня.
– Из костей? Звучит страшновато.
– Да? А по мне, так нормально. Отшлифованные кости очень красиво смотрятся. Мы дождемся отлива, когда из-под воды покажется насыпь, и по ней перейдем в наше святилище на острове. Ты наверняка о нем слышала! Верхушки сторожевых башен сделаны в виде черепов древних чудищ. По ночам в них зажигают огни, и пылающие глазницы черепов глядят на все четыре стороны! Очень впечатляющее зрелище. – Он поскреб мокрую щеку. Дождевая вода скатывалась с его подбородка. Виндлайер наклонился ко мне ближе и понизил голос, словно собирался поделиться важной тайной. – Мебель в четырех башнях цитадели сделана из костей драконов! У Симфэ есть чайный сервиз, где все чашки выточены из драконьих зубов и отделаны по кромке серебром! Он очень древний и много поколений передавался от Симфэ к Симфэ.
– От Симфэ к Симфэ?
Он вскинул белесые брови:
– Женщину в Северной башне всегда зовут Симфэ. Как можно не знать таких вещей? Мне объяснили все это, еще когда я был совсем малыш. Клеррес – сердце мира, а сердце мира всегда должно биться ровно. – Последние слова он произнес будто известную всему свету истину.
– Пока вы не схватили меня, я вообще не слышала ни о Клерресе, ни о Слугах.
Я даже почти не солгала. На самом деле я читала о них в записках отца, но слишком мало, чтобы понять, что меня ждало впереди.
– Наверное, это потому, что ты такая маленькая, – задумчиво проговорил Виндлайер и посмотрел на меня с жалостью.
Я помотала головой. Волосы у меня уже так отросли, что стали завиваться, и теперь с них во все стороны полетели капли.
– Мне кажется, не такие уж они и знаменитые, как ты думаешь. Керф, вот ты когда-нибудь слышал о Клерресе, прежде чем нанялся к Слугам?
Тот заторможенно повернул ко мне голову, и глаза его медленно распахнулись в испуге, словно у оцепеневшей от ужаса коровы.
– Тихо! – шикнул Виндлайер. – Не спрашивай его ни о чем.
Он свел брови, и лицо Керфа тут же приняло обычное унылое выражение. Тревога в его глазах погасла. Я вдруг встала и потянулась, нарочно сделав это как раз тогда, когда мимо пробегали два молодых матроса. Оба обогнули меня стороной, но один обернулся и удивленно посмотрел на меня. Я поймала его взгляд и улыбнулась. Он споткнулся, едва не упал, обернулся снова и наверняка заговорил бы со мной, но тут кто-то рявкнул на него за нерасторопность. Голос выкрикнул команду, и одновременно раздался хлесткий удар, будто ударили плетью о планшир. Оба парня бросились исполнять. Виндлайер тяжело сопел, словно ему пришлось быстро бежать. Мир вокруг вновь успокоился, словно я только что барахталась на поверхности, а теперь погрузилась в неподвижные морские глубины.
Избегая смотреть в глаза Виндлайеру, я попыталась повторить его слова:
– Клеррес – сердце мира, а сердце мира всегда должно биться ровно.
Дождь внезапно зарядил с новой силой, и я стала всматриваться в лицо Виндлайера сквозь водяную завесу. Не понять было, слезы или капли дождя стекают у него по щекам; подбородок на миг задрожал.
– Мы служим Слугам и помогаем им поддерживать ровное биение сердца. Если мы послушны. Если не отступаем с Пути.
– Но при чем тут ты? Что мешает тебе отправиться на ярмарку, поесть жареных орешков или выпить сидра с пряностями? В этом ведь нет ничего плохого.
Его маленькие круглые глазки глядели на меня с тоской.
– Но и хорошего ничего нет. Я должен делать лишь то, что удерживает мир на верном Пути. Самые простые вещи могут навредить ему. Я съем пирожное, и кому-то его не достанется. Это как один маленький камешек может вызвать обвал, который погребет под собой дорогу.
Кажется, это я уже слышала, когда-то очень давно… Слова упрямо звенели у меня в голове, хотя смысл их мне совсем не нравился. Если Виндлайер верит, что Двалия знает его предназначение, и намерен идти, куда она укажет, мне нечего и надеяться заручиться его помощью для побега.
Словно прочитав мои мысли, он сказал:
– Вот почему я не могу помочь тебе бороться с ней. Если ты попытаешься сбежать, мне придется остановить тебя и вернуть. – Он покачал головой. – Двалия ужасно разозлилась, когда ты сбежала в том большом городе. Я сказал, что не могу сделать тебя послушной. Один раз у меня получилось, в самом начале. В тот день я был полон свежих сил. Она подготовила меня к тяжелой работе. Я справился. Но с тех пор я больше не могу заставить тебя слушаться меня. Она сказала, что я лгу. И стала бить меня по щекам. Била и била… – Он сморщился, ощупывая языком больную щеку изнутри.
Мне стало жаль его, ведь это из-за меня ему было больно.
– Ох, брат… – сказала я и взяла его за руку.
Это было все равно что сунуть руку в ледяную реку, так отчетливо я ощутила бурный поток в нем. Как прикоснуться к отцу в те времена, когда он не сдерживал своих мыслей, а я не научилась защищаться от них. Его течение подхватило мои собственные мысли и унесло. Я почувствовала напряжение, которого ему стоило удерживать Керфа, – словно звенящий от напряжения канат, оплетающий разум. Керф был силен. Он рвался с поводка, будто здоровый пес. Я отдернула руку и попыталась скрыть свое смятение, сочувственно похлопав Виндлайера по руке, там, где ее прикрывала одежда.
– Мне так жаль, что тебе досталось из-за меня…
Виндлайер смотрел на меня во все глаза:
– То, что ты думала об отце…
Мое сердце бешено колотилось. Стены, стены, стены!
– Я все время скучаю по папе.
Виндлайер потянулся ко мне, и я поспешно встала:
– Тут так холодно. Пойду я лучше под крышу. Керф, ты не замерз?
Глаза Керфа сверкнули, и Виндлайеру пришлось отвлечься, чтобы вернуть рвущегося с поводка пса к ноге. К тому времени, когда он совладал с Керфом и заставил того подняться, чтобы идти за мной, я уже шла по палубе, и он не мог до меня дотянуться. Матрос, сворачивавший канат, замер и уставился на меня. Выходит, хоть Виндлайер и может одновременно скрывать меня ото всех и управлять Керфом, это дается ему нелегко. Надо запомнить на будущее.
Увы, я вручила ему оружие, которое он сможет использовать против меня. Понял ли Виндлайер, что если коснется моей неприкрытой кожи, то сможет проникнуть мне в голову? Я не стала оборачиваться на него, не стала задерживаться на этой мысли. Надо стараться лучше защищать свой разум. Теперь мне уже не верилось, что я смогу заполучить Виндлайера или Керфа в союзники. Мимо, шлепая босыми ногами, прошел старый моряк в мокрой до нитки рубахе и даже не взглянул на меня.
Я подошла к люку и спустилась в нутро корабля, где меня ждала наша злосчастная каюта. Я шла, присматриваясь к попутчикам. Несколько калсидийских торговцев, сбившись в кружок, глухо обсуждали погоду и пиратов. Я остановилась рядом и прислушалась. Никто не обратил на меня внимания. Мне стало известно, что наш корабль славится как самый быстрый за пределами Калсиды. Никогда еще пираты не брали его на абордаж, хотя не раз пытались догнать. Он также всегда уходил из-под носа так называемого Пошлинного флота и незамеченным проскальзывал мимо Пиратских островов, не платя дань королеве Этте и ее головорезам.
– А пиратские корабли, которые могут погнаться за нами, тоже входят в Пошлинный флот? – спросила я вслух.
Никто и ухом не повел, однако юноша, стоявший на краю кружка, вдруг произнес:
– Ну разве не забавно: королевство Этты зовется королевством Пиратских островов, но ее саму донимают пираты!
Седоусый торговец рассмеялся и сказал в ответ:
– Смешно и очень отрадно для всех, кому приходилось идти мимо Пиратских островов, молясь, чтобы нас не приметил король Кеннит. Уж он-то забрал бы и груз, и корабль и распорядился ими по своему усмотрению. А если ты не мог заплатить выкуп, то судьба тебе была остаться на Пиратских островах навеки.
– Кеннит? – переспросил молодой торговец. – Или Игрот?
– Кеннит. Игрот был еще до меня. И он был куда хуже: груз забирал, команду насиловал и резал, а корабль топил. У него был живой корабль, да такой, что быстрее не сыщешь. Много лет он держал торговцев в страхе. А потом просто исчез. – Старик сделал большие глаза и сообщил насмешливо-зловещим тоном: – Говорят, в ненастные ночи иногда является людям его корабль на горизонте. Паруса его горят огнем, а носовое изваяние кричит от нечеловеческой муки!
Мгновение юноша испуганно таращился на него, а потом все дружно расхохотались.
– Как думаете, сумеем мы избежать встречи с Пошлинным флотом королевы Этты? – спросил молодой торговец, пытаясь сделать вид, будто вовсе и не упал в грязь лицом.
Пожилой засунул пальцы рук за узорчатый пояс, поджал губы и задумчиво изрек:
– Может, сумеем, может – нет. Лично я договорился с капитаном так: если ему удастся уйти от Пошлинного флота, то я заплачу ему половину того, что пришлось бы заплатить Эттиным молодчикам. Хорошая сделка, и я с ним и раньше так уговаривался. Пять раз он перевозил мой груз. Трижды нам удавалось уйти от Пошлинного флота. По мне, так неплохие шансы. Думаю, в надежде на мое небольшое вознаграждение кэп чуток прибавит парусов.
– И правда, неплохие шансы, – согласился молодой.
Послышались неловкие шаги по трапу. Я подняла глаза и увидела, что на нижнюю палубу спускается Керф, а за ним – Виндлайер.
– Вот вы где! – радостно сказала я им. – А я чуть не бегом вниз побежала, очень уж хотелось от дождя спрятаться.
Керф ничего не сказал, а Виндлайер посмотрел на меня хмуро.
– Нам лучше вернуться в каюту, – деревянным голосом заявил он и повел Керфа мимо меня.
Я не двинулась с места.
– Что будет со мной? – спросила я, не понижая голоса. – Что Двалии от меня нужно? Ради чего она отправилась в такую даль, принесла столько бед, пролила столько крови? Она продала Аларию в рабство без малейших сожалений, чтобы мы уехали из Калсиды, а ведь Алария прошла вместе с ней такой долгий путь. Почему Двалия не продала меня? Или тебя?
– Тихо! – шепотом сказал Виндлайер. – Я не могу говорить с тобой здесь!
– Это потому, что все эти люди не видят и не слышат меня? Да? И они подумают, что ты спятил и говоришь сам с собой? – Я нарочно возвысила голос и старалась проговаривать каждое слово очень четко.
Мне стало заметно, как узы Керфа слабеют, когда кто-то из торговцев обернулся, пытаясь понять, правда ли он что-то слышал, или ему почудилось. Через мгновение Виндлайер обуздал Керфа, и тот снова уставился в пустоту.
Голос Виндлайера дрожал от напряжения, когда он прошептал:
– Брат, прошу тебя…
У меня не было причин чувствовать к нему что-то, кроме ненависти. Это он постарался, чтобы они смогли меня похитить. Он подавлял мою волю, когда меня увозили. Он делал меня и Шун невидимыми для всех, кто мог бы нам помочь. И до сих пор скрывал меня от людей. В плену меня держала Двалия, но моим тюремщиком был Виндлайер.
Глупо и противоестественно было жалеть его. Но я ничего не могла с собой поделать. Старалась смотреть на него холодно и гневно, но его голубые глаза наполнились слезами, он прошептал:
– Пожалуйста…
И моя решимость была сломлена.
– Ладно, поговорим в каюте, – сказала я тоном ниже.
Его горло перехватило от ужаса, и он пискляво охнул:
– Нет! Она услышит.
Тут один из торговцев повернулся и уставился на Виндлайера с негодованием:
– Эй, почтенный! Вы что это, вздумали подслушивать наши разговоры?
– Нет! Нет… Мы промокли и спустились вниз, чтобы немного обсохнуть. Вот и все.
– И не нашли, где встать, кроме как рядом с нами?
– Я… мы уходим. Уже уходим.
Виндлайер в отчаянии посмотрел на меня, потом подтолкнул Керфа, они побрели обратно к люку и вылезли на палубу, где бушевал дождь (вот торговец, наверное, удивился-то!). Я не спеша пошла за ними. Виндлайера била дрожь, когда он вел нас обратно к рубке. Но в нашем убежище под карнизом уже устроился какой-то юнга, чтобы выкурить трубочку. Он покосился на Виндлайера и отвернулся. Я громко кашлянула. Юнга и ухом не повел.
– Брат! – с упреком протянул Виндлайер и побрел дальше по палубе.
Керф без единого слова пошел следом. Ветер усилился и принес новые тучи, дождь зарядил пуще прежнего. Спрятаться от него было негде. Виндлайер остановился и с несчастным видом оперся на планшир:
– Она убьет меня, если узнает, что я отвечал на твои вопросы. – Он покосился на меня. – А если я не буду отвечать, ты заставишь меня надорваться, и все пропало. Тебя все труднее прятать. Я спрятал целый отряд солдат от всего города. Почему же мне так трудно прятать тебя?
Мне это было неизвестно – и мне было все равно.
– Почему я? Зачем вы разрушили мой дом и мою жизнь?
Виндлайер покачал головой, словно его глубоко уязвило то, как неправильно я все поняла.
– Не разрушили твою жизнь, – возразил он, – а направили тебя на Путь истинный. Так мы сможем присматривать за тобой, чтобы ты не создала ложного пути и не привела нас всех к ужасному будущему.
Я уставилась на него, ничего не понимая.
Он вздохнул:
– Би… Потому-то ты так важна! Ты – часть истинного Пути. Давно, очень давно пророкам снятся сны о Нежданном Сыне. Он упоминается в сотнях свитков с записями снов, в том числе самых древних. Нежданный Сын – средоточие перекрестков. Он – развилка. Цепь событий, как говорит Симфэ. Ты создаешь все новые и новые развилки. Ты опасна. – Виндлайер присел на корточки, чтобы заглянуть в мое залитое дождем лицо. – Понимаешь?
– Нет.
Он схватился за голову и сдавил виски, словно в приступе боли. Капли стекали по его лицу: то ли дождь, то ли слезы, то ли пот. Керф таращился на волны с коровьим смирением, не пытаясь даже спрятать лицо от дождя. Буря усиливалась. Паруса хлопали у нас над головами. Корабль взлетал на волну и проваливался вниз, отчего у меня внутри все сжималось.
– Чем больше снов об одном и том же, тем вернее оно случится, – продолжал Виндлайер. – Нежданный Сын несет перемены в мир. Если тебя не остановить, из-за тебя весь мир свернет на неправильную дорогу. Ты – угроза для Слуг, угроза для Клерреса! Все сны говорят: изменения, причиняемые тобой, так огромны, что больше никто не сможет предсказывать будущее! Тебя необходимо остановить!
Тут он спохватился и зажал себе рот ладонью.
– И вы думаете, что я – этот Нежданный Сын? – Я широко развела руки, показывая, какая я маленькая. – И если меня не остановить, я разрушу мир? Я? – Порыв ветра ударил меня в лицо. – И как же вы хотите остановить меня? Убить?
Корабль тряхнуло, и я вцепилась в планшир. Ветер ревел, дождь так и хлестал.
– Ты должна быть им. – Отчаянная мольба звучала в его словах. Мне показалось, он вот-вот расплачется. – Двалия сказала, что убьет меня, если я нашел не того ребенка. Она так разозлилась, когда выяснилось, что ты девочка… Тогда-то она и начала сомневаться во мне. И в тебе. Но для меня все просто. Если ты – не он, тогда кто же? В своем единственном истинно пророческом сне я видел, как нашел тебя. Ты и есть он, и, если мы не заберем тебя в Клеррес, ты заставишь весь мир свернуть на неправильный путь. – Он вдруг заговорил совсем иначе, строго и повелительно: – Когда прибудем в Клеррес, надо сделать так, чтобы все поверили: ты – Нежданный Сын и мы все сделали правильно. Ты, ты сама должна постараться и заставить их поверить. Если мы не…
Тут он внезапно захлопнул рот с такой силой, что аж зубы клацнули. Глаза у него полезли на лоб, и он уставился в пустоту поверх моей головы. Когда Виндлайер снова опустил взгляд на меня, то смотрел так, будто я предала его.
– Это же все ты, да? Ты делаешь это прямо сейчас, заставляешь меня выбалтывать все, а когда будешь все знать – сможешь изменить. Потому что ты и есть он. Ты мешаешь мне прятать тебя. Ты делаешь так, чтобы Двалия на меня злилась. Ты сбежала, и так много наших погибло. Мы поймали тебя снова, но теперь Реппин мертва, а Алария продана в рабство. Остались только Двалия и я и еще этот Керф. А все остальные… Ты изменила их судьбы так, что они умерли! – Он был в ярости.
Меня охватил страх. А ведь мы с ним почти стали союзниками! От разочарования у меня перехватило дух.
– Брат, – сказала я дрожащим голосом, – все это случилось только потому, что вы похитили меня! – Как я ни сдерживалась, рыдания вырвались из моей груди. Я выкрикивала слова сквозь ком в горле. – Это не я! Это Двалия! Это она пришла и убила столько людей. Она привела всех своих небелов на смерть. Не я. Не я!
Я обессиленно повалилась на колени.
Не может быть, чтобы Виндлайер был прав. Не может быть, чтобы смерть всех этих людей была на моей совести. Фитц Виджилант… Отец Пера… Ревел… Не может быть, чтобы все это из-за меня!
Страх рос во мне, и буря усиливалась вместе с ним. Казалось, ураган рвется из моей груди и бушует вокруг нас. Через фальшборт перехлестнула волна. Она окатила меня с головой, и я машинально схватилась за ногу Керфа. Кто-то выкрикнул команду, мимо нас пробежали трое матросов. Нос корабля стал задираться, словно мы карабкались на гору.
Один из матросов на бегу крикнул Виндлайеру:
– Убирайся в трюм, балда!
Я встала, оттолкнувшись от палубы. Ветер дул словно со всех сторон. Корабль парил на гребне волны.
А потом он снова накренился, и мы заскользили по палубе. Меня пронесло мимо Виндлайера, я кричала от страха.
– Держи ее! – велел он Керфу. – Отведи обратно вниз!
Тот наклонился, схватил меня за шиворот и поволок к люку, как мешок с поклажей. Виндлайер цеплялся за Керфа. Матросы ругались, что мы путаемся у них под ногами. Они двигались целеустремленно, но команды, которые они исполняли, казались мне бессмысленными. Матросы карабкались на мачты, а ветер хлестал их, и при каждом порыве паруса трещали, грозя разорваться. Палуба снова накренилась. Наконец мы добрались до люка, но он оказался закрыт. Виндлайер присел на корточки и заколотил в него, крича, чтобы нас впустили. Керф бросил меня и опустился на колено. Застонал и приподнял крышку люка. Мы почти кубарем скатились по трапу вниз, и кто-то с грохотом захлопнул крышку за нами. Кругом была темнота.
В первую минуту казалось, что бояться больше нечего. Потом грубо обтесанные доски нижней палубы накренились. В темноте раздался испуганный крик, но кто-то рассмеялся и сказал:
– Какой же ты торговец, парень, если вопишь от пустяковой качки!
– Эй, погасите фонарь! – крикнул кто-то.
Свет в отдалении померк, и темнота сделалась непроглядной. Мир вокруг меня вздымался и опускался, как качели.
Я не знала, в какой стороне наша каюта. А вот Керф знал.
Виндлайер сказал мне на ухо:
– Иди за нами.
И я пошла. Держалась за его рубашку сзади и двигалась мелкими шажками, и все равно мы постоянно налетали в темноте на что-то: бились о балки, наткнулись на чей-то гамак, споткнулись о дорожный сундук – и наконец перевалились через порог, за которым оказалась наша каюта. Пол ходил ходуном. Я опустилась на корточки, а потом села на пол, упершись ладонями в палубу, чтобы меньше скользить. Но тут Керф попытался закрыть дверь, и выяснилось, что я сижу у него на пути. Тогда я, не вставая – встать было страшно, – отползла прочь. Ощупью мне удалось найти угол и забиться в него. Там и осталась сидеть, баюкая свою покрытую синяками руку. Я промокла до нитки, с волос текло за шиворот. В каюте было не продохнуть, но меня била дрожь от холода и отчаяния. Пусть Двалия злится сколько влезет. Мне нужно знать правду!
– Зачем ты похитила меня? Что ты собираешься со мной сделать? – отчетливо и громко произнесла я в темноте.
Двалия шумно заворочалась на койке, когда корабль опять резко качнуло.
– Сделай так, чтобы она помалкивала! – велела она Виндлайеру. – Усыпи ее!
– А он не может! Я знаю, как защитить от него свои мысли! Он не может управлять мной.
– Ну, тогда я сама! Я могу усмирить тебя палкой, так что лучше заткнись по-хорошему!
Она пыталась угрожать мне, но в голосе ее под тонким слоем злобы пряталась боль. И тень страха. Корабль снова накренился, и меня вжало в угол. Я чувствовала себя котенком, которого посадили в ящик и трясут. Но я напомнила себе, что матросы на палубе выглядели ужасно занятыми и напряженными, но не напуганными. Нельзя было бояться.
– У тебя нет палки, а если бы и была, ты не видишь, где я и куда бить. Ты что, боишься ответить мне? Зачем ты меня похитила? Что ты собираешься со мной сделать?
Она вдруг села на койке: это было ясно по тому, как зашуршало одеяло, а потом раздался глухой удар, когда Двалия стукнулась головой о верхнюю койку. Я хихикнула – сначала сдавленно, потом в полный голос. Сидя в темноте, в раскачивающейся каюте и дразня Двалию, я вдруг ощутила странную власть над ней.
Потом подлила масла в огонь:
– А если корабль потонет? Все твои планы пойдут прахом! Только представь: корабль идет ко дну, а мы сидим тут. Даже если и выберемся из каюты, нам нипочем не найти люк в темноте. Мы все умрем здесь, когда в трюм хлынет ледяная вода и затопит нас. Или, может, корабль сначала перевернется?
Виндлайер прерывисто втянул воздух. Мне было жалко его, но в то же время казалось: а вот и поделом! Разве я не имею права заставить их почувствовать себя такими же напуганными и несчастными, какой чувствовала себя я, когда они увезли меня из дому?
Корабль накренился, потом мы как будто налетели на что-то, но двинулись дальше. Тут Двалию вырвало. Рядом с ее койкой стояло ведро, но, судя по звуку, скупая струйка рвоты расплескалась по полу. Дурной запах усилился.
– Ты думала, что я – Нежданный Сын. А потом решила, что нет. Так вот, я думаю – я и есть он! Я меняю мир прямо сейчас. И ты никогда не узнаешь, как я его изменю, потому что, по-моему, не дотянешь живой до ближайшего порта. Ты явно похудела и ослабла. А если ты умрешь и Виндлайер останется один с нами? Вряд ли я поеду в этот ваш Клеррес! – И я снова засмеялась.
На мгновение воцарилась тишина, словно буря утихла и корабль замер. В этой тишине Двалия заговорила:
– Что я с тобой сделаю? То же, что сделала с твоим отцом! Я разорву тебя в клочья! Я вытяну из тебя все тайны, даже если для этого мне придется содрать с тебя кожу дюйм за дюймом! А когда я закончу с тобой, то отдам тебя заводчикам. Они давно уже хотели заполучить кого-то из твоей породы. Как бы я ни изуродовала тебя, думаю, они уж найдут кого-нибудь, кто будет насиловать тебя до тех пор, пока ты не понесешь. Ты молода. Думаю, они сумеют получить с тебя пару десятков младенцев, прежде чем твое тело откажет. – И она издала странный звук, будто каркнула.
Я никогда не слышала раньше, чтобы Двалия смеялась, но сразу поняла, что это был смех. Страх, ледяной страх, холоднее забортной воды, волной вздыбился во мне. Растерянность захватила власть надо мной. Что она там говорила? Я попыталась отыскать в себе былую уверенность:
– Ничего ты моему отцу не сделала! Ты его и в глаза не видела!
Повисло молчание, пол накренился в другую сторону, и было слышно, как трутся друг о друга доски корабля. Потом Двалия заговорила снова, голосом самой тьмы:
– Да ну? Так ты даже не знаешь, кто твой отец!
– Я знаю своего отца!
– Правда? Ты видела его светлые волосы и глаза? Его насмешливую улыбку и руки с длинными пальцами? Думаю, нет. Я ослепила эти глаза! Я навсегда прогнала из них насмешку! И я срезала подушечки с длинных пальчиков твоего отца! Это уже после того, как выдернула его ногти, потихоньку-понемногу… Больше он никогда не сможет жонглировать, не достанет яблоко из воздуха! Я сняла кожу с его стоп – медленно, очень медленно! А потом я зажала его левую ступню в тисках и стала медленно-медленно сжимать, закручивая винт не более чем на четверть оборота при каждом вопросе. Не важно, отвечал он или нет. Я спрашивала, он выкрикивал что-то или рыдал. И я поворачивала винт. Все туже и туже, и свод его стопы вспучивался, вспучивался, а потом – хрясь! – Она снова закаркала.
Виндлайер шумно и часто дышал в темноте. Что он сдерживает – смех или слезы?
– Кости не выдержали и сломались. Одна осталась торчать вверх, словно крохотная башня из слоновой кости. О, как же он вопил! Я стояла рядом, я смотрела наверх, на моих зрителей, я ждала и ждала, пока он не умолк, потому что у него не осталось сил кричать. И тогда я повернула винт еще на четверть оборота.
На долгое мгновение мир вокруг меня замер в неподвижности. Казалось, даже корабль повис без движения, почти что ровно. Отец, которого я не знала? Отец, которого пытала Двалия… Кого-то она точно пытала, в этом я не сомневалась. Она описала это так, будто рассказывала о самом изысканном блюде, которое пробовала, или о самой чудесной песне, которую слышала. Но мой отец? Своего отца я знаю. Он также отец Неттл, и все эти годы он был мужем мамы. Разумеется, он – мой отец.
Но мой мир летел в тартарары, как корабль в бурю, и я не могла не задаться вопросом: а что, если это на самом деле не мой отец? Что, если он никогда не был моим отцом? Баррич же не был отцом Неттл. И до меня много детей вырастили приемные родители. Но Молли была моей матерью. В этом я не сомневалась ни мгновения. Если только… Мне в голову пришло такое про маму, что и подумать страшно. Но это объяснило бы, почему я так не похожа на него… И почему он так легко бросил меня в тот день. Он сказал – ему нужно идти, нужно спасать искалеченного старого попрошайку. Слепого нищего со сломанной рукой и искалеченной, выпирающей вверх ступней…
Тут корабль медленно, тошнотворно накренился. Мне показалось, будто он встал торчком на носу. Мы движемся или стоим на месте? Я не могла понять, пока не раздался удар, мощный и в то же время глухой. Что-то стукнулось о стену рядом со мной, а потом, когда корабль попытался выровняться, свалилось на пол. Я почувствовала, как он начал тонуть и вдруг выпрыгнул на поверхность как пробка. Даже тут, под палубой, я слышала, как наверху затрещало дерево и закричали матросы. Что случилось?
– Судя по звуку, мы потеряли часть такелажа. Может, даже мачту, – раздался глубокий голос Керфа. Эти слова он выговорил медленно, потом будто спохватился и встревоженно спросил: – Куда мы плывем? Когда это мы успели сесть на корабль? Я вез свою добычу, свою женщину домой к матери! Где она? Как мы тут очутились?
– Усмири его! – крикнула Двалия Виндлайеру, но тот не отозвался.
Я вытянула ногу и уперлась ею во что-то мягкое и податливое, лежащее на полу.
– Кажется, Виндлайер ударился головой, – сказала я и тут же мысленно обругала себя за глупость.
Виндлайер в беспамятстве, он не сможет остановить меня. Керфу, скорее всего, нет до нас дела. Мне выпала отличная возможность убить Двалию и освободить нас всех. Корабль трясся и содрогался. Потом вдруг снова задрал нос и стал карабкаться на волну. Пол накренился, и Виндлайер покатился вниз.
Оружие. Мне нужно оружие! Но в каюте нет ничего подходящего. Ничего такого, что я могла бы использовать, чтобы убить Двалию…
Только Керф.
– Ты в плену. Как и я. – Я старалась говорить ровным, глубоким голосом. Как взрослая и умная, а не маленькая напуганная девочка. – Аларию они забрали у тебя и продали в рабство. А еще раньше ты из-за них навсегда потерял леди Шун, потому что они обманом заставили тебя привести ее к ним, вместо того чтобы отвезти домой. Помнишь, Керф? Помнишь, как они уволокли тебя в волшебный камень и ты едва не потерял рассудок? А потом они сделали это снова. И вот теперь они заманили тебя на корабль, который уносит тебя прочь из родной Калсиды, прочь от дома. – Как я ни старалась, мой голос звучал все пронзительней, пока я пыталась убедить Керфа, что с ним обошлись несправедливо.
Он ничего не ответил. И я отважилась поставить на кон все:
– Надо убить ее! Мы с тобой должны убить Двалию! Это единственный способ остановить ее!
– Ах ты, маленькая злобная дрянь! – завизжала Двалия.
Было слышно, как она заворочалась, пытаясь выбраться из койки, но из-за крена корабля она оказалась внизу, а я – наверху. Ждать, пока Керф решится, было нельзя. Он все еще с трудом соображал. Я попыталась бесшумно сползти вниз. Всего через несколько мгновений корабль выровняется, балансируя на гребне волны, надо успеть…
Я придвинулась к койке, кое-как выпрямилась и стала ощупью искать в темноте Двалию. Она пыталась встать. Главное было – не коснуться ее раньше времени, чтобы она до последнего мгновения не поняла, где я и что задумала. Примерно прикинула, где ее шея, и рванулась наугад, выставив руки перед собой. Сначала наткнулась на нос и подбородок, потом нашарила горло и вцепилась в него что есть силы обеими руками.
Двалия ударила меня по голове сбоку, в ухе зазвенело. Я давила и давила, но мои ладони были слишком малы: я лишь щипала ее шею, но придушить не могла. Она закричала на меня на незнакомом языке; в непонятных словах отчетливо звучала злоба. Я резко наклонилась, пытаясь вцепиться ей в глотку зубами, но промахнулась и укусила щеку. Понимая, что это ее не убьет, все равно изо всех сил стиснула зубы, вгрызаясь в ее мясистое лицо. Она заверещала и принялась колотить меня кулаками. Мне вдруг стало ясно, что она бьет меня, потому что боится, что, если попытается оторвать меня от себя, я прихвачу с собой ее щеку. Живое мясо куда жестче, чем приготовленное. Я вгрызалась в ее плоть, охваченная ненавистью и торжеством. Ее кулаки осыпали меня болезненными ударами, но скоро она за это поплатится. Я стиснула зубы и стала трепать ее щеку, как волк треплет кролика.
Тут нас вслепую нашарил Керф, и во мне вспыхнула надежда. Если Керф поможет мне, мы убьем ее. Корабль как раз выровнялся. Керф мог бы вытащить меч и проткнуть ее. Мне хотелось сказать ему это, но я не решалась разжать зубы. А потом, к моему ужасу, он схватил меня.
– Отпусти, – произнес он без выражения, словно во сне.
– Оттащи ее, – велел ему Виндлайер. Его только временно оглушило, а теперь он пришел в себя.
– Нет! Нет, нет, нет! – кричала Двалия.
Она схватила мою голову и прижала к себе, но Керф был сильнее. В тот самый миг, как мои зубы наконец сомкнулись, он рывком оттащил меня от Двалии, и кусок ее щеки оторвался и остался у меня во рту. Керф отбросил меня в сторону, будто лопату с песком. Я упала, выплюнула мясо Двалии и заскользила по полу, потому что корабль вновь накренился. Свалилась в угол и попыталась взять себя в руки. Двалия истошно вопила, Виндлайер ныл, требуя объяснить, что случилось, не ранена ли она и что ему делать. Меня тошнило из-за того, что я сделала. Кровь Двалии стекала по моему подбородку. Я облизала зубы и сплюнула остатки Двалии на пол.
Виндлайер квохтал над Двалией. Где Керф и что он собирается делать, я понятия не имела. «Выбирайся отсюда!» Как только она опомнится, она изобьет меня. Теперь я знала, какое наслаждение это ей доставляет. Теперь Двалия не остановится, пока не убьет меня.
В темноте и качке я уже не могла понять, где что. Корабль снова накренился, и меня прижало к стене. Я поползла вдоль нее, растопырив руки, но двери не нашла. Потом судно ударилось о стену воды и качнулось в сторону. С палубы донеслись отчаянные крики матросов. Похоже, мне угрожало нечто пострашнее Двалии. Но я решила, что сначала выберусь из каюты, куда-нибудь подальше от этой женщины, а потом уж буду бояться.
Когда корабль снова задрал нос, я нарочно соскользнула к противоположной стене. По пути запнулась о чей-то башмак – возможно, Керфа. Я плюхнулась на стену, нашарила дверь, открыла ее и вывалилась наружу. Крен снова изменился, и дверь захлопнулась за мной. Двалия продолжала во всю глотку проклинать меня. Интересно, скоро ли они поймут, что меня уже нет в каюте?
Я поползла по темной нижней палубе под раскачивающимися гамаками. Вокруг ругались и молились. Было слышно, как плакали взрослые мужчины. Я наткнулась на столб-подпорку, приостановилась и стала вспоминать, как выглядело пространство между палубами. Потом, когда корабль перевалил очередную волну, я доковыляла до следующего столба. Схватилась за него, подождала и двинулась дальше, мимо какого-то человека. Куда угодно, лишь бы подальше. Если корабль пойдет ко дну, я не хочу тонуть рядом с Двалией.

Глава 14
Сделка с Совершенным

Касательно Белого-самородка, известного как Любимый. 
Нам не удалось подтвердить данные о деревне, где он родился. Все записи о его прибытии в Клеррес либо потеряны в результате неправильного хранения, либо уничтожены. Лично я считаю, что Любимый каким-то образом проник в наши архивы, разыскал все записи, касающиеся его и его семьи, и спрятал или уничтожил их. 
Хотя сразу по прибытии Любимый был послушен, вскоре он сделался неуправляемым, чрезмерно любопытным, лживым и подозрительным. Он упрямо верил, что является истинным Белым Пророком, и не желал прислушиваться, когда мы пытались объяснить ему, что из нескольких возможных пророков Слуги выбирают того, кто лучше всего подходит для этой задачи. Ни кнут, ни пряник не могли заставить его выбросить это из головы. 
Хотя, достигнув возраста размножения, он мог бы стать ценным производителем, было бы опасно для прочих Белых, учитывая его нрав и невоздержанность в высказываниях, и далее разрешать ему свободно общаться с ним. 
Вот мое мнение, которое я представляю на суд трех других. Мы ошиблись, решив холить и лелеять этого мальчика. Мы собирались умаслить его ощущением безопасности и пожинать его сны. Однако на деле мы лишь поощрили в нем непокорность и скрытность. Если мы позволим ему и дальше бродить на свободе, посещать деревню и общаться с прочими нашими подопечными, не миновать беды. 
Я предлагаю прислушаться к пожеланию нашей Белой Пророчицы и пометить его татуировкой, чтобы он стал узнаваем. 
Запереть его. Продолжать подсыпать в его пищу пряности, вызывающие сны, и следить, чтобы у него всегда было в достатке кистей, чернил и свитков. 
Держать его под замком двадцать лет. Взращивать в нем тщеславие. Говорить ему, что мы держим его в одиночестве лишь для того, чтобы разговоры других не замутняли его сны. Говорить ему, что, хоть он и не истинный Белый Пророк, он служит миру и Пути тем, что продолжает видеть сны. Дозволять ему развлечения, но не подпускать к другим Белым. 
Если же и по истечении этих лет он не сделается управляемым, его следует отравить. Таково мое мнение. Махните на него рукой – и за последствия я не отвечаю. 
Симфэ 

Поставьте перед человеком страшную и трудную задачу. А потом заставьте его ждать возможности ее выполнить. Поместите его туда, где некуда идти, почти нечего делать и мало шансов побыть одному. И время для него остановится. Я знаю это по собственному опыту.
Я пытался занять время в путешествии на борту Совершенного разными полезными делами. Мы с Янтарь закрывались в каюте, чтобы читать и обсуждать сны Би. Мне эти беседы давались с болью, и еще больше раздражало то, как жадно Шут ловил каждое слово из ее записей. «Перечитай еще раз!» – требовал он. Или того хуже: «Разве это не связано с тем сном, о котором мы читали четыре дня назад? Или пять? Фитц, вернись назад и прочти мне эти два сна подряд».
Он смаковал записи Би о ее видениях, утверждая, будто сны доказывают, что Би – его дочь. А я страдал, понимая, сколь многое в жизни моей девочки прошло мимо меня. Она записывала сны в полном одиночестве и рисовала их чернилами, тайком прихваченными с моего стола. И так тщательно выписывала каждую букву, так корпела над каждой страницей, а я даже не подозревал об этом ее увлечении. Когда она занималась этим? По ночам, когда я спал? Или пока я, спрятавшись от нее и Молли, мрачно записывал собственные мысли в своем кабинете? Этого я уже никогда не узнаю. Каждый сон, каждый странный стишок или подробный рисунок напоминал мне, каким никудышным отцом я был. Да, в моих силах было отомстить за нее. Можно было убить врагов или умереть, пытаясь это сделать, и унести свою вину с собой в могилу. Но я уже не мог исправить того, что так мало внимания и любви уделял своей дочери. Всякий раз, когда Шут бурно восхищался хитроумием ее стихов, словно раскаленный уголек жег мое сердце.
Погода нам благоприятствовала. Корабль шел без происшествий. Гуляя по палубе, я думал, что матросы вокруг меня движутся так слаженно, будто танцуют под звучащую лишь для них музыку. На первом отрезке пути нас несло течение реки, и паруса поднимать почти не приходилось. Темно-зеленые стены леса по обе стороны вздымались выше мачт и, казалось, доставали до самого неба. Порой река делалась глубокой и быстрой, и лес придвигался так близко, что мы чувствовали запах цветов и слышали хриплые крики птиц и юрких зверей, обитавших на каждом его ярусе. Однажды утром я встал поздно и увидел, что мы только что миновали место, где в реку впадал приток, и теперь она широкой гладью раскинулась вокруг нас.
– Что это там? – спросил я Клефа, когда он приостановился возле меня, ненадолго оставив свою работу.
Тот прищурился:
– Не знаю. Слишком мелко для Совершенного или любого другого большого корабля. Тут всего один фарватер, где можно пройти, и нам чертовски повезло, что Совершенный так хорошо его знает. Ближе к дальнему берегу река делается мелкой, а потом переходит в вонючие грязевые топи, которые засосут тебя по пояс, стоит на них ступить. И они тянутся на день или два ходьбы, только потом начинаются деревья. – Он покачал головой и задумчиво проговорил: – В Дождевых чащобах так много земли, где человеку не место. Нам стоит не забывать, что далеко не весь мир создан для нас… Эй, эй! Кто ж так канат складывает, а?!
И он умчался, а я остался стоять и смотреть на водную ширь.
Когда река принесла нас еще ближе к морю, и Сила, и Дар разом стали напоминать мне, что корабль в этом путешествии – не просто мертвый кусок древесины. Весь день я ощущал его присутствие.
– Он что, сам правит? – спросил я наконец Янтарь.
– В какой-то мере. Все его части, соприкасающиеся с водой, сделаны из диводрева – точнее, из драконьего кокона. Жители Дождевых чащоб строят из коконов корабли, потому что любой другой материал вода этой реки быстро разъедает. Вернее, раньше строили. Насколько я знаю, в Джамелии придумали, как обрабатывать обычное дерево, чтобы сделанный из него корабль мог ходить по здешним водам невредимым. Несокрушимые корабли – так их прозвали. По крайней мере, если верить тому, что мне довелось слышать. А живой корабль может немного контролировать румпель. Но лишь немного. Совершенный к тому же способен управлять каждой доской своего корпуса. Он может сжать их плотнее или наоборот. Может предупредить команду, что у него течь. И похоже, диводрево способно восстанавливать форму, если корабль заденет подводные камни или столкнется с другим кораблем.
Я в изумлении покачал головой:
– И впрямь, чудесное создание.
Легкая улыбка на лице Янтарь померкла.
– Создание, но не человеческих рук, не рук плотников-корабелов. Каждый живой корабль должен был стать драконом. Некоторые из них помнят об этом лучше других. Каждый такой корабль по-настоящему живой, Фитц. Он может озадачиваться в одних обстоятельствах, а в других – злиться или теряться. Но он живой. – И словно при этих словах ее посетила какая-то мысль, Янтарь отвернулась от меня и стала смотреть на серые воды, положив руки на планшир.
У нас быстро сложился обычай проводить день за днем на корабле более или менее одинаково. Завтракали мы с Брэшеном или Альтией, но оба капитана сразу редко составляли нам компанию: кто-то из них всегда был на палубе, ходил тут и там, зорко следя за всем. Спарк и Пер целыми днями старались быть заняты делом. Мачты и канаты завораживали, но и пугали их, и оба постоянно бросали друг другу вызов. Ланту досталась нелегкая задача каждый день заставлять их заниматься письмом и учебой. Спарк умела читать и писать, но плохо знала географию и историю Шести Герцогств. Хорошо, что ей нравилось часами слушать Ланта, ведь Пер не вынес бы занятий письмом, зная, что Спарк в это время свободно бродит по кораблю. Довольно часто уроки шли на палубе, пока мы с Янтарь втайне строили планы убийств.
В полдень за столом все держались свободнее, а у меня часто и вовсе не было аппетита после проведенного в безделье утра. Меня тревожило, что боевые навыки, которые я с таким трудом восстанавливал в Оленьем замке, снова покрываются ржавчиной. Но как начать тренироваться с боевым топором или мечом, чтобы у команды не возникло вопросов? Вторую половину дня мы с Янтарь часто проводили над записями Би. Вечером ужинали с Брэшеном и Альтией. К тому времени корабль, как правило, уже стоял на якоре или пришвартованный к деревьям, в зависимости от того, какой была река в этом месте.
После вечерней трапезы мне обычно ничего не оставалось, кроме как перебирать свои орудия тайного убийцы, потому что Янтарь каждый вечер проводила за разговорами с Совершенным. Закутавшись в шаль, она направлялась на носовую палубу, устраивалась на носу, скрестив ноги, и говорила с ним. Иногда Совершенный брал ее на руки, и тогда мне становилось тревожно. Янтарь сидела у него в ладонях, опираясь руками на большие пальцы, и они беседовали еще долго после заката. По его просьбе она одолжила у Клефа небольшую свирель и играла кораблю. Басовитые хриплые звуки, казалось, рассказывали об одиночестве и утрате. Раз или два я пытался присоединиться к ним – мне было страшно любопытно, о чем они могут говорить столько ночей кряду. Но мне мягко дали понять, что я там лишний.
Камбуз и трюм принадлежали матросам. Для команды Совершенного я был не просто чужаком, принцем из далекой страны, а идиотом, который вывел из себя носовое изваяние и позволил ему при всех угрожать мне. Таких не зовут присоединиться к азартным играм в кубрике и не приглашают вместе посмеяться над грубоватыми матросскими шуточками. Так что чаще всего я проводил вечера в одиночестве в тесной каюте Шута и Спарк. Чтобы чем-то занять голову, я обычно листал дневники Би. Иногда Альтия или Брэшен приглашал меня в капитанскую каюту выпить вина и светски поболтать, но я понимал, что мы для них скорее груз, чем гости.
Поэтому я встревожился сильнее прежнего, когда, вежливо отказавшись от приглашения Брэшена, услышал в ответ резкое:
– Нет, нам надо поговорить. Это важно.
Мы молча направились в капитанскую каюту. Альтия уже ждала нас там; на столе стояли запыленная бутылка вина и три бокала. Некоторое время мы все притворялись, что собрались, просто чтобы распить бутылку доброго вина и расслабиться в конце долгого дня. Корабль стоял на якоре и мягко покачивался в объятиях речного течения. Окна были распахнуты, снаружи с недалекого берега доносились ночные звуки леса.
– Завтра утром мы выйдем в море и направимся в Удачный, – вдруг заявил Брэшен.
– Похоже, мы доберемся туда достаточно быстро, – заметил я.
– Верно. На удивление быстро. Совершенный любит реку и порой старается идти по ней как можно дольше. Но не в этот раз.
– Это разве плохо? – спросил я, не понимая, к чему он клонит.
– Это необычно для него. А почти любая необычность в его поведении – веская причина для беспокойства, – медленно проговорил Брэшен.
Альтия допила вино и решительно поставила бокал на стол.
– Я знаю, что Янтарь рассказала тебе немного о прошлом Совершенного и как вышло, что он являет собой, можно сказать, двух драконов в одном теле. Но тебе следует знать еще кое-что. Его жизнь была полна бед и горя. Живые корабли вбирают в себя воспоминания поколений своих владельцев и своей команды. Когда Совершенный едва пробудился, возможно, как раз потому, что в нем две души, он опрокинулся, и мальчик, наследник его семьи, запутался в снастях и потонул. Это напугало Совершенного. Еще несколько раз после этого он переворачивался кверху килем и топил всех, кто был на борту. Но живой корабль – такое ценное сокровище, что всякий раз его находили, чинили и снова спускали на воду. Однако за ним закрепилась дурная слава корабля-злосчастья, его прозвали Отверженным. Потом он отправился в плавание и пропал на много лет. Он вернулся в Удачный один, дрейфуя против течения. Его нашли плавающим килем вверх у самой гавани. Когда его перевернули, оказалось, что все лицо его изрублено топором, так что от глаз ничего не осталось, а на груди был знак, известный многим, – звезда Игрота.
– Игрот-пират…
Эта история добавила необходимых подробностей к скупому рассказу Янтарь. Я наклонился ближе, потому что Альтия говорила тихо, словно опасаясь, что ее подслушают.
– Он самый, – произнес Брэшен с такой безнадежностью в голосе, что я окончательно уверился: все очень серьезно.
– Тому, кто родом не из Удачного, трудно понять, насколько жестоко измывались над Совершенным в плену. – Голос Альтии сделался сдавленным, словно у нее перехватило горло.
Тогда вмешался Брэшен:
– Думаю, мы рассказали о Совершенном ровно столько, сколько способен осмыслить человек со стороны. Добавлю только, что Янтарь восстановила ему лицо и вернула зрение. Они сделались очень близки в те дни. Он явно скучал по Янтарь и до сих пор очень… привязан к ней.
Я кивнул, по-прежнему не понимая причин их тревоги.
– Они проводят слишком много времени вместе, – сказала вдруг Альтия. – Не знаю, о чем они говорят, но с каждым днем Совершенный становится все беспокойнее. Мы с Брэшеном чувствуем это. За столько лет жизни у него на борту мы стали будто…
– Созвучны, – подсказал Брэшен, попав в самое яблочко.
Я хотел было рассказать, как хорошо я понимаю их по этой части, но сдержался. Они и так считают меня странным, не стоит говорить, что я вдобавок владею передающейся по наследству магией, с помощью которой могу соприкасаться разумами с другими людьми.
А может быть, не только с людьми, но и с живыми кораблями? Со Смоляным мы определенно обменивались мыслями. Но на борту Совершенного после первой стычки я старательно держал стены поднятыми, опасаясь, что, стоит мне открыться и прислушаться к нему, он не только почувствует это, но и разозлится. А я и без того достаточно насыпал ему соли на раны.
Поэтому просто сказал:
– Я могу представить подобное родство душ.
Альтия кивнула моим словам и долила нам всем еще вина.
– Это «родство» работает в обе стороны. Мы чувствуем корабль, а корабль чувствует нас. И с тех пор как Янтарь поднялась на борт, чувства Совершенного стали ярче, сильнее.
– А в такие дни он становится более своевольным, – подхватил Брэшен. – Мы заметили, что с ним стало труднее управиться. И команда тоже это чувствует. Днем мы миновали отрезок реки, где коварные, изменчивые мели. Обычно мы сбавляем там ход из осторожности. Но сегодня Совершенный не послушался, и мы прошли этот участок быстрее, чем когда бы то ни было. Почему Совершенный так спешит?
– Не знаю.
– Куда вы направляетесь?
На меня вдруг навалилась усталость. Не было никаких сил рассказывать свою историю заново.
– Я думал, королева Малта послала вам письмо с голубиной почтой.
– Да, мы получили его. Она просила нас помочь вам в благодарность за то, как ты помог многим детям Кельсингры, исправив то, что сделали с ними Дождевые чащобы.
– То, что сделали с ними драконы, – поправил я.
Разговор начал тяготить меня. Альтия и Брэшен были явно расстроены, почти разгневаны на то, что творилось в душе их корабля. Теперь они скажут, что в этом виновата Янтарь. И потребуют, чтобы я что-нибудь сделал.
И я предложил то, что лежало на поверхности:
– Может быть, нам всем просто пойти к носовому изваянию и спросить, что его тревожит?
– Пожалуйста, говори тише, – предупредила Альтия.
Брэшен категорично мотал головой:
– Поверь нам, мы хорошо знаем Совершенного. Пусть он и очень стар, но к доводам рассудка относится не как взрослый. Он больше похож на юношу, почти еще ребенка. То слушает голос разума, то поддается порывам. Если попытаться встать между ним и Янтарь, боюсь, выйдет… – Он умолк, не в силах подобрать слова, и только вытаращил глаза.
Альтия вдруг вскочила:
– Что это?
Я тоже почувствовал: меня словно окатило жаркой волной, колючие мурашки пробежали по всему телу, дыхание перехватило. Я вцепился в край стола, чтобы не упасть, и только тогда понял, что пошатнулся вовсе не оттого, что голова пошла кругом. Нет. По поверхности вина в моем бокале расходились круги.
– Землетрясение, – сказал я, стараясь не волноваться.
В Шести Герцогствах землетрясения не были редкостью. Я слышал о подземных толчках такой мощи, что стены Оленьего замка шли трещинами. На моем веку такого не случалось, однако менестрели пели о рушащихся башнях и уничтоженных гаванях. И вот стихия застала нас на корабле, стоящем на якоре возле гигантского леса, где вместо суши сплошная топкая грязь…
– Не землетрясение, – сказал Брэшен. – Это корабль. Идем!
Вряд ли он обращался ко мне, но я поспешил за Альтией прочь из капитанской каюты. На палубе уже собралось немало народу. Некоторые матросы озадаченно вглядывались в кроны деревьев или в воду за бортом. Мимо нас в сторону бака пробежал Клеф. Я двинулся за ним, но торопиться не стал. Не хотелось снова попасться в руки Совершенному. Под ногами что-то хрустнуло, и я посмотрел вниз. В неверном свете фонарей казалось, будто палуба выстлана речной галькой, а не сделана из обтесанных досок зернистого диводрева. Нет, не галькой. Чешуей.
Я бросился догонять Альтию. Брэшен и Клеф остановились на безопасном расстоянии от деревянной фигуры. Янтарь стояла на полубаке одна, гордо выпрямив спину и высоко держа голову, – вся ее поза выражала упрямство. Совершенный обернулся и сунул что-то ей в руки. Видно, он забыл, что она слепа. То, что он передал, глухо ударилось о палубу.
– Еще! – потребовал Совершенный.
– Больше у меня сейчас нет. Но помоги мне – и обещаю: я постараюсь достать для тебя еще.
– Мне нужно больше! Этого мало!
Сначала я подумал, что тусклый свет шутит со мной шутки. Лицо Совершенного больше не походило на мое. Теперь оно было покрыто чешуей, словно у старика, прожившего всю жизнь в Дождевых чащобах. Вот он чуть повернулся, и я увидел его глаза. Они все еще были голубыми, но теперь среди голубизны кружились серебряные вихри. Это были глаза дракона. Совершенный потянулся к Янтарь рукой с когтистыми пальцами…
– Шут! Отойди от него! – крикнул я, и Совершенный вскинул голову, чтобы встретиться со мной взглядом.
– Не смей ее так называть! Она умнее всех вас!
– Янтарь, что ты натворила? – воскликнула Альтия глухим, надтреснутым голосом.
Брэшен молчал, в ужасе глядя на преобразившееся изваяние.
– Она вернула мне мою истинную природу, вот что! Пусть и не полностью, – ответил им Совершенный.
Лицо его менялось на глазах; по чертам, заимствованным у меня, рябью пробегали цвета. Вот оно блеснуло в полумраке бронзой, он схватил Янтарь когтистыми руками, поднял над палубой и прижал к груди, будто свою собственность.
– Она знает, кто я на самом деле, и она без колебаний дала мне то, в чем я всегда нуждался.
– Прошу тебя, кораблик, успокойся. Поставь Янтарь обратно на палубу. Объясни нам все.
Брэшен говорил так, будто пытался урезонить разбушевавшегося десятилетнего мальчишку – спокойно и в то же время властно. Хотелось бы мне так уметь.
– Никакой я не кораблик! – Крик Совершенного распугал птиц в ночном лесу. – Я никогда не был кораблем! Мы – драконы, пойманные в ловушку! Обращенные в рабство. Но Янтарь – мой настоящий друг, она показала мне, что я могу вырваться на свободу!
– Настоящий друг, – негромко повторила Альтия, словно усомнившись в справедливости и того и другого слова по отношению к Янтарь.
Брэшен подошел и встал рядом с женой. Он был весь напружиненный, словно гончая, ожидающая, когда ее спустят на дичь.
Он бросил короткий взгляд через плечо на глазеющих матросов:
– Я все улажу. Занимайтесь своими делами.
Они стали расходиться, но медленно. Клеф и вовсе не двинулся с места, так и стоял с встревоженным и серьезным видом. Я поймал взгляд Ланта: тот притянул Спарк за плечо ближе к себе, ткнул локтем Персивиранса и повел их прочь. Я тоже остался. Совершенный держал Янтарь у самого подбородка, прижимая к себе. Ее незрячий взгляд был устремлен на воду.
– Мне пришлось так поступить, – сказала она то ли мне, то ли своим бывшим друзьям.
– Она помогла мне встать на путь к возвращению моих истинных обликов! – объявил Совершенный, воздев лицо к небу, усыпанному первыми звездами. – Она дала мне Серебро!
Внимательно оглядев палубу, я наконец заметил осколки стеклянного флакона. Сердце мое упало. Неужели Янтарь нашла Серебро в моих вещах и взяла, не спросив меня? Не предупредив о том, что задумала? И что же она задумала?
– Твоих истинных обликов? – переспросила Альтия. Голос ее прозвучал выше обычного.
– Видите, что сделала со мной даже малая толика Серебра? А если я выпью достаточно, то сумею стряхнуть эти деревянные доски, которыми вы меня обшили, и расправить паруса, будто крылья! Мы станем драконами, какими нам было предназначено стать!
Альтия, казалось, не могла поверить своим ушам.
– Ты превратишься в драконов? Перестанешь быть Совершенным? Как? – И добавила еще более недоверчиво: – Ты бросишь нас?
Он будто и не слышал боли в ее голосе, зато решил ответить на оскорбление, которого в ее словах на самом деле не было:
– А что вы хотели, чтобы я оставался тем, что есть? Вечно исполнял чужие прихоти? Шел лишь туда, куда вам нужно, таскал грузы из одного человечьего города в другой? Бесполый, плененный в этом теле, которое вовсе не мое?
Он начал говорить едва ли не с мольбой, но к концу речи в его голосе слышалась ярость.
Я думал, метко брошенные слова Совершенного ранят Альтию, но она осталась к ним безучастна. Капитанша бесстрашно шагнула к изваянию и запрокинула голову, чтобы взглянуть ему в глаза в гаснущем свете:
– Совершенный, не притворяйся, будто ты не знаешь, что я из-за этого чувствую. Что я к тебе чувствую.
Он прищурился, глядя на нее, и стало казаться, будто сверкающая голубизна его глаз – это синее пламя, бушующее в печи, и мы видим его сквозь трещины в кладке. Медленно-медленно его руки, по-прежнему такие человеческие, невзирая на чешую, распрямились. Он поставил Янтарь на палубу и без единого слова повернулся к нам спиной. Янтарь пошатнулась, но удержалась на ногах. Я присмотрелся к ее позе, пытаясь угадать ее чувства, пытаясь увидеть в Янтарь что-то от моего старого друга Шута. Но не смог. Я видел лишь Янтарь. И снова меня будто волной окатило недоумение: кто такая эта женщина?
И на что она способна?
Совершенный, отвернувшись от нас, смотрел на реку. Напряжение изваяния, словно низкий гул, растекалось по диводреву корпуса и каркасу. С каждой минутой во мне крепло понимание, что он сказал правду. Он не корабль. Но дракон, преображенный и порабощенный человеком. И какую бы заботу о команде ни проявлял, в глубине души он должен чувствовать сожаление. А может быть, даже и ненависть.
И он мог сделать с нами все, что пожелает.
При этой мысли меня окатило холодом. А тем временем Альтия приближалась к Янтарь. Она шла, словно кошка, примеривающаяся к драке: маленькими шажками, безупречно держа равновесие, не мигая.
Голосом низким и вкрадчивым Альтия спросила:
– Что ты сделала с моим кораблем?
Янтарь обратила к ней невидящий взгляд:
– Я сделала то, что следовало бы сделать с каждым живым кораблем. Что ты должна была бы сделать с Проказницей, будь у тебя такая возможность.
При упоминании Проказницы Альтия вся напряглась и сжала кулаки.
Мне доводилось видеть, как дерутся женщины. Я был свидетелем тому, как благородные леди, визжа и вопя, лупасили друг дружку по чем придется. И я видел, как торговки рыбой, вооружившись ножами, пытались выпустить друг другу кишки так же хладнокровно, как потрошили свой товар. Альтия не была кисейной барышней: я достаточно насмотрелся, как она командует на палубе и обращается с парусами, чтобы проникнуться уважением к силе ее рук. А вот Шут никогда не умел драться. К тому же теперь он был слеп и едва оправился после всего, что с ним случилось. Я сомневался, что его недавно исцелившееся тело выдержит какую бы то ни было борьбу.
Я проворно бросился вперед и встал между ними.
Стоять там было опасно. Как бы Альтия ни злилась на старую подругу, на чужака, посмевшего вмешаться, она разозлилась стократ сильнее. Ударила меня в грудь основанием загрубелой ладони.
– Прочь! – рявкнула Альтия.
Такой удар выбил бы из меня дух, не будь я к нему готов.
– Остановись.
– Это тебя не касается. Если только сам не нарвешься!
Прежде чем я придумал, что ответить, между нами, оттеснив Альтию, вклинился Брэшен. Мы очутились с ним лицом к лицу, буравя друг друга взглядом в сумерках.
– На этой палубе командую я! – глухо прорычал он. – Делай, что она или я тебе говорю!
Я медленно покачал головой и тихо сказал:
– Не в этот раз.
Янтарь у меня за спиной не издавала ни звука.
– Хочешь решить дело на кулаках? – свирепо спросил Брэшен, подавшись вперед и дыша мне в лицо.
Я выше, зато он шире в плечах. И возможно, дерется лучше. Хочу ли я решить дело на кулаках?
Хочу. Я вдруг понял, что страшно устал от них всех. Даже от Янтарь. Моя верхняя губа будто по собственной воле сморщилась, обнажая зубы. Время драться, время убивать.
– Да.
– Да перестаньте же вы все! Это не вы, это ярость Совершенного! Фитц, это дракон! – закричал Шут позади меня.
Он хлопнул меня по спине так сильно, что голова моя мотнулась вперед, и я ударил Брэшена лбом в лицо. Было слышно, как что-то кричала Альтия, оттаскивая мужа назад, прочь от меня, за рубаху. Я вцепился в Брэшена, не желая выпускать добычу. Шут налетел на меня сзади, ударил плечом в спину. Альтия споткнулась и повалилась навзничь, увлекая мужа за собой. Я едва не упал прямо на них, но сумел извернуться и рухнул рядом. Сверху на меня обрушился Шут и проговорил в самое ухо:
– Это корабль, Фитц. Это его злость. Перестань присваивать себе чужое.
Я сбросил его и высвободился. С трудом встал на ноги и приготовился драться дальше, раскрошить Брэшену ребра. Я тяжело дышал, и моему дыханию вторило фырканье большого существа. Просто огромного.
День уже почти совсем угас, а свет фонарей не достигал носового изваяния, но я все равно видел, что Совершенный быстро утрачивает всякое сходство с человеком. Мои подбородок, рот и нос вытягивались, превращаясь в морду ящера. Сверкающие синие глаза кружились водоворотами. Наши взгляды на миг встретились, и я увидел в нем ту самую ярость, что обуревала меня. Рука Шута, защищенная перчаткой, сжала мое предплечье.
– Подними стены, – умоляюще сказал он.
Но ярость налетела и миновала, словно весенний шквал, оставив меня опустошенным, не чувствующим ничего. Я схватил Шута за запястье и рывком поднял Янтарь на ноги. Она одернула юбки.
– Идем на корму, – велел Брэшен.
Из носа у него текла кровь: мой лоб основательно его расквасил. Я ощутил мелочное удовлетворение при этой мысли. И все же подчинился приказу. Лицо Брэшена в тусклом свете казалось осунувшимся и постаревшим. Тяжело ступая, мы побрели обратно в капитанскую каюту. По пути прошли мимо Клефа, и Брэшен сказал:
– Передай всем. К носовому изваянию никому не приближаться, пока я не разрешу. Потом возвращайся сюда и смотри за ним. Если сочтешь нужным, зови меня.
Матрос кивнул и поспешил прочь.
Мы добрели до каюты. У дверей жались Лант и молодежь. Лант вопросительно посмотрел на меня.
– С нами все нормально, – сказал я ему. – Отведи Пера и Спарк в каюту леди Янтарь, пусть пока там побудут. Я позже все объясню. – И жестом велел идти.
Он взглядом дал мне понять, что не желает, чтобы его отсылали прочь вместе с юнцами, но послушался. Брэшен ждал нас в каюте. Я вошел следом за Янтарь, и он захлопнул за нами дверь.
Не успели мы сделать за порогом и двух шагов, как Альтия накинулась на Янтарь.
– Что ты сделала? – спросила она зло.
Но Брэшен остановил ее:
– Еще не время.
Он достал из буфета кружки и снял с полки солидного вида бутыль. Щедро налил каждому из нас. Это было не тонкое вино и не мягкий бренди, а крепчайшее пойло. Дешевый ром. Брэшен без церемоний основательно отхлебнул, долил еще и резко сел, грохнув кружкой о стол:
– Садитесь. Все.
Это был приказ капитана. Янтарь подчинилась, и чуть погодя я последовал ее примеру.
– Зачем она это сделала? Вот о чем следовало спрашивать.
Он посмотрел на Янтарь, и в его взгляде я прочел гнев, отчаяние и глубинную боль – такие, какие приходят, только если друг предает тебя.
Мне нечего было ответить. Ее поступок и меня совершенно сбил с толку. Шут клялся, что ничего важнее нашей цели у него в жизни не осталось. И вот на пути к этой цели Янтарь решает использовать вещество, которым нам запрещено обладать, чтобы… сотворить что-то с кораблем. Посреди плавания она вдруг отплатила за гостеприимство друзей предательством и подвергла опасности всех нас. Я чувствовал себя не менее оскорбленным, чем Альтия, оттого что меня втянули в эту историю. И беспомощным, не в силах хоть что-то исправить.
Янтарь наконец соизволила заговорить:
– Мне пришлось. Так было правильно. Так было лучше для корабля. Для Совершенного. – Она набрала побольше воздуха. – Я дала ему Серебро. Так это вещество зовут в Кельсингре. Там есть колодец. Драконы пьют из него. Это жидкая магия, нечто такое, что способно разрушить стены между людьми и драконами. С его помощью можно исцелить дракона от любых ран, продлить жизнь Элдерлингам-Старшим или напитать вещи волшебством. Люди, наделенные толикой магии, как Фитц, используя Серебро, могут делать гораздо больше. И я верю – а Совершенный со мной согласен, – что, если дать ему достаточно Серебра, он завершит преображение, которое должно было с ним произойти. Он может стать драконом, чей кокон украли, чтобы построить этот корабль из диводрева.
Правда так и лилась из нее: от Шута обычно такой открытости ждать не приходилось. Я видел, как Альтия и Брэшен раздумывают над ее словами. Янтарь, похоже, не знала, что еще добавить. Альтия потянулась через стол и взяла мужа за руку.
Потом Янтарь, будто через силу, заговорила снова:
– Но у меня была и еще одна причина так поступить. Кто-то мог бы сказать, что я сделала это из собственных интересов. Мне нужно было заключить сделку с Совершенным. И я знаю: вы скажете, что такая сделка недопустима. Мне нужно попасть в Клеррес как можно быстрее, и Совершенный может отвезти меня туда. И он согласился сделать это в обмен на возможность получить еще Серебра. – Она опустила глаза и подняла большую глиняную кружку с ромом. – У меня не было другого выбора, – сказала Янтарь и сделала большой глоток.
– Мы идем в Удачный. А потом в Джамелию. Не в Клеррес. Мы должны доставить грузы, выполнить условия договоров, – принялась объяснять Альтия. Но она уже понимала, как перевернулась ее жизнь, и в глазах ее рос ужас.
– Нет. Мы направляемся прямо в Клеррес, – мягко сказала Янтарь. Она прерывисто вздохнула. – Я понимаю, что это перевернет вашу жизнь. Будь у меня другой выход, я бы не стала этого делать. Возможно. Как бы это все ни сказалось на нас, Совершенный заслуживает того, чтобы получить Серебро! Все живые корабли этого заслуживают. Если бы только я не была в таком отчаянном положении… Но это был единственный способ быстро попасть в Клеррес, а я должна туда попасть.
– Я даже не знаю, где такой порт, – сказал Брэшен.
Капитан вскинул бровь и поглядел на Альтию, та покачала головой.
– Совершенный знает. Он бывал там раньше. В те времена, когда он был кораблем Игрота, они забирались очень далеко в поисках добычи. Намного дальше островов Пряностей. Дальше нескольких групп островов за ними – Изабома, Кинекту, Стерлина. И еще дальше. Он отвезет нас туда.
– Но у нас есть обязательства… – слабым голосом проговорила Альтия.
Брэшен не скрывал злости:
– У нас были обязательства. Но думаю, бессмысленно объяснять чужеземцам, что слово торговца дороже золота. А теперь мы нарушим свое слово – и я, и Альтия. После этого никто больше не будет нам доверять. Никто не будет иметь с нами дела. – Он глубоко вздохнул и помрачнел еще больше. – Ну ладно, отвезет тебя Совершенный в Клеррес, ты сделаешь там свои срочные дела, что бы это ни было, и дашь ему это самое Серебро. Что тогда? – спросил Брэшен. – Ты что, правда веришь, что Совершенный может… перестать быть кораблем? Превратиться в дракона?
Янтарь прерывисто вздохнула:
– Он станет двумя драконами. Сейчас они, противно своей природе, слеплены воедино, а тогда избавятся от этих уз и обретут правильные тела. Да. Если только удастся добыть достаточно Серебра, я верю, он сумеет это сделать. Они сумеют. – Она обвела невидящим взглядом их лица, полные недоверия. – Вы же любите его. Вы любили его еще в те времена, много лет назад, когда он гнил на берегу. Альтия, ты играла у него под палубой в детстве. Брэшен, ты нашел в нем пристанище, когда никто больше не давал тебе крыши над головой. Вы знаете его, знаете, как жестоко с ним обходились. Он сказал правду. Не может быть такого, чтобы вы хотели ему нынешней судьбы.
– Да, я люблю его, – тихо сказала Альтия. – Когда-то моя семья рискнула всем и купила его. Это спасло его от уничтожения и дало нам возможность вернуть Проказницу и моего племянника. Все годы, что прошли с тех пор, мы с Брэшеном защищали Совершенного. По-твоему, найдется еще хоть один капитан, готовый ходить на нем? – Она медленно набрала воздуха. – Но ты разорила нас. Ты хоть понимаешь это? Конечно, ты думаешь, я забочусь только о себе, а не о Совершенном, но без живого корабля мы с Брэшеном останемся на мели. У нас не будет больше ни дома, ни земли, ни дела. Ничего. Совершенный был для нас всем. Мы заботились о нем, когда никто больше ему не верил, не дали разобрать его и продать по частям как диковинки. Ты, похоже, думаешь, что его жизнь ужасна, но лучшей жизни мы дать ему не могли. Мы – часть его, а он – часть каждого из нас. Что станет с нами, если он превратится в драконов? Что мы оставим в наследство сыну?
Она умолкла и попыталась взять себя в руки:
– А если Серебро не подействует и он никогда не сможет стать чем-то большим, чем есть? Возможно, это даже хуже. Ты помнишь, каким несчастным он был, когда мы только воскресили его, слепого, с искалеченной душой, полного ненависти? Не может быть, чтобы ты забыла. Ты ведь была там и помогала в этом. Ты думаешь, все эти годы, что прошли с тех пор, нам всегда было легко с ним? Но мы восстановили его, вернули ему душу, покой и радость. Он нес нас через шторма, хохоча над нашим испугом! А когда море было спокойно, он держал на руках нашего сына и окунал его в воду, так что тот заливался смехом. Но теперь всему этому пришел конец. Он больше никогда не сможет наслаждаться жизнью корабля. Репутация, которую мы отвоевали ему, все эти годы жизни вместе… все коту под хвост. Все пропало.
Альтия медленно опустила голову на сложенные на столе руки. Она как будто сделалась меньше, и в глаза мне вдруг бросились седые пряди в ее черных волосах, вздувшиеся вены и сухожилия на тыльной стороне сильных кистей. Брэшен потянулся через стол и положил ей на руку свою обветренную ладонь. За столом повисло молчание. Меня снедал стыд за то, что мы принесли им такое горе. Янтарь сидела с застывшим лицом, и непонятно было, что она чувствует. Я снова подумал, что, хоть я и знаю Шута целую жизнь, Янтарь остается для меня совершенно непредсказуемой.
Брэшен заговорил медленно, гладя жену по жестким волосам:
– Альтия. Мы справимся, милая. С Совершенным или без него, мы справимся. Ты и я. – Он сглотнул. – Может, Эйсын будет и дальше ходить на Проказнице. Она ведь тоже его семейный корабль, в не меньшей мере, чем Совершенный. А Кеннитссона, похоже, море не интересует, Са тому свидетель…
Он говорил все тише, потом умолк, и на его лице медленно проступило понимание: если Совершенный может снова стать драконами, то сможет и Проказница. И все остальные живые корабли. Янтарь разрушила не только жизни Брэшена и Альтии. Дав Совершенному Серебро, она обратила в пыль состояние всех семейств – торговцев Удачного, владевших живыми кораблями. Да и сам Удачный, город, где заключается множество сделок, всегда зависел от живых кораблей, доставлявших сокровища Дождевых чащоб. Теперь живые корабли уйдут в прошлое, и старинные семейства, владевшие ими, разорятся.
Альтия подняла голову и посмотрела на Янтарь.
– Почему? – спросила она с несчастным видом. – Почему ты не посоветовалась сначала с нами? Почему не дала хоть немного времени, чтобы подготовиться к такому великому перелому в судьбе? Неужели ты думала, что мы отказались бы, если Совершенный так этого хочет? А тебе не приходило в голову, что рассказать ему о такой возможности можно было бы постепенно и в более безопасном месте?
Она говорила о корабле, будто о своем ребенке. Не вполне здоровом разумом, но все равно любимом. Которого она вот-вот лишится, потому что безумие захлестнет его окончательно. Больно было быть свидетелем такой утраты, однако Янтарь сидела, не выказывая никаких чувств.
– Я должна была это сделать, – проговорила она после долгого молчания. – И не только ради Совершенного. – Янтарь повернулась ко мне. – Совершенный – это лишь начало. Прости, Фитц. Я хотела рассказать тебе о своем замысле. Для этого мне и нужно было Серебро. Я не собиралась вот так просто взять и дать его Совершенному. Но сегодня вечером, когда мы разговаривали, он спросил, приятно ли мне снова быть в море, хотя я больше не могу быть моряком, как мне было предназначено. Я ответила, что никогда не считала, будто мореплавание – моя судьба. А он сказал, что ему не было предназначено быть кораблем, что он должен был воплотиться в драконов… И вдруг то, что он говорил, совпало с тем, что написано в дневниках Би, словно кусочки мозаики соединились, и я поняла, что значил тот сон. Она предвидела, что выживет. Теперь я уверена: Би жива! И скорее всего, до сих пор в руках похитителей. Они везут ее в Клеррес. Мы не знаем, какой путь они выберут, но мы знаем, куда он ведет. И еще мы знаем, что нужно как можно скорее вернуть ее, в этом деле каждый миг дорог. Нельзя путешествовать от одного порта до другого, постоянно останавливаясь, чтобы найти корабль, который повезет нас дальше, и договориться с его капитаном. Нельзя уповать на удачу и надеяться, что мы успеем вовремя. Надо добраться до Клерреса как можно скорее. И живой корабль, знающий путь туда, – возможность, лучше которой не пожелаешь.
После того как надежды раз за разом оказываются ложными, начинаешь их ненавидеть. Я слушал Янтарь, но сердце мое и не думало трепетать от радости. Хуже того, жгучая ярость вздымалась во мне. Как она смеет?! Как смеет говорить такое при чужих, издеваться надо мной, дразня пустыми посулами? А потом, словно всесокрушающая волна, на меня обрушилась надежда. Сбила с ног и поволокла по усеянному ракушками песку в глубину.
Забыв обо всем, что произошло в этот день, я воскликнул:
– Би жива? Но как такое может быть? И как ты можешь быть уверена?
Янтарь повернулась ко мне. Ее рука ощупью двинулась по столу и нашла мою. Холодные пальцы сжали мои. Ее бледные, пустые глаза ничего не выражали. Голос звучал тихо и вкрадчиво:
– Это было в ее дневнике сновидений, Фитц. О, не дословно, конечно. Но некоторые сны она помечала как те, что почти наверняка сбудутся. Определенные события, которые, как ей казалось, произойдут вернее, чем прочие. Она описывала их скорее образами, чем словами. У меня ушла целая вечность на то, чтобы научиться понимать ее записи. И вот теперь фрагменты сошлись один к одному, словно черепки разбитой чашки.
– Дневник сновидений? – резко переспросила Альтия. – Что еще за дневник, во имя всех причиндалов Са? И почему из-за этого дневника тебе вздумалось сломать нам жизнь?
Янтарь обратила лицо к ней и Брэшену:
– Чтобы все объяснить, потребуется немало времени…
– По-моему, тебе следовало бы найти это время много дней назад. Так что начинай сейчас, – дав волю злости, потребовала Альтия.
– Хорошо. – Янтарь не стала отпираться, приняв упрек как заслуженный. Она сжала мою руку и с сожалением в голосе произнесла: – Фитц, я знаю, тебе не понравится моя просьба. Но пожалуйста, принеси дневник сновидений Би, а я пока объясню Альтии и Брэшену, что это такое и почему каждый из ее снов так важен.
Случалось, от гнева меня бросало в жар, от ярости темнело в глазах. Теперь же мне показалось, будто в животе у меня растет кристалл льда, постепенно сковывая холодом все тело, сжимая в морозных объятиях сердце, так что оно едва не перестало биться. Я уставился на Янтарь, не в силах пошевелиться, окаменев от такой бессердечности. Она смотрела на меня в ответ. Что она видела: тень? силуэт?
– Фитц… Пожалуйста. – Брэшен не смотрел на меня, глядел только на свои руки на столе. – Если ты можешь как-то помочь нам понять, что происходит… – Он умолк, не договорив.
Без единого слова я встал, со скрежетом отодвинув стул, и вышел из капитанской каюты. Но отправился я не в каюту Янтарь, где лежала моя поклажа. Сквозь полнящуюся зудом насекомых ночь я прошел прямо на носовую палубу.
Совершенный думал о чем-то, ссутулившись. Плечи его оставались по-прежнему человеческими, однако шея сделалась длиннее, и драконья голова была опущена на грудь. Эта картина совершенно сбила меня с толку. Я кашлянул, привлекая его внимание. Он легко повернул голову и посмотрел на меня. Глаза его были такими же голубыми, как прежде. Единственное, что не изменилось на его лице.
– Что тебе нужно? – неприветливо спросил он.
– Сам не знаю.
Не то чтобы я вовсе не боялся, но все равно подошел ближе и облокотился на планшир. Янтарь пробудила во мне надежду, а вместе с ней и сомнения. Покуда я был уверен, что Би не вернуть, я жаждал мести. И даже больше, чем отомстить, я хотел умереть. Добраться до Клерреса и погибнуть, унеся с собой как можно больше врагов, – вот и все, что мне было нужно. У меня было достаточно времени, чтобы тщательно продумать план действий. Но теперь я мечтал о другом: чтобы Би была жива и я мог спасти ее. А если Би уже нет, я тоже хотел умереть, чтобы положить конец своей несостоятельности. Получается, месть больше не манит меня? «Сегодня – нет», – понял я. Слишком устал от всего этого. Примчаться на помощь, очертя голову, спасти дочь и тихо дожить с ней свои дни где-нибудь в мире и покое – вот и все, чего я желал теперь.
– Как ты думаешь, моя дочь жива?
Я хотел спросить его, что он будет делать, если мы погибнем, пытаясь ее спасти. Сам же не сомневался, что Совершенный отправится в Кельсингру, чтобы потребовать еще Серебра. Так почему бы ему не повернуть туда прямо сейчас?
Потому что вы мстите не только за дочь, но и за драконов.  Я ждал, но он никак не пояснил свою мысль. Превратившись в драконов, я не смогу отнести вас туда. Чтобы доставить вас так далеко, я должен оставаться кораблем. Так что мы отправимся туда все вместе и заставим врагов заплатить по счетам. А когда все свершится, мы сделаемся свободны и сможем стать теми, кем всегда мечтали. 
Я не сразу осознал, что ящеричьи губы Совершенного не произносили этих слов. Мне было слышно и понятно, что он говорит. Его слова были ответом не только на вопрос, заданный мною вслух, но и на мои мысли. Это было как Сила и как Дар, но при этом ни то ни другое. Я медленно оторвал руки от планшира.
Теперь я знаю тебя. Ты не спрячешься от меня, если я захочу поговорить. Но пока что скажу лишь вот что. Не мешай ей и мне исполнить нашу волю. Мы направляемся в Клеррес, чтобы прикончить тех, кто пытал ее и украл ее дитя. А потом вернемся в Кельсингру, чтобы я мог превратиться в драконов. Теперь ступай. Принеси то, что она велела. Успокой Брэшена и Альтию, как сможешь. 
Последняя просьба прозвучала в моей голове так, будто он просил покормить своих кошек в его отсутствие. Как он может быть так равнодушен к ним?
А ты бы предпочел, чтобы я ненавидел тех, кому служил как раб? 
Я тщательно запечатал стены. Неужели он и правда сможет вламываться в мой разум когда захочет? Как он представляет себе нашу месть? Если мы найдем Би и захотим сбежать с ней, воспротивится ли он? Ладно. Возможно, сейчас мне достаточно знать, что Совершенный отвезет нас в Клеррес.
Я направился в тесную каютку Янтарь. Там было темно, но возвращаться за фонарем не хотелось. Мой мешок лежал в углу под койкой. Я нашел его ощупью и вытащил, протиснувшись между тюками с нарядами, которые каким-то образом норовили занять все свободное место в каюте. Шаря в поисках дневника Би, я мазнул кончиками пальцев по тряпицам, в которые когда-то завернул дар Рапскаля – флаконы с Серебром. Рыться в моих вещах было бы, со стороны Янтарь, предательством, но она то и дело поступала так со мной. Сердито оттолкнув сверток прочь, чтобы достать дневник, я ощутил тяжесть стеклянных флаконов, которые дал мне генерал. Медленно и осторожно я достал и развернул их. В крохотный иллюминатор просачивался свет первых звезд, и в нем жидкость во флаконах мерцала неземным сиянием. Серебро внутри по-прежнему медленно кружилось, будто в танце. Оба флакона были наполнены до самых краев, закупорены и запечатаны в точности как тогда, когда Рапскаль вручил их мне. Жидкая магия. Сила в чистом виде, текущая сама по себе, а не в человеческой или драконьей крови. Я наклонил флаконы и полюбовался медленными переливами Серебра. Интересно, сколько же Янтарь дала Совершенному? Хватит ли того, что есть у меня, чтобы он превратился в драконов? Если он взбесится или станет угрожать нам, смогу ли я посулить ему это, чтобы успокоить? Это настоящее сокровище. Опасное сокровище.
Я завернул флаконы в ткань и спрятал поглубже. Зря я винил Янтарь. Она каким-то образом сама раздобыла немного Серебра и ничего мне не сказала. Так ведь и я ничего не сказал ей о том, что́ дал мне Рапскаль. Мысль о том, что мы одинаково обманываем друг друга, лишь разозлила меня. Вот бы эта Янтарь пропала пропадом, и…
И что? И вернулся бы Шут? От странности этой мысли голова моя пошла кругом. Никуда не денешься: разумом и душой я воспринимал Янтарь совсем иначе, нежели Шута. Я с ней и говорил по-другому, и держался. Хотелось яростно помотать головой, чтобы избавиться от этих мыслей, как собака стряхивает с себя воду, но я понимал, что это не поможет. Сунув дневник Би под мышку, я затолкал свой мешок обратно под койку.
– А ты не торопился, – заметил Брэшен, когда я вернулся в капитанскую каюту.
Пока я ходил, к собранию присоединился Клеф. Он устроился не за столом, а на табурете в углу, с кружкой рома в руках. Он глянул на меня недобро, но я и сам не питал к нему дружеских чувств. Конечно же, он видел, как я говорил с Совершенным, и пришел, чтобы донести Брэшену.
– Задержался потолковать с Совершенным.
Брэшен сжал зубы, а Альтия напружинилась, словно вот-вот бросится на меня. Я вскинул руку, призывая их не спешить:
– Он подтвердил, что заключил уговор с Янтарь. И намекнул, что у него и прочих драконов есть свои причины желать, чтобы мы достигли своей цели. – Я требовательно посмотрел на Янтарь. – Я хочу знать, что это за причины. И откуда у тебя взялось Серебро, когда Рэйн и Малта наотрез отказались дать его тебе.
Альтия негромко ахнула от потрясения. Брэшен затаил дыхание.
– Я не крала его, – глухо проговорила Янтарь. Я ждал. – Его дал мне по большому секрету один человек. Если об этом станет известно, его ждут большие неприятности. Так что я не назову его имени. – Она упрямо поджала губы.
– Будто нам не все равно, – фыркнула Альтия. – Ну, давай покажи нам «доказательство», что твоя дочь жива. Что ты не просто так, за здорово живешь, пустила наши жизни коту под хвост.
Было ясно, что если она когда-то и сочувствовала нам, то теперь в ней не осталось места для сострадания нашей беде. Я вполне мог понять ее, однако не мог спокойно слушать, как пренебрежительно она говорит о Би.
Я сел и осторожно положил тетрадку на стол, а руки – по сторонам от нее, чтобы никто не мог к ней прикоснуться, кроме меня. Заставив свой голос звучать ровно, я спросил Янтарь:
– Что именно ты хочешь, чтобы я зачитал?
Думаю, она понимала, какого труда мне стоило сдерживать гнев. Моя участь была в ее руках, и в руках этих чужих мне людей, и еще в руках их корабля, на которого и вовсе не стоило полагаться. И вот теперь они хотят, чтобы я «доказал» им: мой ребенок – особенный, настолько особенный, что заслуживает спасения из рук тех, кому доставляет удовольствие пытать людей. Если бы у Дождевой реки был хоть какой-нибудь приличный берег, я бы потребовал, чтобы меня высадили прямо тут, и пошел бы своей дорогой.
– Пожалуйста, прочти тот сон, где двухголовый человек дает тебе выпить пузырек с чернилами. А ты стряхиваешь с себя обломки дерева и превращаешься в двух драконов. Думаю, этот сон лучше всего все прояснит нам.
На миг я замер. Сколько раз я упрекал Шута в том, что он нарочно так толкует свои сны, чтобы подогнать их под то, что случилось, и говорит: «Вот, я все предвидел». Но на сей раз меня вдруг и самого ошеломило то, насколько сон сходится с действительностью. Я перелистал страницы и нашел его. Мгновение я молча смотрел на рисунок Би. Рука в перчатке держала небольшой стеклянный флакон. На заднем плане я тянулся к этому флакону жадными руками. Она раскрасила мои глаза на этом рисунке голубым. А «чернила» в пузырьке – желтым и серым. Не серебром, но я понимал, что она пыталась изобразить серебряный цвет. Я медленно прочел ее запись вслух и показал рисунок Альтии и Брэшену. Альтия нахмурилась, Брэшен откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди:
– Почем нам знать, что это все было написано не прошлой ночью?
Вопрос был глупый, он это и сам понимал.
Но я ответил:
– Янтарь слепа, а потому не может ни писать, ни рисовать. Если же ты подозреваешь меня, то у меня нет ни кистей, ни чернил настолько хороших, чтобы сделать это, ни таланта рисовальщика. – Я осторожно пролистал страницы дневника Би. – И за этой записью следует еще множество снов и рисунков.
Брэшен знал, что я прав. Он просто не хотел верить, что Би предвидела, как Янтарь даст живому кораблю с моим лицом сосуд с Серебром, чтобы Совершенный мог превратиться даже не в дракона, а в двух.
– Но… – начал было он, однако Альтия перебила мужа:
– Брось, Брэшен. Мы оба всегда знали, что Янтарь овеяна магией, и, боюсь, мы и теперь знаем далеко не все.
– Верно, – торжественно и серьезно подтвердила Янтарь.
Я не хотел обращаться к ней с этим в присутствии чужих, но вопрос не давал мне покоя, будто воспалившаяся рана, и я задал его:
– Почему ты думаешь, что Би жива?
Ее плечи поднялись и опустились, когда она глубоко вздохнула:
– Боюсь, объяснить это будет труднее.
– Я жду.
– Во-первых, сон, где она – орех. И другой, где она называет себя желудем. Помнишь их? Она пишет, что она маленькая, сжавшаяся в комочек в твердой скорлупе, и ее несет течением. Думаю, это она провидела проход сквозь столпы Силы.
– Проход сквозь что? – не понял Брэшен.
– Сейчас я говорю с Фитцем. Если вам интересно, я потом все объясню.
Брэшен неохотно смирился, откинулся на спинку стула и набычился.
– Это всего лишь один из возможных смыслов, – ответил я тоном не более любезным, чем выражение лица Трелла.
– Кроме того, есть сон о свечах. Фитц, я знаю, что ты взял с собой несколько свечей Молли. Ослепнув, начинаешь остро чувствовать запахи. Я даже могу сказать, когда ты доставал их и держал в руках. Сколько их у тебя?
– Только три. Сначала было четыре. Одна потерялась, когда на нас напал медведь. Вы со Спарк сбежали в столп, а мы потом собрали что смогли. Но многое было разбросано, поломано и испорчено. Я нашел только три…
– Помнишь сон Би о свечах? Найди его в дневнике, пожалуйста.
Я нашел. И медленно прочел вслух. Улыбка постепенно проступила на его лице. Волк и паяц. Даже я не мог отрицать, что это означало нас с Шутом.
– Три свечи, Фитц. «Не знают они, что она средь живых». Би увидела во сне развилку судьбы. Когда ты потерял свечу, это каким-то образом изменило ее участь. Возможно, благодаря этому Би осталась в живых.
Я сидел, едва дыша. Все это слишком нелепо, чтобы быть правдой. Меня охватило странное, но сокрушительное чувство – не надежда, не вера, но нечто, чему я не знал названия. Словно мое сердце вновь забилось, словно легкие вновь наполнились воздухом после долгого удушья. Я так отчаянно хотел верить, что Би все еще жива…
Вера смела мою крепость осторожности и здравого смысла.
– Три свечи… – слабым голосом выговорил я. Хотелось плакать, смеяться и кричать одновременно.
Три свечи означали, что моя дочь жива.

Глава 15
Торговец Акриэль

Человечек-марионетка танцует. Он крутит сальто и выкидывает коленца. На его лице красной краской нарисована улыбка, но человечек кричит от боли, потому что танцует на раскаленных углях. Его деревянные ноги начинают дымиться. Тут приходит человек со сверкающим топором и замахивается им. Я боюсь, что он отрубит дымящиеся ноги куклы, но топор рассекает все ниточки марионетки. Однако человек с топором падает наземь так же быстро, как освобожденная марионетка убегает прочь. 
Дневник сновидений Би Видящей

– С чего ты взяла, что я стану помогать оборванке вроде тебя? – Женщина отпила чая и свирепо уставилась на меня. – Ты выглядишь в точности как одна из тех неприятностей, которые я всю жизнь стараюсь обходить стороной.
Она не улыбалась. Не говорить же ей, что я выбрала ее, потому что она женщина, и я надеялась, что у нее доброе сердце. Пожалуй, она скорее оскорбится, чем смягчится, услышав такое. В желудке у меня было так пусто, что меня рвало желчью. Я старалась сдерживать дрожь, но силы мои были на исходе. Все, что у меня осталось, – это воля. Тело мое слишком ослабло для любых проявлений храбрости.
Ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
– Я видела, как в начале нашего пути вы продали старика, умевшего читать и писать. Он сам написал на себя купчую. Я заметила, что вы выручили за него хорошую цену, хотя он старый и ему, наверное, уже недолго осталось.
Женщина кивала, но продолжала слегка хмуриться. Я постаралась встать как можно прямее:
– Может, я еще маленькая, но я сильная и здоровая. Я умею читать и писать. А еще я умею срисовывать или рисовать то, что попросите. И хорошо считаю.
На самом деле с числами я не очень ладила, но решила, что немного прихвастнуть не повредит. Если уж продаваться в рабство, надо выставить себя в наилучшем свете и получить хорошую цену.
Женщина поставила локоть на камбузный столик. Мне стоило огромного труда подловить ее в одиночестве. Пришлось выслеживать ее целый день, перебегая от одного укрытия к другому, чтобы наконец увидеть, как она задерживается за столом, когда все остальные торговцы уже расходятся, набив брюхо. Наверное, она нарочно приходила попозже, чтобы поесть в одиночестве, без сутолоки и чужого чавканья. Я пробралась на камбуз после завтрака, когда схлынула толпа. Тарелка с остатками еды стояла перед женщиной. Я старалась не пялиться туда, но она отпечаталась у меня в памяти с первого взгляда: корочка хлеба с остатками масла и капля подливки, которую мне так хотелось подобрать хлебом или хотя бы пальцем. Остатки овсянки по стенкам миски… Я сглотнула.
– И у кого прикажешь тебя купить?
– Ни у кого. Я сама себя продаю.
Она помолчала, разглядывая меня, потом спросила:
– Ты сама себя мне продаешь. В самом деле? Где твои родители? Или твой хозяин?
Я тщательно продумала, что ответить на этот вопрос. У меня было на это три дня – три мучительных дня холода, голода и жажды. Три дня, когда я шныряла по кораблю, стараясь не попадаться никому на глаза и в то же время как-то добывать себе еду, воду и находить место, чтобы облегчиться. Корабль был большой, но везде, где можно было спрятаться, оказывалось холодно и сыро. Сжавшись в комочек и стуча зубами от холода, я строила планы. Они получались так себе. Продаться в рабство кому-нибудь, кто оценит мои скромные умения. Сойти с корабля и убраться подальше от Двалии. Когда-нибудь найти способ послать весточку отцу или сестре. «Хороший план», – убеждала я себя. А потом думала: почему бы заодно не задумать построить замок или захватить Калсиду? И то и другое настолько же недостижимо.
Я выдала свою тщательно сочиненную ложь:
– Моя мать снова вышла замуж и перебралась со мной в Калсиду к своему новому мужу. Он и его старшие дети не любили меня и шпыняли. Однажды мы пошли на рынок, и один из мальчиков стал дразнить меня, а потом погнался за мной. Я спряталась на этом корабле. И вот я очутилась здесь, а корабль с каждым днем все дальше от моего дома и от мамы. Я пыталась постоять за себя, но вышло еще хуже.
Она медленно отпила чая. Я так отчетливо ощущала его запах. Напиток был сдобрен медом. Кажется, кипрейным. Он был таким горячим, что от него шел пар, а от аромата его текли слюнки. Почему я никогда не ценила утреннюю чашку чая, которую мне давали, как она того заслуживала? При этой мысли на меня снова нахлынули воспоминания. Как повариха Натмег и все остальные суетились вокруг меня на кухне, подавая мне незатейливую еду. Бекон. О, бекон… Поджаренный хлеб с тающим на нем маслом. Мои глаза обожгли слезы. Нет, этим делу не поможешь. Я сглотнула слюну и выпрямила спину.
– Ешь, – вдруг сказала женщина, пододвинув ко мне тарелку.
Я уставилась на еду, затаив дыхание. Может, тут какой-то подвох? Но Калсида научила меня есть все, что удается добыть, даже если приходится жевать, лежа лицом в уличной пыли. Я постаралась не забывать о приличиях. Нельзя, чтобы женщина подумала, будто я невоспитанная невежа, пусть видит во мне ценный товар. Села за стол и осторожно взяла корочку хлеба. Откусила маленький кусочек и тщательно прожевала. Женщина внимательно наблюдала за мной.
– А ты умеешь держать себя в руках, – заметила она. – И историю ты сочинила неплохую, хотя, подозреваю, это ложь от первого до последнего слова. Я не видела тебя на борту до этого дня. И пахнешь ты так, будто и в самом деле все это время пряталась. Ладно. Если я приобрету тебя в собственность, кто-нибудь поднимет шум и назовет меня воровкой? Или, возможно, похитительницей?
– Никто, госпожа моя.
Это была самая наглая ложь. Я понятия не имела, что может сказать или сделать Двалия. Я сильно ее покусала и надеялась, что она не покажет носа из каюты, зализывая рану. Керф может потребовать вернуть меня, только если Виндлайер будет дергать его за ниточки. Это вряд ли случится, но лучше всего не попадаться им на глаза. Еще дважды откусив, я медленно доела хлеб. Мне страстно хотелось вылизать тарелку и подобрать остатки каши пальцем, но я аккуратно сложила руки на коленях и притихла.
Она наклонила котелок с кашей, стоявший посередине стола, и большой деревянной ложкой, которой ее накладывали, выскребла подсохшие комки со стенок и дна на свою тарелку. Они слегка подгорели. Женщина пододвинула мне свою миску и вручила ложку.
– О, благодарю, госпожа моя!
Я чуть не задыхалась от голода, но заставила себя есть понемногу и сидеть не сутулясь.
– Я тебе не госпожа. Я вообще не из Калсиды, хотя именно там я заключаю лучшие сделки. Я выросла неподалеку от Удачного, но родом я не из старинного семейства, так что мне непросто было там пробиться. А когда они запретили торговать рабами, вести дела стало еще труднее. Я не торговка рабами, как ты подумала. Я разыскиваю редкий и ценный товар, покупаю его и продаю с прибылью. Не всегда это происходит быстро. Порой приходится выждать, чтобы выручить больше. Иногда ценным товаром оказывается раб, таланты которого недостаточно ценили. Вон как тот писарь: в одном краю его считали старым и дряхлым, а в другом он оказался опытным и многознающим. Встань.
Я подчинилась без промедления. Она окинула меня оценивающим взглядом, как корову на рынке:
– Грязная. Слегка побитая. Но держишься прямо, умеешь себя вести и глаз не прячешь. В Калсиде из тебя быстро бы выбили эту дерзость. Я отвезу тебя туда, где подобные качества в слугах ценятся. Сомневаюсь, что ты заплатила за проезд, так что до конца пути будешь сидеть у меня в каюте и носу наружу не высовывать. Учинишь там хоть малейшее безобразие, и я выдам тебя капитану. Едой я тебя обеспечу. В Коттерсби я продам тебя знакомому семейству в качестве горничной для их сынишки. Будешь за ним ухаживать – мыть, одевать, кормить, на людях выполнять его капризы, а наедине учить манерам, которые ты мне продемонстрировала. Это богатая семья, и, думаю, они будут хорошо с тобой обращаться.
– Да, госпожа моя. Спасибо, госпожа моя. Надеюсь, вам хорошо за меня заплатят.
– Заплатят, надо только немного отмыть тебя. И ты еще должна доказать, что и впрямь умеешь делать все то, что сказала.
– Да, госпожа моя. Жду не дождусь, когда смогу показать вам.
В этот миг я верила, что быть личной рабыней маленького мальчика ничуть не хуже, чем потерянной принцессой Шести Герцогств. Может, они будут добры со мной. Я буду сыта и смогу спать под крышей. Я буду очень хорошо обращаться с их малышом. И буду в безопасности, пусть и не на свободе.
– Я не твоя госпожа. Я сама добилась в жизни того, чего добилась, а не получила по рождению все готовенькое. Я – торговец Акриэль. А ты?
– Би… ах!
Надо ли называть ей мое настоящее имя?
– Беа? Отлично. Доедай кашу, а я пока допью чай.
И я стала доедать – не спеша, соблюдая все правила приличия. Я бы охотно съела еще три такие полные миски, но не подала виду, как голодна, а покончив с кашей, аккуратно положила ложку на стол рядом. Оглядела заставленный посудой липкий стол и подумала, как бы поступила с ним прислуга в Ивовом Лесу.
– Желаете, чтобы я прибрала со стола и вытерла его, торговец Акриэль?
Она покачала головой и рассеянно улыбнулась мне, явно думая о другом:
– Нет. Это сделают те, кто сегодня дежурит по камбузу. Ступай за мной.
Женщина встала, и я пошла за ней. Она носила аккуратные брюки из синей шерсти и короткий жакет на тон светлее брюк. Все в ней было предельно аккуратно, от сверкающих черных сапог до косы, уложенной вокруг головы венцом. Серьги, покачивающиеся в ушах, кольца, драгоценный гребень в волосах говорили о ее благосостоянии. Акриэль двигалась со спокойной уверенностью, и, когда мы спустились в трюм и двинулись среди покачивающихся гамаков и дыма, она напомнила мне дерзкую амбарную кошку, идущую сквозь собачью стаю. Она не избегала взглядов менее состоятельных торговцев, вынужденных спать в трюме, но будто не слышала того, что они бормотали. Ее каюта располагалась ближе к носовой части, и, чтобы попасть туда, надо было подняться по короткому трапу. Акриэль достала ключ на массивной цепочке и отперла дверь.
– Входи, – велела она, и я с радостью подчинилась.
А войдя, обмерла от изумления. Там было крохотное круглое окошко, и сама каюта была не больше той, что я делила со своими похитителями. На нижней койке стоял распахнутый дорожный сундук, и одежда в нем была разложена тщательно, словно инструменты в ящике мастера. После вороха нарядов Шун видеть это было удивительно. Но, кроме того, с первого взгляда становилось ясно, как хорошо Акриэль подготовилась к путешествию. С верхней койки свисало лоскутное одеяло из синих и белых квадратов, и такой же коврик был на полу. К балке был подвешен масляный фонарь, колпак его слегка отливал розовым. По всей каюте висели мешочки с кедровой и сосновой стружкой, хотя они и не могли полностью заглушить запах дегтя, которым был пропитан весь корабль. Под оконцем стоял небольшой столик с бортиком по краям, а на нем – кувшин и тазик. Рядом лежало аккуратно сложенное влажное полотенце.
– Ничего не трогай, – строго сказала торговец Акриэль, закрыв за нами дверь. Она постояла немного, задумчиво меня разглядывая. Потом показала на тазик. – Разденься. Вымойся. Шить умеешь?
– Немного.
Я никогда особенно не любила рукоделие, но мама настояла на том, чтобы научить меня хотя бы подрубать края на одежде, и показала мне основные вышивальные стежки.
– Когда вымоешься, сложи грязную одежду у двери. – Акриэль подошла к сундуку и пробежалась пальцами по сложенной в нем одежде. Она выбрала простую рубашку, достала из ящичка ножницы, нитки и иголку. – Укороти рукава, чтобы были тебе впору. От подола отрежь полоску и подруби. Оставшейся длины все равно хватит на твой рост, чтобы сошло за платье. Из отрезанного сделай себе пояс. Сядь в тот угол и сиди, пока я не вернусь. – С этими словами она повернулась и вышла.
Я услышала, как щелкнул замок. Выждав немного, подергала ручку. Да, заперто. Тут на меня накатило такое облегчение, что сама изумилась. Я – рабыня, запертая в хозяйской каюте. Отчего же я так счастлива? Да, счастлива впервые с тех пор, как меня похитили. Однако, когда я разделась, осторожно отложив в сторону сломанную мамину свечку, из глаз у меня полились слезы. К тому времени, когда вода, оставленная хозяйкой, стала черной от моей грязи, я уже всхлипывала. В последний раз прижала к груди свою грязную, рваную, вонючую рубашку. Последнее, что оставалось у меня из Ивового Леса. Нет, не последнее. Еще была мамина свеча.
Мне вдруг страшно захотелось свернуться калачиком и уснуть, прямо голой. Но я заставила себя сделать, как велела хозяйка. Рубашка была добротная, теплая: ткань соткали из шерсти, а потом постирали, чтобы села. Она была темно-синяя. Может, это любимый цвет Акриэль? Я тщательно подшила подол, дважды, чтобы точно не полезли нитки, а потом так же аккуратно прошила кушак. Потом подшила рукава – и вот я уже одета в теплое, чистое и мягкое, впервые за много месяцев. Из обрезков рукава наскоро сделала карман на груди с внутренней стороны. Скрепя сердце, сложила сломанную свечу вдвое и спрятала ее туда. Потом прибрала полотенце. И, выполняя наказ хозяйки, забилась в угол, где вскоре и уснула.
Я услышала, когда она вошла в каюту. Снаружи было темно. Я встала, едва хозяйка переступила порог. Торговец Акриэль оглядела меня с головы до ног, потом окинула взглядом комнату:
– Неплохо. Только надо было убрать швейные принадлежности. У тебя должно было хватить ума сделать это самой, не дожидаясь, когда я скажу.
– Да, торговец Акриэль. – Я-то думала, что надо делать в точности то, что сказано, не больше и не меньше, и не решилась открыть внутренний ящичек в ее сундуке. Теперь я поняла, что она хочет. – Мне вылить грязную воду из тазика?
– Выставь его за дверь вместе с пустым кувшином. Это не твои обязанности. Что тебе делать, я скажу. – Она села на край нижней койки и протянула мне ногу. – Для начала сними с меня сапоги и разотри мне ноги.
Я слишком благородного происхождения для такой работы. Или нет? Я же хочу выжить и сбежать от Двалии? Хочу. Мой отец – наследник трона Шести Герцогств, но он сперва работал на конюшне, потом убивал для своего короля. Может, я и принцесса. Только сейчас я рабыня. Так тому и быть.
Я опустилась на корточки, стащила с Акриэль сапоги и поставила их рядышком. Потом стала растирать ей ступни. Мне никогда раньше не приходилось этого делать, но она слегка постанывала, направляя меня.
Спустя какое-то время она сказала:
– Довольно. Выставь за дверь тазик и убери в сторонку мои сапоги. В сундуке есть мягкие туфли. Найди их.
Так у нас и повелось. Я никогда не давала ей повода просить дважды. Она была очень благоразумной хозяйкой. Акриэль нравилась тишина. Я не болтала попусту, но без страха задавала ей простые вопросы о том, что касалось моих обязанностей.
Когда корабль прибыл в порт, Акриэль заперла меня, позаботившись, чтобы у меня было вдоволь еды и воды. Для естественных надобностей имелся горшок. Наш борт был обращен в сторону моря, так что взглянуть на город не получилось, зато никто не видел, как я опорожняю за борт горшок. Мы простояли в порту почти десять дней, потому что шторм потрепал корабль сильнее, чем я думала. Всякий раз, когда мне не сиделось на месте и хотелось выбраться из каюты, я представляла себе, как бесится Двалия оттого, что я пропала. Мне очень хотелось, чтобы рана от моих зубов воспалилась и Двалия умерла, чтобы она сошла на берег и не вернулась, чтобы решила, будто я упала за борт и утонула. Но я не могла проверить, сбылось ли что-нибудь из этого, так что сидела в каюте и строила планы на будущее.
Я решила, что буду добра со своим маленьким новым хозяином, даже если он испорченный и избалованный. Не дам новым владельцам повода наказать меня или не доверять мне. И однажды, когда-нибудь, поведаю им свою истинную историю и скажу, что мой отец и моя сестра с радостью выкупят меня у них, возможно даже, за большие деньги. И тогда я вернусь домой, к своим. В Ивовый Лес? А хочу ли я вернуться туда и посмотреть в глаза всем, кто пострадал из-за меня? Так много людей погибло…
Когда меня одолевали такие мысли, я брала мамину свечу, подносила ее к лицу, вдыхала аромат и говорила себе, что мой отец каким-то образом успел побывать там, на ярмарочной площади посреди леса. Непонятно, как он сумел попасть туда прежде нас и куда подевался потом. Но я цеплялась за мысль о том, что он пытался разыскать меня. Что скучает по мне и будет изо всех сил стараться вернуть меня.
Дни текли один за другим. Иногда торговец Акриэль что-нибудь мне рассказывала. Часть ее тканей подпортилась, когда в трюм во время шторма попала вода. Акриэль считала, что капитан должен возместить ей часть утраченного, а он не хотел. Она утверждала, что это он напрасно, потому что пусть она уже шестой раз с ним путешествует, но если он не возьмется за ум – больше не поедет.
Акриэль когда-то была замужем, но муж обманывал ее, так что она просто взяла свою долю заработанных ими вместе денег и пошла своей дорогой. В тот же день, как узнала о его измене, закупила товар и договорилась о месте на корабле и никогда больше не оглядывалась назад. Ее дела шли хорошо, его, как ей говорили, – не слишком. Ей было безразлично, что с ним стало. Женщине нелегко было торговать с калсидийцами. Ей пришлось пырнуть одного из них ножом, чтобы поучить приличиям. Она его не убила, но крови он потерял много, так что, когда он принес свои извинения, она послала за лекарем. Она не знает, что с ним стало потом. Еще один мужчина, до которого ей нет дела.
Вернувшись на борт перед отплытием, Акриэль принесла для меня две пары широких штанов, туфли на плоской подошве и мягкую синюю рубашку, мне впору. Той ночью она еще дала кусок мыла и велела вымыть голову. А потом дала собственный гребень, чтобы я расчесала колтуны. Я удивилась тому, какими длинными отросли мои волосы.
– Эти твои золотые кудряшки выдают в тебе калсидийскую кровь, – сказала хозяйка, желая сделать мне приятное.
Я заставила себя кивнуть и улыбнуться.
– Не устала сидеть в четырех стенах и бездельничать?
Я ответила, тщательно подбирая слова:
– Моя усталость не идет ни в какое сравнение с благодарностью за кров и еду.
Она улыбнулась мне, но лишь едва-едва:
– Ладно. Теперь проверим, правда ли ты умеешь все то, о чем говорила. На берегу я купила книгу, чтобы ты могла почитать ее вслух. А еще бумагу, перо и чернила. Покажи мне, что умеешь обращаться с цифрами и рисовать.
И я показала. Хозяйка осталась довольна, а в том, что касалось рисунков, я даже превзошла ее ожидания. Сначала она велела мне нарисовать ее туфлю, потом – в точности срисовать цветок, вышитый на шали, которую она купила.
Посмотрев на мою работу, Акриэль задумчиво сказала:
– Возможно, мне будет выгоднее продать тебя как секретаря, чем как няньку.
Я вежливо поклонилась.
Мы плыли и плыли, и все это время мой мир был ограничен стенами каюты. Еще дважды корабль заходил в порт. Я уверилась, что Двалия и ее спутники отчаялись найти меня и сошли на берег. И лихорадочно надеялась, что после второй остановки торговец Акриэль позволит мне ходить по кораблю. Но та не разрешила, а я не стала просить об этом. Зато она показала мне тетрадь, где вела учет своих торговых дел. Отрез ткани куплен за столько-то, продан за столько-то. По каждой поездке учет велся отдельно. Она показала мне страницу, где записывала расходы на меня, и заставила сложить стоимость моей одежды, бумаги, книги, чернил и даже пера, купленных ради того, чтобы я могла показать свои умения. Пояснила, что это все деньги, которые она вложила в меня. Она будет довольна, если ей удастся выручить за меня хотя бы вдвое больше потраченного. Я посмотрела на сумму. Вот, значит, как. Вот сколько я стою в этой новой жизни. Я глубоко вздохнула и решила повысить цену.
Наконец настал день, когда торговец Акриэль велела мне сложить ее вещи в дорожный сундук. Еще до наступления ночи, как ожидалось, корабль должен был зайти в порт. И в этом порту мы с ней сойдем на берег. Город назывался Сивелсби, потому что был расположен на реке Сивел, в краю под названием Шейл. Я ни о чем не спрашивала. Ясно было, что мы далеко от любых мест, обозначенных на картах, которые мне доводилось видеть. Хозяйка была довольна и тихо напевала себе под нос, пока я складывала ее вещи – каждую на отведенную ей место. Мне она дала сумку на длинной помочи, чтобы я могла сложить свою одежду. Тщательно уложив волосы и выбрав серьги, торговец Акриэль сказала, что ей удалось сберечь кругленькую сумму, поскольку наш корабль благополучно избежал встречи с Пошлинным флотом Пиратских островов. Из этого я сделала вывод, что мы уже где-то в водах по другую сторону Пиратских островов, но остальное все равно оставалось загадкой.
Мы вошли в бухту, убрали паруса, и маленькие лодки подплыли к кораблю, чтобы взять его на буксир. Гребцы налегли на весла и потащили нас в бухту. Дело шло мучительно медленно, но торговец Акриэль заперла меня и ушла, так что мне оставалось только стоять на цыпочках и глядеть в иллюминатор. Когда судно подошло к причалу и надежно пришвартовалось, она вернулась и велела мне идти с ней. У меня голова пошла кругом, когда я наконец покинула крохотную каюту, где просидела так долго.
Ноги с трудом вспоминали, как шагать и подниматься по лестнице. Вот мы очутились на верхней палубе. Дул свежий ветер, летнее солнце согревало мне макушку и играло на ряби. Ах, эти запахи – моря, корабля и города, до которого рукой подать! Пахло дымом из печных труб и лошадями, потеющими на солнце, и еще в воздухе стоял резкий запах лошадиной мочи, словно люди жили на этом клочке земли слишком долго.
– Ступай за мной, – резко бросила мне хозяйка. – Я всегда останавливаюсь в одной и той же гостинице. Мой сундук отнесут туда, а мои товары – на склад. А мне надо встретиться с людьми и обсудить доставку. Так что будешь ходить со мной, пока я не решу, как тебя лучше всего пристроить.
Мне понравилось, что она сказала «пристроить», а не «продать». Невелика разница, но я попыталась убедить себя, что хозяйка намерена передать меня в хорошие руки, а не только выручить за меня хорошие деньги. Поскольку я досталась ей даром, а она потратилась лишь на одежду и бумагу, я надеялась, что ее доброта ко мне окупится сторицей.
Она бесстрашно шагала по запруженным людьми улицам, вымощенным брусчаткой.
– Не отставай! – крикнула хозяйка и вдруг стала переходить другую улицу, где в обе стороны ехали повозки и всадники, только успевай уворачиваться.
Я совершенно запыхалась, пока мы перебрались на другую сторону, а ей хоть бы что. Торговец Акриэль шагала себе вперед так быстро, что мне приходилось бежать за ней. Волосы мои вскоре намокли от пота и прилипли к голове; по спине потекла щекотная струйка, когда хозяйка резко повернулась, поднялась на каменное крыльцо из трех ступенек и толкнула деревянную арочную дверь. Я поймала дверь за ней, и она оказалась такая тяжелая, что мне с трудом удалось удержать ее, чтобы не хлопнула за нами.
До этого мне довелось побывать только в одной гостинице, в Дубах-у-воды. Эта была ничуть на нее не похожа. Пол белокаменный, с золотыми прожилками. Ни тепла, ни запаха еды, которые, как мне казалось, должны были встречать гостей в любом подобном заведении. Мы очутились в просторной, холодной комнате с удобными креслами и маленькими столиками. Внутри царила приятная прохлада, толстые стены не пускали внутрь шум и запахи улицы. Я почувствовала на лице легкий поток пахнущего благовониями воздуха. В удивлении запрокинув голову, увидела под потолком огромный веер: он ходил туда-сюда, овевая нас ветерком. К нему была привязана веревка, а в углу стояла женщина и мерно тянула за канат. Я в изумлении уставилась на это диво и стояла с открытым ртом, пока торговец Акриэль не крикнула мне, чтобы я шла за ней.
Нас встретил человек, одетый во все белое. Волосы его были заплетены в шесть косиц, каждая перевязана шнурком своего цвета. Кожа была цвета старого меда, а глаза – чуть темнее.
– Все готово. Я ожидал вашего прибытия с той минуты, как корабль пришел в порт.
Он улыбнулся моей хозяйке, как один делец другому, даже почти как друг.
Хозяйка отсчитала монеты, вручила ему и сказала, что рада его видеть. Он дал ей ключ. Я заставила себя не таращиться, а двинулась за Акриэль вверх по лестнице из белого камня, а потом по коридору. Она остановилась возле двери, отперла ее большим медным ключом, и мы вошли в красивейшие покои. На столе посреди комнаты стояли ваза с цветами, чаша с фруктами и стеклянный графин с золотистым вином. Две распахнутые двери вели на балкон, откуда открывался вид на улицу и гавань за ней.
– Закрой их, – велела хозяйка, и я поспешно захлопнула обе створки, оставив снаружи уличные звуки и запахи.
Обернувшись, я увидела, что Акриэль налила себе в бокал вина из графина. Опустилась в мягкое кресло, глубоко вздохнула и сделала маленький, осторожный глоток.
– Скоро доставят мой сундук. Открой его. Найди белые сандалии, длинную красную юбку и белую блузу с красной оторочкой по подолу и манжетам. На полочке рядом с зеркалом и духами лежат щетки для волос и украшений. Достань их. После этого можешь поесть фруктов из вазы, бери что нравится. За вон той дверью, думаю, комната для прислуги. Раньше я никогда не путешествовала со служанкой, но ты можешь устроиться в этой комнате, пока меня не будет. – Она тяжело вздохнула. – Боюсь, мне придется идти прямо сейчас. Надо проследить, чтобы товары доставили на склад, и дать знать троим из моих покупателей, что я привезла им то, что они просили. – Акриэль взяла бокал с вином и быстро допила его. – Не выходи из комнаты, – строго сказала она и решительным шагом вышла прочь.
За ней закрылась дверь, и помещение наполнила тишина. Я прерывисто вздохнула. Я была в безопасности.
Послонялась по комнате, рассматривая красивую мебель. Заглянула в каморку для прислуги: она оказалась простая, но чистая. Там стояла низкая кровать, застланная одеялом, и умывальный столик с тазиком и кувшином. Еще был ночной горшок и два крюка для одежды. После того как мне столько ночей пришлось спать на голом полу, а то и вовсе на земле, даже самая простая койка казалась роскошью.
В дверь громко постучали: это принесли сундук. Я впустила двоих здоровых мужчин; они поставили его у стены, поклонились и ушли. Закрыв за ними дверь, сделала все в точности так, как велела торговец Акриэль. Кое-что рассыпалось или упало со своих мест, пока сундук несли. Я все поправила. И разложила щетки для волос, духи, притирания и краски для лица и украшения, как было сказано.
Только покончив с работой, я подошла к вазе с фруктами. Не все из них были мне знакомы. Я понюхала один, светло-зеленый, и задумалась, как его едят. Сгрызть его прямо так, или сначала почистить, или порезать? Рядом с вазой стояла тарелка, на ней лежал маленький ножик. Я решила остановиться на ягодах, с ними хотя бы все ясно. Они оказались терпкие и сочные. Я так долго обходилась хлебом и кашей да изредка мясом, что от столь яркого вкуса у меня слезы на глазах выступили. В вазе лежал большой фрукт, похожий на сливу, только желтый. Я взяла его на балкон. Села там, скрестив ноги, глядя сквозь решетку балкона, и стала медленно есть. Пригревало солнце. В порту бурлила жизнь, ветер доносил незнакомые запахи нового для меня города. Меня стало клонить в сон, так что, посидев немного, я вернулась внутрь, легла на свою кровать и быстро закемарила.
Когда я проснулась, за окнами уже темнело. Сообразив, что меня разбудил хлопок двери, быстро вскочила с постели. Не проснувшись толком, нацепила на лицо улыбку и вышла из своей каморки со словами:
– Надеюсь, ваш день прошел удачно, торговец Акриэль.
Хозяйка непонимающе посмотрела на меня. Глаза ее были словно затуманены.
– Попалась! – завопила Двалия.
– Нет! – крикнула я.
Оттолкнув торговца, в комнату ввалились пришельцы из дурного сна. Керф выглядел лохматым и неухоженным, борода его разрослась, волосы липли к голове. Он встал, ссутулившись и отвесив челюсть, тупо глядя перед собой. Виндлайер выглядел немногим лучше. Заметно было, что путешествие стало для них куда большим испытанием, чем для меня. Щеки Виндлайера осунулись, глаза ввалились от истощения. Он никогда не давал себе труда причесаться, и волосы свисали сальными прямыми прядями. Но хуже всех была Двалия: она выглядела как настоящее чудовище из ночного кошмара. Ее щека была фиолетовой, красной, а местами черной. Рана закрылась, но кожа поверх нее не наросла. Когда она смеялась, видно было, как вытягиваются мышцы у нее на лице. В руках был кусок черной цепи, и я знала, что это для меня.
Я кричала. Верещала без умолку, без слов, как попавший в ловушку зверь.
– Закрой дверь, идиот! – рявкнула Двалия на Виндлайера.
Он обернулся, чтобы так и сделать, и в глазах Акриэль появилось осмысленное выражение.
– Бегите! – крикнула я ей. – Воры и убийцы! Спасайтесь!
Она послушалась. Ее плечо ударило в дверь, когда Виндлайер уже закрывал ее. Он приналег, упираясь ногами, но ее голова и плечо были уже снаружи, и к ней вернулся голос. Торговец Акриэль стала звать на помощь, а я продолжала вопить.
Тем временем Двалия без толку кричала на своих:
– Керф, убей женщину! Хватай девчонку! Закрой дверь! Виндлайер, никчемный ты идиот, направляй же их!
В коридоре кто-то крикнул:
– О всеблагой Са! – и побежал. Но не к нам, а в другую сторону.
Издалека донеслись его крики, – похоже, человек звал на помощь гостиничных служащих, но я не могла разобрать слов, потому что Двалия орала:
– Виндлайер! Заставь Керфа убить ее!
– Нет! – закричала я.
Похоже, Двалия боялась сама прикасаться ко мне. Я бросилась к двери мимо Керфа, который бестолково топтался по комнате, и попыталась помочь Акриэль сбежать. Виндлайер налегал на дверь; он был сильнее, поэтому я принялась пинать его по икрам, как могла, ногами в мягких туфлях и колотить кулаками. Дверь приоткрылась чуть шире, и торговец Акриэль вывалилась в коридор. А потом Виндлайер захлопнул дверь, зажав ее лодыжку. Раздался хруст кости, и от крика женщины у меня зазвенело в ушах.
– Забудь о ней! Направляй Керфа! Керф! Хватай Би и выводи нас отсюда!
Виндлайер тряхнул головой, словно собака, угодившая в осиное гнездо, и движения Керфа вдруг обрели четкость. Дверь Виндлайер отпустил, и Акриэль выползла в коридор, крича о помощи. Керф схватил меня левой рукой, а правой выхватил меч.
– Выведи нас отсюда! – приказала ему Двалия.
И он повел. Керф тащил меня за плечо, а я кричала во весь голос.
– Убей ее! – рявкнула Двалия, и я завопила громче прежнего, но его меч вонзился не в меня, а в Акриэль.
Керф стоял над ней, расставив ноги, и колол мечом снова и снова, не слыша криков Двалии:
– Хватит! Выводи нас! Перестань уже!
Виндлайер, белый как снег, беспомощно всплескивал руками. Не знаю, что произошло тогда: то ли зрелище кровавой расправы отвлекло Виндлайера, то ли затаенная ярость Керфа прорвалась наружу. В конце коридора показались люди, увидели, что творится, и в ужасе убежали. Кто-то принялся звать городскую стражу, но никто, никто не пришел на помощь мне или Акриэль. Я извивалась, царапалась и пиналась, но Керф, похоже, даже не замечал меня, сжимая мое плечо железной хваткой. Другой рукой он колол и колол. Я и не сознавала, как сильно успела привязаться к торговцу Акриэль, пока не увидела, как ее кромсают.
– Надо бежать! – заорала Двалия и влепила Виндлайеру пощечину.
Керф двинулся по коридору, сжимая одной рукой окровавленный меч, другой – мое плечо. Двалия и Виндлайер жались у него за спиной. Если бы по лестнице стал спускаться рычащий кугуар, люди вели бы себя так же. Зеваки, жавшиеся внизу друг к другу, наперебой рассказывая о том, кто что видел, внезапно расступились перед нами. Мы пересекли красивый зал – Керф оставлял за собой цепочку кровавых следов – и вышли на улицу, где уже наступил ранний вечер.
До нас донеслись крики и топот ног.
– Стража! – испуганно вскрикнула Двалия. – Виндлайер, сделай что-нибудь! Спрячь нас!
– Не могу! – Он задыхался и плакал, едва поспевая за широкими шагами Керфа. – Не могу!
– Ты должен! – взъярилась Двалия.
Ее рука пошла вверх и опустилась: это она хлестнула Виндлайера цепью, припасенной для меня. Он закричал, я обернулась и увидела, что на губах у него пузырится кровь.
– Ну же! – рычала Двалия.
Виндлайер закричал без слов – от боли, страха и обиды. И все люди вокруг, все зеваки повалились на землю. Некоторые скорчились, словно в падучей, другие замерли. Керф упал на колени и рухнул прямо на меня, и даже Двалия завалилась набок. Но когда я вскочила на ноги, чтобы бежать, она схватила меня за щиколотку. Я упала, больно ударившись коленями о камни мостовой, и очередной крик вырвался из моей многострадальной глотки.
– Сажай ее на цепь! – закричала Двалия кому-то.
И Виндлайер подошел, опустился рядом на колени, обернул цепь вокруг моего горла и защелкнул ее. Я схватилась за цепь обеими руками, но другой конец был у Двалии, и она дернула его со всей силы:
– Вставай! Вставай и беги! Живо!
Не оглядываясь, она вразвалку потрусила по улице. Я тащилась за ней, спотыкаясь и пытаясь вырвать цепь у нее из рук. Мне приходилось перепрыгивать или наступать на тела лежащих на мостовой людей. Они были словно оглушенные: одни корчились, другие обмякли. Двалия резко свернула в переулок между двумя высокими домами. На полпути до следующей улицы она остановилась в темноте, и нас нагнал спотыкающийся, всхлипывающий Виндлайер.
– Тихо! – шикнула она на него.
Я открыла было рот, чтобы закричать, но она так дернула за цепь, что я ударилась виском о стену, из глаз полетели искры и колени мои подогнулись.
Очнулась спустя какое-то время. Двалия дергала за цепь. Виндлайер пытался поставить меня на ноги. Опираясь на стену, я выпрямилась и неуверенно огляделась. На другом конце переулка метались фонари, раздавались голоса, звеневшие от ужаса и растерянности, раздавались приказы.
– Сюда! – тихо скомандовала Двалия и так дернула за цепь, что я снова повалилась на колени.
Виндлайер по-прежнему глухо всхлипывал. Она обернулась, ударила его по щеке, словно комара прихлопнула, и пошла по переулку. Я поднялась на ноги, едва успев, чтобы не упасть снова, и потрусила за ней. Меня подташнивало, навалилась слабость.
Виндлайер зажимал себе рот рукой, чтобы не рыдать вслух.
– Керф? – только и отважился спросить он.
– Бесполезен, – отрезала Двалия. И мстительно добавила: – Пусть его схватят. А пока они разбираются с ним, мы найдем себе место получше. – Она обернулась к Виндлайеру. – И ты был почти таким же никчемным, как он. В следующий раз брошу тебя на растерзание толпе.
И Двалия пошла быстрее, злясь, что мне удается поспевать за ней и не падать. Я ощупывала цепь в поисках защелки. И нашла, но не могла понять, как ее открыть. Двалия снова рванула цепь, и я, спотыкаясь, побрела за ней.
Двалия вела нас вверх по холму, прочь от высоких зданий и гавани. На каждом перекрестке она сворачивала туда, где на улице было меньше людей и фонарей. Те, кто встречался нам, похоже, не видели ничего странного в том, что она тащит меня на цепи. Виндлайер шел за нами, то нагонял, то отставал, шмыгал носом, всхлипывал, пыхтел. Он мне не друг. Никогда им не был, и он сделает со мной все, что скажет Двалия.
Мы свернули на темную улицу, освещаемую только из окон. Дома были небогатые. Свет сочился сквозь щелястые стены; земляная мостовая была изрыта колесами. Двалия выбрала дом наугад. Остановилась напротив, указала на него.
– Постучи в дверь, – велела она Виндлайеру. – Сделай так, чтобы они пригласили нас.
Он подавился всхлипом:
– Кажется, я не смогу. Голова болит. Кажется, я заболел. Меня всего трясет. Мне нужно…
Она хлестнула его свободным концом цепи, рванув так, что я опять упала.
– Ничего тебе не нужно! Делай, что велено! Живо!
И тогда я сказала тихо, но отчетливо:
– Беги, Виндлайер. Просто беги. Ей не догнать тебя. На самом деле она не может заставить тебя делать что-то.
Он уставился на меня, и на миг его крохотные глазки округлились от изумления, но потом Двалия дважды вытянула меня цепью, и Виндлайер подбежал к двери захудалого домишки и забарабанил в нее так, будто случился пожар или потоп.
Какой-то человек рывком открыл дверь и рявкнул:
– Что еще?! – Потом выражение его вдруг смягчилось, и он сказал: – Заходи, друг. Заходи переночевать.
Услышав это, Двалия рванулась внутрь, и мне пришлось поспешить за ней. Молодой парень стоял у двери, придерживая ее для нас. Едва мы перешагнули порог, я поняла, как она просчиталась. Парень был в доме не один. За столом сидели двое мужчин постарше, сердито глядя на юношу и на нас. Пожилая женщина помешивала что-то в котелке над очагом.
– Что это ты надумал пускать в дом чужих среди ночи? – проворчала она.
Мальчик примерно моих лет в страхе уставился на нас, взял из кучи дров ветку и схватил ее как дубинку.
Старуха пригляделась к Двалии и охнула:
– Демон? Это что, демон?
Виндлайер с несчастным видом повернулся к Двалии.
– Мне уже не справиться с такой кучей людей сразу! – сказал он, чуть не плача. – Я не могу!
– Держи всех их! – завизжала Двалия. – Живо!
Я как раз стояла на пороге. Ухватившись за цепь, изо всех сил уперлась, чтобы не входить.
– Я тут ни при чем! – завопила я безнадежно.
Все в домишке таращились на нас в тревоге и страхе. Мой крик будто разрушил чары.
– Убийцы! Демоны! Воры! – завопила вдруг старуха, а мальчик бросился на Виндлайера, размахивая своей дубинкой.
Виндлайер прикрыл голову руками, и парнишка несколько раз с треском ударил его. Двалия поспешно попятилась, но один из сидевших за столом мужчин метнул в нее свою кружку. Та ударила ее в лицо, облив пивом. Двалия зло взвыла и бросилась прочь, волоча меня. Виндлайер бежал за нами, а мальчик под одобрительные крики отца и дядьев осыпал его ударами по плечам и спине.
Мы продолжали бежать, даже когда семейство бросило гнаться за нами, потому что их крики переполошили соседей. Но вскоре Двалия стала все больше сбавлять скорость, а потом и вовсе перешла на шаг, постоянно оглядываясь через плечо. Нас догнал Виндлайер.
Он держался за голову обеими руками и всхлипывал.
– Я не могу! Не могу! Не могу! – повторял он снова и снова, так что вскоре уже даже мне захотелось его ударить.
Двалия вела нас обратно в город. Я дождалась, когда вокруг начались крепкие дома с застекленными окнами и деревянными крылечками. Тогда я уперлась обеими ногами и со всей силы рванула цепь на себя. Двалия не выпустила конец цепи, но остановилась и свирепо обернулась ко мне. Виндлайер стоял рядом со мной, отвесив дрожащую нижнюю губу и по-прежнему держась за голову.
– Отпусти меня! – твердо сказала я. – Отпусти, или я закричу и буду кричать, пока на улицу не выбежит много людей, и тогда я расскажу им, что вы похитители и убийцы.
На миг глаза Двалии широко распахнулись, и я подумала было, что победила. Но потом она наклонилась ко мне.
– Попробуй! – сказала она издевательски. – Давай. Нас видели, и найдутся те, кто нас узнает, не сомневаюсь. Но найдутся и те, кто поверит, что ты была с нами заодно, девчонка-служанка, которая впустила нас, чтобы мы ограбили и убили ту женщину. Потому что именно так мы им скажем, и Виндлайер заставит Керфа все подтвердить. Нас повесят всех вместе. Кричи, девчонка. Кричи!
Я уставилась на нее. Неужели такое может быть? Некому подтвердить, что я не виновата. Торговец Акриэль мертва, изрублена на куски. Горе утраты вдруг обрушилось на меня, будто удар под дых. Она умерла из-за меня. А ведь Виндлайер предупреждал. Я отступила от Пути, и вот опять кто-то умер. От моего прекрасного замысла сбежать от Двалии остались лишь клочья. Но вот опять – я жива, а та, кто помогал мне, мертва. Мне хотелось оплакать Акриэль, но горе мое было слишком глубоко для слез.
– Так я и думала, – насмешливо сказала Двалия, повернулась и яростно дернула за цепь.
Она вырвалась из моих покрытых синяками рук, и я обнаружила, что снова иду за Двалией в темноту.

Глава 16
Пиратские острова

Мне снилось похищение ребенка. Это был не сон, а настоящий кошмар. Шесть ночей подряд он преследовал меня, словно зловещее предостережение. Ребенка выхватывали из колыбели или уводили на празднике, крали ранним утром, когда дитя играло на свежем снегу. Но как бы ни происходило похищение, ребенка поднимали высоко-высоко, а потом он падал. И когда украденное дитя приземлялось, оно превращалось в чешуйчатое чудовище с горящими глазами и сердцем, полным ненависти. «Я приду и уничтожу будущее». 
Эти слова – единственное, что оставалось неизменным в каждом сне. Я знаю: я всего лишь сопоставитель и в жилах моих течет лишь малая толика Белой крови. Но сколько я ни пытаюсь рассказать свой сон, меня прогоняют, утверждая, что это всего лишь обычный кошмар. Прекрасная Симфэ, ты – моя последняя надежда, выслушай же меня! Этот сон заслуживает того, чтобы внести его в архивы. Я сообщаю об этом не потому, что ищу славы или желаю, чтобы меня признали Белым, способным видеть сны, но лишь для того, чтобы… (Это все, что можно разобрать на обугленном клочке бумаги.) 
Из найденного среди бумаг Симфэ

Долгие, тягучие дни на борту Совершенного были мне мукой мученической. Каждый день так походил на другие, что они сливались в один, который длился и длился, и я задыхался от его бесконечности.
Команда винила во всем большей частью нас с Янтарь. Из-за подспудного гула ненависти наши краткие и скудные трапезы сделались для меня настоящим испытанием. Поступок Янтарь испортил жизнь не только Альтии и Брэшену, но и всем на судне. Обычно на живых кораблях служили до старости, ведь там хорошо платили, опасностей было меньше, чем на обычном корабле, да и матросы становились почти что членами семьи. И теперь всему этому пришел конец. Все, от юнги, которого взяли в команду всего полгода назад, до старейшего матроса, ходившего на Совершенном уже не одно десятилетие, знали, что им придется искать другой заработок. И это произойдет, когда Янтарь добудет для Совершенного еще Серебра, чтобы он мог превратиться в драконов. А пока матросы оставались заложниками его притязаний. Как и мы.
Спарк и Перу от матросов доставалось больше жалости, чем брани. Клеф, похоже, твердо вознамерился сделать из Персивиранса хорошего юнгу, и я утешался тем, что парню не приходится страдать из-за наших разногласий с командой. Лант по-прежнему делил каюту с Клефом, и Клеф поселил там же и Пера. Я хотел поблагодарить его за то, что приглядывает за мальчиком и оберегает его от любых всплесков недовольства, но побоялся бросить тень на Клефа, если нас увидят за разговором. От греха подальше я почти не выходил из каюты Спарк и Янтарь, где теперь поселился. Спарк сделалась грустной и задумчивой, как будто ее что-то угнетало. Она больше бродила по палубе с Лантом, чем училась вязать узлы или забираться на мачты. Потеплело, весна сменилась летом, и в крохотной каморке зачастую было душно. По вечерам, когда к нам присоединялись Лант и Пер, чтобы учить язык, с меня градом лил пот и намокшие волосы липли к голове. Но я все равно радовался этим урокам: они вносили хоть какое-то разнообразие в мои заполненные вынужденным бездельем дни.
Оставшись вдвоем, мы с Шутом без конца вчитывались в дневники Би. Шут пытался найти в ее сновидениях новые подсказки. Я же отчаянно хотел верить, что она до сих пор жива, хотя сама мысль о том, каково моей дочери в плену у этих безжалостных людей, была такой мучительной, что я не мог спать по ночам. Шут просил меня читать и обычный дневник Би, и я читал. Но не все. Не знаю, замечал ли он, что я пропускал абзацы и целые дни, которыми просто не мог поделиться ни с кем. Это было слишком больно. Если Шут и догадывался, то ничего не говорил. Думаю, он понимал, что я и так с трудом держу себя в руках.
Однако Шут чувствовал себя на корабле куда свободнее, чем я. В образе Янтарь он спокойно разгуливал по палубе, безразличный к мнению матросов и капитанов, поскольку пользовался расположением самого корабля. Совершенный часто требовал, чтобы Янтарь приходила поговорить или поиграть для него. Я завидовал такой свободе. И как я ни старался, долгими одинокими вечерами обида все равно брала свое.
Однажды вечером, когда Янтарь вновь ушла к носовому изваянию, я понял, что не могу больше сидеть в крохотной запертой каюте. Испытав лишь легкий укол вины, я стал рыться во вместительных тюках, где Спарк и Янтарь хранили одежду. Чудесный плащ Элдерлингов обнаружился сложенным бабочковой стороной наружу в маленьком кармане. Я достал и развернул его. Большинство Элдерлингов были выше людей, так что плаща хватало на мой рост с запасом. Я заколебался. Но это же сокровище Би; она дала его Перу, только чтобы спасти мальчика. А он взял да и отдал его Шуту, ни слова не сказав. Теперь моя очередь.
Я надел плащ бабочковой стороной внутрь. Он оказался мне впору: вещи Элдерлингов имеют странное свойство приспосабливаться к тем, кто их носит. Спереди застегнулся на пуговицы, сверху донизу. Для рук были прорези по бокам; я воспользовался ими, чтобы накинуть капюшон. Он упал мне на лицо, но оказалось, что сквозь него все отлично видно. Вот моя рука, висящая в воздухе, открыла дверь каюты. Спрятавшись полностью под плащ, я переступил порог и постоял немного, давая плащу время сделаться цвета темного дерева, которым был обшит проход.
Вскоре мне стало ясно, как нелегко расхаживать в одеянии длиной до пят. Я шел медленно и все равно не единожды наступил на край плаща. Всякий раз, когда надо было подняться по трапу, приходилось ждать, когда рядом никого не будет, потому что на лестницах плащ приходилось приподнимать. Интересно, знает ли корабль о моей прогулке? Но чтобы проверить это, пришлось бы подойти слишком близко к носовому изваянию, и я решил не искушать судьбу.
Словно призрак, я бродил по кораблю, замирая, когда рядом появлялся кто-нибудь из команды, и тщательно выбирая, где остановиться. Когда ночь сгустилась, я немного осмелел. Нашел Пера: он сидел с Клефом на палубе в круге желтого света фонаря. Я стал слушать, держась на расстоянии.
– Это называется «сращивать канаты», – объяснял Клеф мальчишке. – Берешь нос марлины, хотя необязательно. Я это делаю обычной свайкой, деревянной. Берешь канат, который уже больше ни на что не годен, и как бы плетешь, вяжешь узлы, и получается циновка или что хошь. Видишь? Это одна из первых, что я сделал. Полезная и на вид по-своему даже ничего.
Я стоял тихо-тихо и смотрел, как Клеф показывает Перу, с чего начать. Это напомнило мне кружевницу Лейси, ловко орудовавшую спицами и крючками. Она делала чудесные вещи: манжеты, воротнички, салфетки. Мало кто знал, что острые спицы – ее тайное оружие для защиты Пейшенс. Я тихонько отошел, мечтая, чтобы Пер забыл о своей истовой преданности Би и стал юнгой. Это, как ни крути, куда лучше, чем становиться помощником убийцы.
Я отправился на поиски Ланта. С тех пор как мы вызвали неприязнь команды, я волновался за него больше, чем готов был признать. Если кому-нибудь из матросов понадобится жертва, чтобы выплеснуть свой гнев, он почти наверняка выберет Ланта. Он молодой и здоровый – такого можно втянуть в драку, и никто не скажет, что ты трус. Я постоянно твердил ему, чтобы остерегался. Лант обещал быть осторожным, но при этом устало вздыхал, явно считая, что он способен постоять за себя.
Я нашел его на погруженной во мрак палубе. Лант стоял, опираясь на фальшборт и глядя на воду. Ветер был попутный, и Совершенный плавно скользил по морю. На палубе почти никого не было. Спарк стояла рядом с Лантом, они негромко переговаривались. Я подобрался ближе.
– Пожалуйста, оставь это, – донеслись до меня его слова.
Но она взяла его за руку, шагнула ближе и заставила обнять ее. И положила голову ему на плечо.
– Это из-за моего низкого происхождения? – спросила она.
– Нет. – Я видел, как нелегко ему было снять руку с ее плеча и сделать шаг в сторону. – Ты же знаешь, что нет.
– Или ты считаешь, что я слишком мала?
Он облокотился на планшир и ссутулился.
– Ты не намного моложе меня. Спарк, прошу тебя. Я ведь говорил. Я должен выполнить обещание, данное отцу. Я не вправе…
Она подалась вперед и поцеловала его. Лант повернулся, позволив ей найти его губы, и тихо застонал, умоляя без слов. И вдруг схватил ее в объятия, прижал к фальшборту и страстно поцеловал. Ее бледные руки скользнули к его бедрам, привлекая к себе.
Спарк сказала, задыхаясь:
– Мне все равно. Я хочу прямо сейчас получить то, что могу.
Я остолбенел и потерял дар речи.
Он вновь поцеловал ее. А потом взял за плечи и мягко оттолкнул. Я мог только позавидовать такой выдержке.
– В моем роду и так хватает незаконнорожденных детей, Спарк. Я не стану отцом еще одного. И не предам отца. Я обещал ему – и боюсь, что это были последние слова, которые он от меня услышал в этой жизни. Я должен пройти этот путь до самого конца. И я не оставлю ребенка расти без отца.
– Я знаю, как сделать так, чтобы этого не случилось…
Но он лишь покачал головой:
– Как «не случилась» ты? Или я? Нет. Ты сказала, что, по словам Янтарь, они с Фитцем, скорее всего, погибнут. А поскольку мое дело – защищать его, я, скорее всего, умру прежде него. Мне и без того не нравится, что я оставлю тебя без защиты, хоть я и надеюсь, что Пер позаботится о тебе. Но я не стану рисковать оставить тебя с ребенком.
– Да скорее уж я позабочусь о Пере! – Она попыталась взять Ланта за руку, но он упрямо вцепился в планшир. Тогда она просто накрыла его руку своими. – А возможно, я умру, защищая тебя, прежде чем ты умрешь, защищая Фитца, – добавила она, но смех ее был невеселым.
Я тихо отошел, глотая слезы. Я и не понимал, что плачу, пока рыдания не стали душить меня. Так много жизней разрушено из-за того, что мой отец поддался похоти. Или то была любовь? Если бы Чейд не родился на свет, может, кто-то другой занял бы наши места, взял на себя наши роли? Сколько раз Шут твердил мне, что жизнь похожа на гигантское колесо, а его дело – выбить это колесо из колеи и направить в лучшую? Не это ли я видел только что? Лант отказался плодить несчастных бастардов, как это заведено у Видящих…
Я осторожно вернулся в уединение каюты, закрыл за собой дверь, снял плащ и аккуратно сложил его, как было. Лучше бы мне не надевать его. Лучше бы не знать того, что теперь знаю. Я пообещал себе больше не пользоваться им и знал, что непременно нарушу это обещание.

* * *

Совершенный теперь сам решал, куда направиться, не обращая внимания на желания Альтии или Брэшена. Удачный остался далеко позади, мы даже не зашли в его гавань, не выгрузили товар, не пополнили запасы еды и воды. Пройдя вдоль изменчивых заболоченных берегов, вошли в воды, принадлежащие королевству Пиратских островов. Некоторые из них были заселены, другие оставались не тронуты человеком, будто и не нужны никому. Совершенному все это было безразлично. Мы пожирали глазами крохотные портовые городишки, сверкающие огнями в ночи, – те, где мы могли бы достать свежую воду и пищу, но Совершенный шел себе дальше и дальше, неостановимый, как сам океан. А нам приходилось затягивать пояса.

* * *

– Мы пленники.
Шут, лежавший на нижней койке в душной и жаркой каюте, приподнялся и подался вперед, чтобы выразительно посмотреть на меня:
– Ты говорил с Альтией и Брэшеном? Сам же знаешь, почему они просили тебя поменьше выходить из каюты.
– Дело не в них. Они еще очень неплохо с нами обращаются, учитывая все обстоятельства. Я говорю о Совершенном. Это он держит нас в плену. – Я понизил голос, мучительно сознавая, что понятия не имею, как многое из происходящего в деревянном нутре корабля доходит до его сведения. – Его не волнует, что Альтии и Брэшену надо выполнять обязательства и доставлять грузы. Ему все равно, что у нас не хватит провизии для долгого пути, потому что мы не пополнили запасы в Удачном. То, что нам пришлось урезать пайки, для него ничего не значит. Он идет вперед и вперед, сквозь ночи и бури. Когда Альтия скомандовала зарифить паруса, он принялся так сильно раскачиваться, что она отменила приказ, чтобы матросам не пришлось лезть на мачты.
– Он поймал течение, – сказал Шут. – Даже без помощи парусов оно бы пронесло нас мимо Пиратских островов, мимо Джамелии и к островам Пряностей далеко за ней. Совершенный знает это, и его команда тоже.
– И команда винит во всем нас.
Я медленно сел на разворошенной верхней койке, следя, чтобы не удариться головой о низкий потолок.
– Я спускаюсь, – предупредил я Шута и слез. Все тело ныло от долгой неподвижности. – Когда Лант и молодежь так подолгу пропадают, мне тревожно. Пойду поищу их.
– Будь осторожен, – сказал Шут.
Можно подумать, я нуждался в таких советах.
– Когда это я несся очертя голову? – спросил я, и Шут вскинул брови.
– Погоди. Пойду-ка я с тобой, – вдруг заявил он и потянулся взять юбки Янтарь, висевшие на крючке на двери. Ткань зашуршала, когда Шут стал надевать их через ноги.
– А это обязательно?
Он хмуро посмотрел на меня:
– Я знаю Альтию и Брэшена намного лучше, чем ты. Случись что, я лучше сумею найти выход.
– Я про юбки. Тебе обязательно становиться Янтарь?
Его лицо застыло. Он заговорил несколько тише, юбки печально обвисли в его руках.
– Мне кажется, сейчас не время открывать матросам и капитанам еще одну правду, с которой им нелегко будет сжиться. Они знают меня как Янтарь, так что придется мне ею и остаться.
– Мне она не нравится.
Он тихо хихикнул:
– Да ну?
Я заговорил прямо:
– Да. Мне не нравится человек, которым ты становишься, когда превращаешься в Янтарь. Она не из тех людей, с кем мне захотелось бы подружиться. Она… коварная. Обманщица.
Его губы изогнулись в едва заметной улыбке.
– А будучи Шутом, я разве никогда не обманывал?
– Но не так же… – сказал я и задумался: а может быть, он прав?
Шут прилюдно высмеивал меня, когда думал, что это создаст ему нужную репутацию при дворе. Он хитроумно подталкивал меня сделать то, что ему от меня требовалось. И все-таки я остался при своем мнении.
Он посмотрел на меня искоса:
– Я думал, мы уже давно все это обсудили.
Молчание было ему ответом. Низко наклонив голову, словно мог видеть собственные руки, Шут принялся застегивать пояс.
– Насколько я могу судить, будет лучше, если все и дальше станут считать меня Янтарь. И если ты намерен выйти из каюты поискать наших, то мне стоит пойти с тобой.
– Как скажешь, – буркнул я. И добавил, поддавшись детской досаде: – Но ждать я тебя не собираюсь.
И вышел из тесной каюты, пусть не хлопнув дверью, но твердо закрыв ее за собой. Злость горячо бурлила в груди, подкатывая к горлу. Я постоял немного в проходе, убеждая себя, что всему виной долгое пребывание в четырех стенах, а на самом деле я вовсе не сержусь на своего друга. Глубоко вздохнув, пошел на палубу.
Наверху дул ветер, светило солнце, серебряные блики танцевали на воде. Я постоял немного, давая глазам привыкнуть к яркому свету и наслаждаясь свежим воздухом, прикосновениями ветра к лицу. После тесной каюты мне казалось, что передо мной распахнулся целый мир. Нас окружало танцующее море, в отдалении тут и там виднелись зеленые пятнышки островов. Они торчали из воды, словно грибы, выросшие на лесной подстилке. Я набрал полную грудь воздуха, выдохнул, сделал вид, будто не заметил неприязненного взгляда Корд, которая отвлеклась от своей работы, заметив меня, и отправился на поиски своих блудных подопечных.
Я нашел Спарк и Пера у фальшборта, там же был и Лант. Рука Спарк лежала на планшире так, что едва не касалась руки Ланта. Я вздохнул, но ничего не сказал. Все трое угрюмо смотрели на воду. Я встал позади них, Лант обернулся и посмотрел на меня.
– Все хорошо?
Он вскинул бровь:
– Я голоден. Никто из команды со мной не разговаривает. Я плохо спал ночью. А ты как?
– Примерно так же.
Капитаны урезали рационы для всех без исключения.
В тот день, когда Совершенный на полном ходу миновал пролив, ведущий в гавань Удачного, капитаны и команда пытались спорить с ним.
– Я не позволю, чтобы меня пришвартовали к причалу, – заявил он. – Знаю я вас: опутаете канатами, а потом вытащите на берег!
– Да не хотим мы мешать тебе, – пытался втолковать ему Брэшен. – Нам просто надо пополнить запасы провизии. Доставить грузы, которые мы подрядились туда отвезти. И послать весточки в Удачный, Трехог и Кельсингру. Совершенный, ведь там все думают, что мы просто исчезли! Чего доброго, решат, что с нами случилось самое худшее.
– Ах, худшее? – Тон корабля стал обманчиво-мягким. – То есть они подумают, что безумный корабль опять перевернулся и утопил всю команду. – Тут голос его сделался желчным, в глазах закружились вихри. – Это ты хотел сказать?
Лицо Брэшена перекосило от гнева.
– Может быть. А может, те, с кем мы ведем дела в Удачном и Дождевых чащобах, решат, что мы сбежали с их товаром, чтобы продать его где-то еще. Может, мы с Альтией потеряем то единственное, что еще у нас осталось, – наше доброе имя.
– Единственное? – усмехнулся корабль. – Неужто вы потратили все до последнего гроша из своей доли сокровища Игрота? Помнится, когда я привез вас туда, там была немалая кучка.
– Того, что осталось, возможно, как раз хватит, чтобы построить несокрушимый корабль, который заменит тебя. Корабль из обычного дерева, чтобы мы могли жить немудрящей жизнью. Если кто-нибудь еще согласится торговать с нами после того, как ты выставишь нас лжецами и мошенниками!
– Заменит меня? Быть такого не может. Да ты бы без меня давно разорился, транжира несчастный, избалованный сынок…
– Прекратите, – вмешалась Альтия и шагнула к носовому изваянию, не выказывая никакого страха. – Совершенный, ну подумай же. Ты ведь знаешь, что нам нужна пресная вода. Ты знаешь, что нам нужна еда. Того, что есть, слишком мало для дальнего плавания. Мы взяли на борт лишь столько, чтобы хватило до Удачного, с небольшим запасом. А мы в пути уже намного дольше. Если ты так и будешь идти без остановки, мы все умрем от жажды. Или от голода. И ты придешь к своей цели, полный трупов. И Янтарь тоже будет мертва. Как она тогда добудет для тебя еще Серебра?
Ни тени здравого смысла не мелькнуло в голубых вихрях его глаз. Изваяние отвернулось и устремило взгляд на воду:
– В море полно рыбы, ею и перебьетесь.
И мы плыли дальше и дальше, а капитаны были вынуждены урезать порции. Да, конечно, в этих водах водилось немало рыбы, и ее соки отчасти утоляли жажду даже в приготовленном виде. Матросы вылавливали каждый день достаточно, чтобы разнообразить меню из солонины – единственного, что осталось из провизии. Дважды мы попадали в весенние шторма, и Альтия распорядилась натянуть на палубе чистую парусину, чтобы собрать воды и пополнить наши оскудевшие запасы. А мы плыли и плыли, мимо Проклятых берегов, прозванных так за коварные ползучие мели и ядовитые воды, и вот вокруг стали попадаться Пиратские острова – сначала мелкие, а потом и покрупнее.
На мое плечо вдруг резко опустилась Пеструха, так что я чуть не подпрыгнул.
– Эй, где ты была? – приветствовал я ее.
– Корабль, – настойчиво сказала она. – Корабль, корабль, корабль.
– Да, мы на корабле, – согласился я.
– Корабль! Корабль, корабль, корабль!
– Другой корабль? – догадался Пер, и птица замотала головой вверх-вниз, подтверждая.
– Корабль, корабль!
– Где?  – спросил я вслух, одновременно воспользовавшись Даром, чтобы задать ей тот же вопрос. Как всегда, ощущение было такое, будто я кричу в колодец.
– Корабль! – упрямо повторила она и вспорхнула у меня с плеча.
Ветер подхватил ее и понес ввысь. Я запрокинул голову, провожая птицу взглядом. Она поднималась все выше. Очутившись намного выше верхушки мачты, Пеструха зависла, покачиваясь на ветру.
– КОРАБЛЬ! – еле слышно донеслось до нас.
Ант как раз карабкалась на мачту и была где-то на середине. Услышав крик вороны, она остановилась, окинула взглядом горизонт и полезла дальше. Забравшись в воронье гнездо, вновь огляделась и вдруг крикнула:
– ПАРУС!
В тот же миг Брэшен очутился на палубе и присоединился к Альтии. Оба посмотрели туда, куда указывала Ант.
– Что случилось? – негромко спросил я Янтарь.
– Может, и ничего. Но были времена, когда Пиратские острова следовало обходить стороной, если не хочешь лишиться жизни. Или свободы, или груза. Когда Кеннит стал грабить корабли в этих проливах, он построил свою империю, став из простого капитана капитаном пиратов. Он не требовал выкупа за захваченные корабли. Вместо этого он ставил на них капитаном кого-то из верных ему людей и отправлял его грабить торговцев, а с добычи брал свою долю. Сначала у него был один корабль, потом два, потом полдюжины, потом целая флотилия. Так Кеннит стал вождем, а после и королем. – Она помолчала. – И очень хорошим королем, как оказалось.
– Оставшись при этом злобным ублюдком, – добавила Альтия, неслышно подошедшая к нам, пока Янтарь вела свой рассказ.
Янтарь обернулась к ней, ничем не выдав удивления:
– И это тоже правда. Как говорят.
– Как я  говорю, – резко бросила Альтия. – Но теперь Пиратские острова сами страдают от набегов пиратов. А если тебе не встретится пиратский корабль, надо еще увернуться от так называемых пошлинных кораблей, которые норовят взять «пошлину за право свободного прохода». Это как пираты, только больше возни с бумагами. – Она вдруг повернулась к Перу. – Этот твой ворон, он же умеет говорить… Как думаешь, сможет он рассказать нам, что за корабль приметил?
Пер, удивленный таким вниманием, покачал головой:
– Это ворона, и я не поручусь, что она понимает слова, которые говорит. Или что сможет отличить один корабль от другого.
– Ясно.
Альтия погрузилась в задумчивое молчание.
– Опасаешься того, что может случиться, если это окажется Проказница или еще какой-нибудь живой корабль? – обронила Янтарь, словно бросила камешек в тихий пруд.
Альтия ответила так спокойно, что мне показалось, будто она простила Янтарь:
– Я думала об этом. И да, я тревожусь. Мы пока не знаем, как именно подействует Серебро на Совершенного и сможет ли он окончательно превратиться в драконов. Я бы предпочла не разбивать сердце всем живым кораблям и их семьям, пока мы не увидим, что получится у Совершенного.
Я почувствовал приближение Брэшена еще до того, как он оказался перед нами. Для моего Дара он ощущался как хищник, его образ был окрашен по краям алой злостью. Усилием воли я заставил себя стоять как стоял – руки расслабленно лежат на планшире, плечи спокойно опущены. Но это далось мне нелегко.
Альтия открыла было рот, губы ее шевельнулись, словно она собиралась что-то сказать. Но она передумала и выдала другое:
– Янтарь, ты сейчас имеешь большее влияние на Совершенного, чем я или Брэшен. Я вынуждена попросить тебя воспользоваться этим.
– И чего же ты хочешь от меня?
– Если это живой корабль, мы считаем, лучше не приближаться к нему. Однако, если это корабль обычный, из дерева, было бы хорошо подойти и попробовать купить у них провизии. Нам бы многое пригодилось, но главное – вода. – Она перевела взгляд на меня. – В Дождевых чащобах воду для питья собирают в деревянные баки, установленные высоко в кронах. Вода эта очень дорогая, поэтому мы закупили ее ровно столько, чтобы хватило до Удачного. А вода из реки Дождевых чащоб и ее притоков обычно ядовита. – Альтия вздохнула. – Нам и так пришлось сократить пайки, а теперь еще и воды придется выдавать совсем понемногу. Если только Совершенный не смилостивится и не согласится зайти на один из Пиратских островов, чтобы запастись водой. Или нам не встретится корабль, у которого будет излишек пресной воды, и мы сможем купить у них.
Ее плечи поднялись и опустились с тяжелым вздохом. Потом Альтия вновь расправила их; я проникся к ней еще большим уважением, чем прежде. Ей была свойственна всесокрушающая отвага, которую мне редко доводилось видеть как в мужчинах, так и в женщинах. Все, что Альтия привыкла считать своей жизнью, рухнуло в одночасье, но она продолжала беспокоиться не только о своей команде, но и о тех, кто ходит на других живых кораблях, и по-прежнему любила свой корабль, хоть он и вознамерился ее бросить.
Верити. Верити, когда он высекал из камня своего дракона. Вот кого она мне напомнила.
Янтарь задала вслух вопрос, который вертелся у меня в голове:
– Так что, ты простила меня?
Альтия коротко покачала головой:
– Не больше, чем простила Кеннита за то, что изнасиловал меня. Или Кайла за то, что забрал у меня Проказницу. Есть поступки, которые нельзя простить или не простить. Это не дела даже, а развилки, где кто-то за меня решил, какой путь выбрать. И вот я уже иду по этому пути, невзирая на то, нравится он мне или нет. И все, что мне остается, – тщательно выбирать, куда идти дальше после развилки.
– Прости, – мягко сказала Янтарь. – Мне жаль.
– Тебе жаль? – недоверчиво фыркнул Брэшен. – После всего, что случилось, ты говоришь, что тебе жаль?
Янтарь приподняла плечо:
– Я знаю, что не заслуживаю прощения. И не думайте, будто я пытаюсь выпросить его, уповая на старую дружбу. Но я говорю, что мне жаль, потому что хочу, чтобы вы знали: это правда. Мне действительно жаль, что мне пришлось сделать это. Альтия права. События заставили меня свернуть на эту дорогу. Все, что мне остается, – это идти по ней дальше.
– Они подняли флаг Пиратских островов! – крикнула с мачты Ант. – И поворачивают нам наперерез. Идут быстро!
– Скорее всего, сборщик, – предположил Брэшен и нахмурился. – Если так, они постараются перехватить нас, а если им это удастся – потребуют, чтобы мы дали им осмотреть груз и заплатили пошлину за проход через эти воды.
– А у нас на борту изделия Старших из Трехога и Кельсингры, которые мы везли в Удачный. Их ценность столь велика, что у нас не хватит денег заплатить за них пошлину. Нас задержат и предложат выбор: либо послать за деньгами, либо оплатить пошлину частью груза. Но этот груз не принадлежит нам, мы лишь обязались доставить его в Удачный. – Альтия выговаривала слова так, будто они были покрыты шипами.
Брэшен невесело рассмеялся:
– А если мы откажемся пускать досмотрщиков на борт или откажемся идти за ними в порт, пока не уплатим пошлину, они попытаются силой захватить Совершенного. И кто знает, что он тогда выкинет?
– Боюсь, я как раз отлично знаю, что он выкинет, – сказала Альтия. – Думаю, он попытается утопить корабль-сборщик, не жалея его команду. – Она с горечью покачала головой и обратилась к Янтарь: – Вот поэтому я и хочу попросить тебя, чтобы ты убедила Совершенного вести себя разумно. Пусть даст им подойти и поговорить. Нас ждут трудности с уплатой пошлины, зато появится возможность запастись едой и водой и спустить на берег команду.
– Отпустить команду? – В голосе Янтарь звучала тревога.
Альтия была настроена решительно:
– Всех, кто захочет уйти. Что бы ни ждало Совершенного и нас в будущем, ни к чему тащить их с собой. Чем скорее они покинут палубу Совершенного, тем раньше найдут новую работу. Новую жизнь.
– Но как же Совершенный доберется до Клерреса без матросов? – спросила Янтарь.
– Костяк команды останется в любом случае. – Альтия оглядела Янтарь с головы до ног. – Тебе придется сбросить эти юбки и вспомнить морское дело. – Она кивком указала на меня. – Его тоже сделаем матросом. И Ланта, и детей.
Я открыл было рот, но Янтарь опередила меня:
– Я слепа. Но буду делать что смогу. Мы все будем. И я очень постараюсь убедить Совершенного, чтобы вел себя благоразумно. Не хочу, чтобы все стало еще хуже, чем необходимо.
– Хуже? – переспросил Брэшен. – Куда уж хуже?
И словно в ответ на его вопрос порыв странного ветра закрутил меня, как флюгер. Нет, это был не ветер, не воздух, но столь же осязаемое дуновение Силы и Дара, сплетенных воедино, прокатившееся сквозь диводрево корабля. Я не мог объяснить, как это возможно, но отлично понимал, что это. Я сам так делал – ненароком, не понимая, что творю, – в те годы, когда только учился владеть той и другой магией. Мне говорили, что моя Сила имеет привкус Дара, и я знал, что мой Дар несет в себе оттенки Силы. Я старался не смешивать их и использовать Силу «правильно». И у меня получилось. Почти.
Но теперь я чувствовал, как этот двойной поток струится сквозь корабль, и мне вовсе не казалось, будто это нечто неправильное. Скорее наоборот, будто две половинки целого воссоединились. Поток был такой мощный, что я на время забыл обо всем, кроме изумления, которое уловил в нем.
– О нет… – глухо проговорила Альтия, и я понял, что остальные тоже это почувствовали.
Все стояли с застывшими лицами, словно прислушиваясь к волчьему вою в отдалении. Все, кроме Персивиранса: мальчишка непонимающе оглядел нас всех и наконец спросил:
– Что стряслось?
– Что-то меняется, – прошептала Спарк, и сколь бы я ни был поражен происходящим, все же отметил мимоходом, как ее пальцы, украдкой подобравшись, вцепились в руку Ланта чуть ниже локтя и он накрыл ее руку своей, чтобы успокоить.
Что-то и впрямь менялось, и дело было не только в корабле. Янтарь схватила меня за рукав.
Альтия и Брэшен, словно кто-то потянул их обоих за ниточки, торопливо пошли на носовую палубу. Пеструха все кружила над нами, крича: «Корабль, корабль!» Мы бросились вслед за капитанами; мимо, обогнав нас, пробежал Клеф. А потом, так же внезапно, как пришла, волна магии исчезла. Альтия и Брэшен подошли к носовому изваянию.
Совершенный медленно обернулся и посмотрел на них.
– Что? – негромко спросил он, вскинув бровь.
У меня голова пошла кругом, и я даже не сразу понял, в чем дело, а когда понял, то остолбенел. У него снова было мое лицо, только с бледно-голубыми глазами.
– Ну точь-в-точь как принц Фитц Чивэл, когда чего-то не понимает, – заявил Пер, выразив словами то, что мне никак не удавалось описать даже в мыслях.
Совершенный медленно отвернулся от нас и приподнял запястье. Пеструха тут же опустилась на предложенный насест, и я окончательно перестал что-либо понимать.
– Корабль, – сообщила ворона кораблю.
– Да, я вижу, – отозвался тот. – Лучше всего будет лечь в дрейф и сообщить им, что мы готовы пройти с ними в Делипай и уплатить пошлину. – Он полуобернулся и одарил капитанов мальчишеской усмешкой. – Проказница ведь сейчас на Делипае, верно? Чувствую, она там. Будет здорово повидаться с Эйсыном, верно? И королева Этта там же правит. Возможно, они наконец сочтут, что Парагон Кеннитссон готов подняться ко мне на борт. Прибавим-ка парусов…
– Совершенный, что за игру ты затеял? – тихо и грозно спросил Брэшен.
Изваяние ответило, не оборачиваясь:
– Игру? О чем ты?
– Зачем ты вернул себе прежнее лицо?
– А вот захотелось! Что, разве оно тебе не нравится? Ведь так я выгляжу больше похожим на человека.
– Ты и есть человек, – мягко, но убедительно проговорила Янтарь. – Человек и дракон. Ты хранишь воспоминания тех и других. Ты впитал кровь и память тех, кто ходил по твоим палубам, истекал кровью и умер здесь. Да, в начале пути ты был коконами двух драконов. Однако с тех пор ты стал чем-то большим, ты пропитался человеческой сущностью.
Совершенный хранил молчание.
– Ты ведь вернул себе прежнее лицо, – продолжала Янтарь, – чтобы не пугать Эйсына. Чтобы он увидел знакомую маску и не встревожился.
«Интересно, она знает это наверняка или просто догадывается?» – подумал я.
– Я сменил лицо, потому что мне так удобнее, – с вызовом заявил Совершенный.
Янтарь отозвалась ласково:
– Тебе так удобнее, потому что тебе не все равно, что почувствует Эйсын. Совершенный, нет ничего плохого в том, чтобы быть тем, кто ты есть. Чтобы жить в двух мирах, не ограничиваясь одним.
Он обернулся к ней, и голубизна его глаз светилась драконьим огнем.
– Однажды я снова стану драконами. Стану.
Янтарь медленно кивнула:
– Да, я надеюсь, что ты ими станешь. И что Проказница и остальные живые корабли тоже превратятся в драконов. Но вы станете необычными драконами. Драконами с капелькой человечности внутри. Драконами, которые понимают нас. Возможно, даже драконами, которым люди будут небезразличны.
– Ты сама не понимаешь, что несешь! Драконы, преображенные человеческой сущностью? Знаешь, что из этого получается? Богомерзкие! Именно это они и есть, те, кто выходят из коконов и растут на острове Иных. Наполовину люди, наполовину змеи, а на деле – ни то ни другое. И никогда им не стать драконами. А я стану!
Я ничего не понял из его яростных слов, но Янтарь, похоже, уловила их смысл.
– Да, – согласилась она. – Да, конечно, ты станешь драконами. И отпечаток человеческого в тебе останется не в крыльях, зубах или глазах. Он сохранится в твоей памяти. Как змеи морские несут в себе воспоминания тех, кто жил прежде них, как драконы хранят память предков. У тебя будет еще одна наследная память. Память людей. И она сделает тебя мудрее других драконов. Ты и все живые корабли станете драконами, не похожими на обыкновенных драконов. Драконами, каких мир еще не знал.
Изваяние отвернулось от нас:
– Ты не знаешь, о чем говоришь. Смотрите! Скоро с того корабля окликнут нас. Разве вам не пора заняться делом?

* * *

Капитан корабля-сборщика оказался молодым еще человеком с жидкой рыжей бородкой и в шикарной шляпе с перьями. Несмотря на впечатляющую шляпу, мне показалось, что юноша вздохнул с облегчением, когда Брэшен прокричал, что мы направляемся в Делипай, чтобы уплатить пошлину.
– В таком случае я буду сопровождать вас, – заявил он, словно уже хотел потребовать, чтобы мы заплатили на месте.
– Валяй, попробуй, – любезно предложил ему Совершенный.
И в самом деле, он легко доказал, что деревянным кораблям не тягаться с живыми. Ветер и течение были одинаковы, однако мы быстро удалялись от сборщика. На самом деле, пожелай он нас догнать, ничего не получилось бы.
Никто не сказал нам убраться с палубы, так что я остался стоять со своей скромной свитой возле фальшборта, наслаждаясь свежим ветром в лицо.
– Как он это делает? – спросил я Янтарь и заметил, что Пер тихонько придвинулся ближе: ему тоже было интересно.
– Честно говоря, не знаю. Думаю, слегка меняет обводы, делает их более стремительными. И, кроме того, в отличие от обычных кораблей живые не обрастают водорослями и моллюсками. Его корпус не надо время от времени чистить и заново красить, и никакие черви не способны его прогрызть.
Остаток дня мы любовались видом приближающихся островов. Вскоре Совершенному пришлось сбавить ход, чтобы пробраться сквозь лабиринт маленьких кусочков суши к пиратской столице. Некогда это был их тайный город, место, где пираты делили добычу, напивались, играли на деньги и предавались всевозможным утехам. Это было убежище, куда стремились попасть беглые рабы, чтобы начать новую жизнь. Мне рассказывали, что это всего лишь вонючая деревушка у стоячей воды с утлыми хижинами и хлипкими причалами.
Однако Совершенный, следуя тщательно размеченному фарватеру, зашел в маленькую чистую бухту. Несколько парусников, по-видимому торговых, стояли там на якоре, а суда поменьше и рыбацкие лодки покачивались у аккуратных причалов. Вокруг бухты раскинулся процветающий город с упорядоченной сеткой улиц. Вдоль бульваров росли незнакомые мне деревья, покрытые желтыми цветами. Главная улица вела к зданию размером примерно с наш дом в Ивовом Лесу; размерами их сходство и ограничивалось. Дворец королевы Этты был выстроен из толстых и гладких досок и покрашен белой краской. Вдоль фасада тянулась открытая галерея. Вокруг расстилалась лужайка, так что дворец был хорошо виден из самой гавани за рядами складов и магазинов. Присмотревшись, я понял, что верхние этажи городских зданий когда-то разобрали, чтобы дворец как бы парил над городом и оттуда открывался отличный вид на гавань.
– Это и есть Проказница? – спросил Лант, и я проследил его взгляд.
– Не знаю, но это определенно живой корабль.
Носовое изваяние корабля изображало царственную молодую женщину. Она стояла, горделиво вскинув голову и сложив красивые руки на груди. Густые черные локоны падали на ее обнаженные плечи и грудь. В благородных чертах мне почудилось нечто от Альтии, как если бы они были родственницами.
Спарк вполголоса описала изваяние Янтарь, и та подтвердила:
– Да, это Проказница. Живой корабль семейства Вестрит. Альтия должна была стать ее капитаном, но человеческая жестокость и превратности судьбы лишили ее этой возможности. Сейчас капитаном на Проказнице – ее племянник Уинтроу. А когда капитаном был ее отец, Брэшен много лет ходил с ним первым помощником. Эта встреча будет и радостна, и болезненна для них обоих.
Проказница мягко покачивалась на якоре. Паруса на Совершенном спустили, а когда навстречу нам вышла целая флотилия небольших лодок, им бросили концы, и корабль предоставил вести себя. Все это почти ускользнуло из моего поля зрения, потому что мы как раз приблизились к Проказнице, и это зрелище полностью поглотило меня. Она обернулась к нам, и в первое мгновение вид у нее был недовольный, будто наше появление отвлекло ее от глубоких раздумий. Но потом Проказница узнала Совершенного, и лицо озарилось улыбкой. Она приветственно протянула к нам руки, и, невзирая на все, что уже случилось и что ждало нас впереди, в голосе Альтии, когда наш капитан окликнула ее, звучала неподдельная радость.
Лодки поставили Совершенного носом к Проказнице, и мы бросили якорь. От причала отошел и приблизился баркас, и с палубы его к нам обратилась женщина в вычурной шляпе, отлично пошитом камзоле и узких черных брюках. Она заявила, что будет счастлива доставить капитана и грузовой манифест в Пошлинную контору. Альтия крикнула в ответ, что с радостью принимает предложение и приглашает в свою очередь сборщицу подняться на борт и осмотреть груз, а также узнать о необычных обстоятельствах нашего плавания.
Сборщица явно собралась принять приглашение. Однако тут меня отвлекли от этой церемонии события на палубе. На ней стали собираться матросы Совершенного, все сердитые или расстроенные, хотя одни больше, другие меньше. Почти у каждого при себе была матросская киса – мешок из крепкой парусины, где хранилось едва ли не все имущество моряка. Ант беззвучно плакала, прощаясь с кораблем, слезы так и лились по ее щекам. Корд подошла к ней, бросила свою кису на палубу и опустилась на корточки. В нашу сторону она глянула недружелюбно.
И тут я принял решение, которого сам от себя не ожидал. Сам не заметил, как оно пришло мне в голову.
– Лант, надо поговорить, – сказал я и отвел его в сторонку.
Я облокотился на планшир и глядел на Делипай. Лант встал рядом, заранее слегка хмурясь. Скорее всего, он понимал, о чем я хочу поговорить, но вряд ли догадывался, с какой стороны зайду.
– Похоже, это неплохое место. Чистый город, где ведут дела по закону. И торговля тут оживленная, корабли постоянно приходят и уходят…
Он кивнул, чуть больше насупив брови.
– Вы со Спарк могли бы неплохо устроиться тут. И я был бы благодарен, если бы ты прихватил и Пера. Возьмите подарки из Кельсингры. Только смотри продавай аккуратно, не продешеви. Вырученного должно хватить вам на первое время и на то, чтобы отправить Пера в Олений замок.
Он долго молчал. Потом повернулся и посмотрел на меня ледяным взглядом:
– Мне нет дела до того, что ты навоображал про меня.
– Навоображал? – холодно спросил я. – Я вижу, как она повсюду ходит за тобой. Вижу, как она держится за тебя. – Тут мой праведный гнев растаял, осталась лишь усталость. – Лант, я надеюсь, ее судьба тебе небезразлична. Спарк – не просто служанка, чтобы поиграть и бросить. Чейд выбрал ее. Она отправилась с нами, чего я совсем не предвидел. Лучше бы она осталась с ним. Но она здесь, и, я надеюсь, ты…
– Твои слова оскорбительны. Не только для меня, но и для нее!
Настало время слушать. Молчание угнетало Ланта, пока он не решился его нарушить:
– Наше… влечение взаимно. Не знаю, как ты мог подумать, что дело зашло дальше этого, особенно на корабле, где яблоку негде упасть. Но что бы она ни испытывала ко мне, ее преданность Янтарь превыше этих чувств. Спарк не бросит ее.
Я медленно кивнул и ничего не сказал.
Он продолжал:
– В то, что я скажу дальше, ты вряд ли поверишь столь же легко. Мой отец просил меня исполнить его поручение, и я обещал, что приложу все усилия. Если ты не веришь, что я могу питать какую-либо преданность тебе, то считай, что я сын своего отца. Может, я не так хорош, как тебе бы хотелось, но я останусь рядом с тобой до конца. Каким бы он ни был. – Его голос вдруг набрал силу. – Я плохо обращался с Би. И когда пытался учить ее, и когда ты оставил ее на моем попечении. Она была странным ребенком, с ней приходилось непросто. И нечего ощетиниваться на меня! Сам знаешь, что это правда. Но я должен был стараться лучше ради нее, пусть даже я совсем не ожидал, что придется защищать ее с мечом в руках. Она была моя родственница и ребенок, которого мне доверили, а я не смог ее сберечь. Тебе не приходило в голову, как это меня мучит? У меня есть свой интерес в том, чтобы отомстить за нее, помимо долга перед тобой и отцом.
– Шут считает, что Би, возможно, еще жива.
Это заставило его посмотреть мне прямо в глаза. Во взгляде читалась жалость.
– Я знаю, – сказал Лант. – Но почему он так думает?
Я набрал побольше воздуха:
– Би вела дневник, куда записывала свои сны. Я почитал этот дневник ему, и Шут говорит, что сны ее значат больше, чем я способен понять. Он верит, что Би могла предвидеть будущее. По его словам, она предсказала, что выживет.
Лицо Ланта на миг застыло, потом он покачал головой:
– Жестоко с его стороны дразнить тебя такой надеждой, Фитц. Хотя, если бы мы и вправду нашли ее живой и вернули домой, это сняло бы бремя вины с моих плеч.
Он умолк. Я не придумал, что ответить.
Лант добавил:
– Скажу тебе как друг, пусть ты и вряд ли считаешь меня другом. Думай о том, как отомстить за нее, а не как спасти. Потому что никто не поручится, что спасти ее возможно. Может, у нас и отомстить-то не получится, но я твердо намерен сделать все, чтобы они ощутили нашу попытку.
Друг. Мои мысли запнулись об это слово, и я надолго задумался. Считаю ли я его таковым? Конечно, я стал полагаться на него. И теперь надо признать: отчасти злился из-за интрижки со Спарк еще и потому, что понимал: придется отпустить их обоих.
Не подумав толком, я задал самый неудачный вопрос из возможных:
– Так вы со Спарк не?..
Лант свирепо уставился на меня:
– Не думаю, что ты имеешь право задавать подобные вопросы мне или ей. Если ты вдруг не заметил, я взрослый мужчина благородных кровей. Может, и не ровня тебе, но все же и не слуга. И Спарк не прислуга – ни тебе, ни кому-либо еще. Она вправе сама выбирать свою судьбу, как и я.
– Я отвечаю за нее, и она еще очень юна.
Он покачал головой:
– Она старше, чем выглядит, и повидала в жизни больше, чем многие женщины вдвое старше ее. И уж точно видела больше бед, чем Шун. Спарк способна сама решать за себя, Фитц. А если ей потребуется твоя защита, она придет к тебе и скажет об этом. Но сомневаюсь, что она попросит защитить ее от меня.
Я хотел продолжить разговор, однако Лант повернулся и пошел прочь. А когда я с неохотой догнал его, оказалось, что нас ждет на палубе только Пер.
– Где Янтарь и Спарк?
– Леди Янтарь пошла переодеться. Альтия попросила ее сопровождать их на берег. Спарк помогает леди. Я так понял, что Альтия и Брэшен хотят, чтобы Янтарь была с ними, когда они будут обсуждать наше будущее с адмиралом Уинтроу Вестритом. Матросам дали «увольнение на берег», что вроде как означает, что они вольны уйти с корабля. Две трети команды согласились.
К нам уже устремилось от причалов множество лодок. Предприимчивые люди в них предлагали все, что угодно, от свежих овощей до бесплатного провоза прямо к Дому Удовольствий тетушки Розы. Матросы Совершенного, закинув кисы за спину, спускались в лодки. Несколько человек собирались на носовой палубе, чтобы проститься с кораблем. Совершенный говорил с ними дружески, но в решении своем оставался неколебим. Поверх водного пространства, разделявшего нас, на корабль выжидающе смотрела Проказница, вглядываясь в каждую отбывающую лодку. Ант стояла рядом с Клефом и смотрела, как ее товарищи покидают корабль. Килт осталась. Корд ушла. Тван направился было к борту, потом повернулся, пространно выругался, бросил кису и одним пинком послал ее по палубе прямо в люк. Сайпрос подошел, взял его за руку, и они вдвоем присоединились к Ант.
– Поезжай с Янтарь и Спарк, – велел я Ланту.
– Меня не приглашали.
– Янтарь слепая, а Спарк весьма привлекательная девушка, и это видно не только тебе одному. Прежде Делипай был пиратским городом, и я не сомневаюсь, что многие из его жителей в душе так и остались пиратами. Конечно, Альтия и Брэшен не будут нарочно подвергать наших дам опасности, но, если опасность сама найдет их, пусть рядом будет мужчина, чтобы их защитить.
– Почему бы тебе самому с ними не отправиться?
– Потому что отправишься ты! – огрызнулся я. Глаза его сверкнули гневом, и я поспешил загладить свою резкость: – Я хочу остаться на корабле и посмотреть, что выяснится здесь. А кроме того, у меня есть для тебя еще одно поручение. Разыщи кого-нибудь, кто держит почтовых голубей. Лучше всего, если это будет состоятельный торговец с обширными связями. Тогда он сможет устроить так, чтобы письмо с голубиной почтой пересылали из города в город до самого Оленьего замка. Хотелось бы дать им знать, что мы живы-здоровы и продолжаем путь.
Он помолчал немного, потом спросил:
– Ты собираешься сообщить Чейду, Дьютифулу и Неттл, что Би, возможно, еще жива?
Я покачал головой:
– Когда у меня будут для них хорошие новости, тогда и буду думать, как им это передать. А до тех пор ни к чему им мучиться неопределенностью.
Лант медленно кивал, пока я говорил, потом резко сказал:
– Хорошо, я сделаю это. Но… ты не мог бы написать еще одно письмо? Если, конечно, у нас на борту найдется пергамент для голубиной почты.
– У меня немного осталось из того, что дал Рэйн. Пергамент идет на вес золота. А почему бы тебе самому не написать?
– Нет. Лучше ты. Несколько слов для Чейда. Просто, что я… делаю, что он просил. И делаю это… хорошо. Если, конечно, ты сможешь заставить себя написать такое. Хотя пиши что хочешь, я отправлю не читая. Только пусть он знает, что я по-прежнему с тобой и служу тебе. – Он отвел взгляд. – Если ты не против.
– Мне не трудно.
Я спустился в каюту Янтарь и аккуратным почерком написал Чейду. Пергамент был почти прозрачный, но места все равно хватило лишь на то, чтобы крохотными буквами описать, как я доволен службой Фитца Виджиланта. Возможно, даже упомянул, что в паре случаев он помог мне остаться в живых. Закончив, я подул на пергамент и помахал им, чтобы чернила подсохли, потом свернул записку и спрятал в крохотную костяную трубочку для пересылки. На трубочке написал имя Чейда и место назначения: Шесть Герцогств, Бакк, Олений замок. Письму предстоял долгий путь. «Дошло ли уже хоть одно из наших прежних писем?» – подумал я, вручая футляр с посланием Ланту. У него был смущенный вид. Я не запечатал трубочку воском, и он понимал, что это означает разрешение прочесть написанное. Но обсуждать это уже не было времени, потому что остальным не терпелось отправиться на берег. Я решил, что предоставлю Ланту самому написать, где мы теперь и что за странный живой корабль нас везет.
Как я ни спешил, тем, кто собирался в Делипай, пришлось меня ждать. Альтия помахала Проказнице, повернулась и спустилась в ожидавшую ее шлюпку. Проказница смотрела, как люди спускаются и рассаживаются в шлюпке. Вот она улыбнулась еще шире, но тут лодка направилась прямиком в Делипай, и улыбка Проказницы померкла, сменившись озадаченным выражением.
Мы с Пером коротали долгий вечер на камбузе за игрой, позаимствовав у матросов кости. Мне было все равно, выиграю я или проиграю, поэтому играл я плохо, и Пер был недоволен. С тех пор как большая часть команды ушла, мой Дар улавливал слишком мало жизни на корабле, и казалось, словно от него осталась одна лишь пустая оболочка. Клеф и несколько старших матросов сидели за дальним концом стола. Килт готовила еду, и было приятно вновь чувствовать аромат мяса. Длинные куски были жесткими и немного с душком, но никто не жаловался. Матросы ели его с белой подливой, такой острой, что у меня от нее слезы выступили на глазах и потекло из носа. Но никто не посмеялся надо мной.
Я и Пер ужинали на своем конце стола, отдельно от команды. Они временами косились на нас так недобро, что было ясно: они не забыли, с кого начались все их беды. Заметив это, Клеф нахмурился и уселся на стул, отмечавший границу между нами и остальными.
После еды Клеф присоединился к игре. Я бросал кости и двигал фишки, но Клеф и Пер знали, что я им не соперник. За игрой я прислушивался к приглушенным разговорам на другом конце стола. Матросы постарше вспоминали «старые времена». Некоторые из них присутствовали, когда Совершенного заново спустили на воду после того, как он много лет гнил на берегу. Другие говорили о том, как Совершенный в одиночку противостоял целой флотилии обычных кораблей и помог сатрапу Джамелии воссесть на трон. Вспоминали товарищей, умерших на его палубе, так что диводрево впитало их воспоминания. Среди них был Лоп, недалекий парень, всегда честно тянувший свою лямку. Симой, который ходил на корабле матросом до тех пор, пока совершенно не ослабел и не иссох так, что только кожа да кости остались, – а потом и помер, сворачивая канат в бухту. И еще они говорили о Кенните-пирате. Совершенный принадлежал его семье, но, покуда Кеннит был жив и грабил корабли, мало кому была известна эта тайна. Еще меньше было таких, кто знал, что Игрот-пират некогда похитил и корабль, и Кеннита, тогда еще мальчишку, и жестоко поизмывался над ними обоими. Даже когда Кеннит вновь встретил Совершенного и они заново узнали друг друга, Кеннит попытался сжечь корабль. Но потом, когда Кеннит умирал, Совершенный примирился с ним и принял его душу в себя. Вот что не давало матросам покоя, вот о чем они спорили вполголоса: как может столь упрямый и своевольный корабль быть способным любить? А что, если это воспоминания Кеннита пробудились в нем теперь и заманили в Делипай?
Вопросы без ответов.
Пер выиграл, и Клеф встал из-за стола. Он выглядел усталым и печальным и казался намного старше, чем при нашей первой встрече. Оглядев лица сидевших на камбузе, Клеф вдруг поднял свою кружку со свежей водой и провозгласил:
– За тех, кто остается в строю до конца!
Остальные матросы кивнули и выпили с ним. Этот странный тост, словно мехи для камина, раздул пламя моей вины.
– Вахта во время стоянки – моя, – сказал Клеф, и я понял, что это будет не просто дежурство, – вероятно, он проведет эту ночь возле носового изваяния. Я по привитой с детства привычке прикинул, не получится ли подслушать их разговор.
Пер предложил сыграть еще, но я покачал головой.
– Мне надо прогуляться после ужина, – ответил я и ушел, оставив его убирать доску и фишки.
Встав у планшира, я смотрел на пиратский город. На землю и море опускалась ночь. Небо из голубого сделалось темно-синим, потом черным, а Янтарь и остальные так и не вернулись. Пер нашел меня и тоже стал смотреть, как гаснут огни Делипая. Жизнь в городе била ключом: над водой плыли звуки музыки, позже до нас донеслись крики, сопровождавшие уличную драку.
– Наверное, они решили переночевать на берегу, – сказал я Перу, и он кивнул, будто вовсе не переживал за наших спутников.
Мы спустились в каюту Янтарь.
– Вы скучаете по Ивовому Лесу? – вдруг спросил мальчишка.
– Я мало об этом задумываюсь.
Но я скучал. Не столько по дому, сколько по людям и по своей жизни в поместье. Она была прекрасная, но кончилась слишком быстро.
– Я вот скучаю, – тихо проговорил Пер. – Иногда. Было здорово наверняка знать, что будет дальше. Я думал, что перерасту своего отца и меня будут звать Толлестменом Верзилой. А когда он состарится, я стану главным на конюшне вместо него.
– Может, еще и станешь, – сказал я, но он помотал головой.
Какое-то время мальчик молчал. А потом поведал мне длинную и запутанную историю о том, как ему впервые пришлось чистить лошадь, слишком высокую, чтобы он мог дотянуться до ее спины. Я заметил, что он уже может говорить об отце без слез. Когда Пер умолк, я стал смотреть в иллюминатор на звезды над городом. Потом задремал. Проснулся в темноте, лишь неверный свет луны лился снаружи. Пер сопел в две дырки, а у меня сон как ветром сдуло. Не понимая, что меня разбудило, я нашарил сапоги, натянул их и отправился наверх.
На палубе лунный свет и оставшиеся огни Делипая разбавляли ночную тьму до темно-серых тонов. Услышав голоса, я пошел на нос корабля.
– Ты тащишь якорь по дну, – уверенно заявил Клеф.
– Сейчас прилив, а дно тут рыхлое. Я-то при чем, если якорь не держит? – по-мальчишески запальчиво ответил Совершенный.
– Тогда придется разбудить всех, кто еще на борту остался, поднять якорь и бросить снова, чтобы держал.
– Да не стоит. Кажется, он уже зацепился. Должно быть, просто проскользнул немного.
Я стоял, стараясь дышать потише. Глядя на огни Делипая, трудно было понять, движется корабль или стоит на месте. Но когда я посмотрел на Проказницу, сомнения исчезли: расстояние между живыми кораблями явственно сокращалось.
– Ой! Снова скользит, – проговорил Совершенный, как бы извиняясь, но в голосе его слышалось веселье.
Мы подобрались еще чуть ближе к Проказнице. Она, похоже, спала, повесив голову, и ничего не замечала. Требуется ли кораблям, построенным из диводрева, сон?
– Совершенный! – строго сказал Клеф.
– Нет, опять не держит, – заявил корабль, и теперь уже было очевидно, что мы продолжаем приближаться к Проказнице.
– Полундра! – вдруг взревел Клеф и пронзительно дунул в свисток. – Все наверх!
На нижней палубе раздались крики и топот, и тут Совершенный крикнул:
– Проказница! У меня якорь не держит! Лови меня!
Проказница, очнувшись, вскинула голову, глаза ее широко распахнулись. Совершенный умоляюще простер к ней руки, и она, поколебавшись мгновение, потянулась к нему в ответ.
– Осторожно, мой бушприт! – крикнула Проказница, и корабли едва избежали столкновения.
Совершенный схватил ее за руку и вдруг с недюжинной силой подтянул Проказницу к себе. От этого оба корабля стали бешено раскачиваться, с палубы Проказницы донеслись встревоженные крики матросов. Она пыталась оттолкнуть Совершенного, но он обнял ее одной рукой и прижал к себе.
– Тихо, – предупредил он, – или мы безнадежно поссоримся. Мне нужно поговорить с тобой. И мне нужно, чтобы при этом мы касались друг друга.
– Оттолкните его! – кричала Проказница своей команде, изо всех сил упираясь руками в деревянную грудь Совершенного.
Клеф выкрикивал приказы, а с палубы Проказницы кто-то ругал его на чем свет стоит, желая знать, что он за идиот такой. Клеф пытался объяснить им, что происходит, прерываясь на команды матросам.
Совершенный раскатисто захохотал, отчего все крики сразу стихли. Но на Проказницу это не подействовало.
– Уберите его от меня! – рявкнула она, обращаясь к своей команде.
Но Совершенный схватил ее за волосы, заставив запрокинуть голову и обнажить груди. К моему потрясению, он наклонился и поцеловал ее сосок. Проказница закричала и попыталась вонзить ногти ему в лицо, и тогда он еще сильнее дернул ее за волосы, второй рукой ухватив канаты, крепившиеся к бушприту. Она молотила руками, но Совершенный будто и не замечал этого.
– Даже не думайте оттолкнуть меня, – крикнул он матросам Проказницы. – Убирайтесь с бака! Все! Клеф, скажи, чтобы все ушли! И вы, на Проказнице, давайте назад по койкам! Если только Эйсын не на борту – тогда пусть придет ко мне. А если нет, оставьте нас наедине!
Он снова наклонился вперед и попытался поцеловать лицо Проказницы. Она вцепилась ему в волосы и попыталась вырвать их. Совершенный позволил ей запустить пальцы в его шевелюру, а потом сделал так, что его волосы снова стали резным деревом.
– Думаешь, эта деревяшка чувствует боль? – усмехнулся Совершенный. – Только если мне самому это угодно. Но что чувствуешь ты, когда я целую тебя? Помнишь ли ты ярость Альтии, когда Кеннит взял ее силой? Хранишь ли ты эти воспоминания, или они теперь лишь мои, с тех пор как я вобрал в себя ее боль, дав ей исцелиться? Как вобрал прежде и боль Кеннита после того, что творил с ним Игрот. Одни ли человечьи воспоминания остались у тебя? Что ты чувствуешь, деревянная посудина? Или дракон еще таится у тебя внутри? Некогда ты звала себя Молнией. Помнишь? Помнишь ярость королевы-драконицы, которая взмывает в небо, бросая вызов самцам? Кто ты в эту минуту, Проказница? Женщина, отбивающаяся от насильника, или драконья королева, бросающая вызов самцу, чтобы он взял над ней верх?
Она вдруг перестала отбиваться, выражение оскорбленного величия застыло на ее лице. А потом, невзирая на то что Совершенный крепко держал ее за волосы, Проказница резко подалась вперед, и в глазах ее вспыхнула огнем чистейшая ненависть.
– Безумный корабль! – бросила она ему в лицо. – Отверженный! Что за блажь накатила на тебя на этот раз? Собираешься затонуть прямо тут, в гавани Делипая? Ты мне не пара, будь я дракон или человек!
Краем глаза я заметил, что с борта Проказницы спустили шлюпку и четверо матросов принялись быстро грести в сторону пристаней. Должно быть, чтобы предупредить кого-то о происходящем и попросить подмоги. Если Совершенный и заметил их, то не подал виду.
– Уверена? – спросил он, и я ощутил, как при этих словах по кораблю прокатилась перемена.
– Уверена, – с омерзением отозвалась Проказница и отвернулась от него. – Чего ты хочешь от меня? – глухо спросила она.
– Чтобы ты вспомнила, что ты – дракон! Не корабль, не служанка человеков, что заставляют тебя бороздить моря, не бесполое создание, пойманное в женское обличье как в ловушку. Дракон. Как я. – Он говорил это и менялся, снова становясь полудраконом.
Я поймал себя на том, что судорожно скрестил руки на груди и поднял стены. Используя Силу и Дар, пытался стать незаметным, словно маленький зверек, учуявший приближение хищника. Вот темные кудри на затылке изваяния сложились в драконий чешуйчатый гребень, вот шея его удлинилась и сделалась по-змеиному гибкой…
Но удивительнее всего было то, как повела себя Проказница. Лицо ее окаменело, глаза пылали все ярче и суровее. Она даже не дрогнула, не отшатнулась.
А когда преображение Совершенного завершилось, когда бурление магии, которое я ощутил, улеглось, Проказница наконец заговорила:
– С чего ты взял, будто я забыла, что я дракон? Но что с того? Неужели ты хочешь, чтобы я оставила все, что у меня есть, ради несбыточных мечтаний об утраченном навек? И что за жизнь ждет меня, если я тебя послушаю? Хочешь, чтобы я стала безумным кораблем, прикованным к суше, заброшенным и покинутым? – Она окинула взглядом преображенное носовое изваяние Совершенного. – Или притворялась, будто я дракон? Жалкое зрелище!
Он не дрогнул под ее презрительным взглядом.
– Ты можешь стать драконом. Настоящим, каким тебе предназначено было стать.
Молчание. Потом тихом голосом, полным то ли ненависти, то ли жалости, Проказница проронила:
– Ты и впрямь безумен.
– Ошибаешься, я в уме. Отбрось человечьи воспоминания, отбрось память, накопленную за то время, когда ты была кораблем. Ищи глубже, под слоем тех лет, что ты заключена в этой скорлупе, под слоем лет, проведенных в теле морской змеи. Можешь ли ты нащупать там память о том, как была драконом? Можешь или нет?
Я вроде бы снова ощутил бурление магии. Возможно, она текла от корабля к кораблю, от Совершенного к Проказнице. Обрывки их воспоминаний доносились до меня, словно запах незнакомого блюда. Вот крылья несут меня над лесом; ветер наполняет мои паруса, форштевень рассекает волны. Я лечу над густым пологом леса, тварям живым не спрятаться от меня: глаза мои видят малейшее движение и я чувствую тепло, исходящее от живой плоти – плоти, что может насытить меня. Скольжу по воде, холодной и глубокой, но ниже, под килем, я чувствую биение иной жизни – созданий, покрытых чешуей, подобно мне в былые времена, и свободных, подобно мне в былые времена. Я поймал себя на том, что весь подался вперед, завороженный миром магии и крыльев. «Держись от нее подальше», – мелькнула мысль, и я подумал: неужели Ночной Волк все еще рыщет во мне и порой предостерегает об опасности? Но я все же встал так, чтобы видеть лицо Проказницы и отчасти – профиль Совершенного. И лица эти были до ужаса человеческими и в то же время не человеческими вовсе…
– Нет, – сказал Совершенный. – Иди еще глубже. Так глубоко, как только можешь. Вот. Вот оно. Вспоминай!
И опять я ощутил порыв магии; Сила и Дар слились, образуя орудие более острое, чем любой меч. Когда-то давно, в битве на острове Олений Рог, вражеский воин ударил меня рукоятью меча. Это не остановило меня: мой боевой топор уже вонзился ему в шею, когда он нанес свой удар. Мне досталось не очень сильно, но в ушах зазвенело, и мир еще какое-то время после этого переливался странными цветами. Я знал, что так было, но никогда не вспоминал эту сцену в подробностях. Однако, когда меня затянуло в омут драконьей памяти, это было словно Неттл погрузила меня в сновидение Силы. Ощущение было таким знакомым, что пробудило старые воспоминания. Меня закружило, словно от удара, и я увидел озеро из жидкого серебра, окаймленное черным, а за ним – луг, поросший черно-серебряными травами, и белоствольные деревья с черной листвой. Я моргнул своими человеческими глазами, чтобы все окрасилось в привычные цвета, но вместо этого мне предстал дракон, зеленый, будто изумруд, и такой же сверкающий.
Он появился над горизонтом, поначалу маленький, но по мере приближения быстро становился все больше и больше и наконец сделался огромным, каких я никогда раньше не видел, больше Тинтальи, больше даже Айсфира. Опустился прямо в озеро, подняв тучу серебряных брызг, окропив черные скалы и песок, и сверкающая жидкость на миг обволокла их. Изогнув длинную шею, дракон, словно лебедь, погрузил ее в Серебро и стал барахтаться и плескаться. Его чешуя, казалось, впитывала жидкость, и сияние ее делалось почти нестерпимым. Очистившись, дракон опустил морду к поверхности и стал пить.
Зверь пил и пил, а напившись, выбрался из озера и устроился на отдых на берегу. И пока он выходил, мне удалось на один долгий миг заглянуть ему в глаза. Я увидел там долгие годы жизни. Мудрость. И величие, подобного которому никогда не видел в глазах людей. На одно уничижительное мгновение я проникся мыслью, что создание передо мной много лучше меня, много лучше, чем я когда-нибудь способен стать…
– Господин? Принц Фитц Чивэл?
Я неохотно очнулся от грезы. Меня разбудил Пер, он дергал меня за рукав, глаза его в темноте были вытаращены, зрачки расширены.
– Что такое, парень?
Мне хотелось, чтобы он ушел. Мечтал снова погрузиться в тот мир, узнать того дракона и стать лучшим из всех благодаря тому, что знаю его.
– Я подумал, надо вам сказать. Сюда плывет наша лодка, идет очень быстро. Там капитаны Альтия и Брэшен и леди Янтарь и Спарк. И еще люди с другого корабля.
– Спасибо, дружок.
Я отвернулся от него и попытался снова найти лазейку в тот удивительный мир. Но то ли она закрылась, то ли я забыл дорогу к ней. Между кораблями продолжала струиться магия, но у меня больше не получалось войти в этот поток и разделить их мысли. Я видел лишь два носовых изваяния. Бушприты мешали им, однако они обнялись крепко, словно любовники после долгой разлуки. Проказница прильнула щекой к чешуйчатой груди Совершенного и смотрела в пустоту широко распахнутыми глазами. Изящные девичьи руки покоились на его плечах. Ни враждебности, ни сомнений не осталось в ее лице. По драконьей морде Совершенного нельзя было сказать, что он чувствует, но прямо у меня на глазах черты его стали меняться. Это было похоже на то, как по весне тает лед на реке, когда вода подтачивает его. Медленно, плавно, его черты снова сделались человеческими. Нежность отражалась в них, когда он заключил в объятия Альтию. Нет, это Проказницу он обнимал так ласково. И на меня вдруг нахлынуло ощущение, будто я обнимаю Молли, будто в кои-то веки все хорошо, спокойно и я любим. А потом чувство ужасной потери и неутолимого желания всколыхнулось во мне.
Я стоял, завороженный зрелищем, когда голос Брэшена над ухом вырвал меня из забытья.
– Что случилось? – резко спросил он. – Как Совершенный очутился здесь?
– Якорь не держал, кэп, – официальным тоном доложил Клеф.
– Дело не в приливе и не в том, что якорь плохо держал, – проговорила Альтия. – Совершенный сделал это нарочно. – По ее тону было ясно, что ничего хорошего она от корабля не ждет.
Брэшен и Альтия стояли так, чтобы носовое изваяние точно не могло до них дотянуться, и молча наблюдали. И тут Янтарь, стряхнув с себя руки Спарк и Ланта, удерживавшие ее, прошла мимо них на бак. Словно она тоже была кораблем, который не могли удержать никакие якоря.
– Янтарь, нет! Прошу тебя, – взмолилась Альтия, но та не замедлила шага.
Она остановилась возле изваяния и стала ждать.
Проказница подняла голову, чуть отстранившись от Совершенного, и глубоко вздохнула.
– Кем мы были… Кем могли бы стать… Теперь об этом и мечтать нечего. Юные драконы, вышедшие из коконов возле Трехога, возможно, еще станут такими однажды, век спустя. Но не мы. Нам такими уже не бывать.
– Ты ошибаешься. – В голосе Совершенного слышался рокот стихий. – Янтарь может достать для нас Серебро. И я верю, что если мы выпьем Серебра, то сможем собрать достаточно частичек своей былой сущности, чтобы стать такими, какими мы должны быть.
Корабли разомкнули объятия и чуть разошлись, чтобы обратить взгляды на Янтарь.
– Я не могу поручиться, что так и будет, – сказала та. – И не могу обещать того, в чем не уверена. Я обещаю вам лишь сделать все, что в моих силах, чтобы добыть для вас Серебро. Но хватит ли этого, чтобы вы могли превратиться в драконов? Не знаю.
– И? – резко спросила Проказница.
– Что «и»? – растерялась Янтарь.
Лицо Проказницы вновь сделалось более человеческим.
– И о чем ты попросишь меня взамен? Торговцы сделали меня такой, какова я есть. Их память и кровь пропитали меня насквозь. Если имеешь дело с людьми, за все приходится платить. Чего ты хочешь от меня?
– Ниче… – начала было Янтарь, но ее голос потонул в хохоте Совершенного.
– Эйсын! Я хочу, чтобы Эйсын отправился со мной в мое последнее плавание!
Он снова превратился в моего двойника, и, обмирая от ужаса, я подумал, не так ли я выглядел в ту минуту, когда узнал, что, возможно, еще могу вернуть свое дитя.
Когда Совершенный снова заговорил, это прозвучало абсолютно по-человечески:
– Верни мне того, кто принадлежит мне. И Парагона Кеннитссона тоже отдай! Когда Кеннит был еще мальчишкой у меня на борту, он столько раз обещал его мне! Говорил, вот родится у него сын и он назовет его в мою честь, Парагоном, что значит «Совершенный»! Я столько всего перенес ради его семьи, столько боли вытерпел! Без меня Парагон никогда бы на свет не родился! Я хочу, чтобы он был при мне. Пусть увидит меня и узнает меня как свой семейный корабль. А потом я превращусь в драконов и покину его навсегда.
– Навсегда… – Беспредельная тоска послышалась в едва слышном вздохе Альтии, и я понял, что до этой минуты она еще надеялась, что Совершенный передумает или, может быть, не вполне забудет о ней и Брэшене после превращения.
– Совершенный! – послышался крик с палубы Проказницы.
Голос был глубокий, мужской, и в нем звучала искренняя радость встречи. Он принадлежал улыбчивому молодому человеку с густой гривой черных волос. Кожу его покрывал густой загар цвета красного дерева, рубаха чуть не лопалась на мускулистых плечах. Любой, кто хоть раз видел Альтию и Брэшена, сразу понял бы, что это их сын. Он высоко держал фонарь и явно не догадывался, что происходит. На семейный корабль Эйсын смотрел с беззаботной радостью.
– Треллвестрит! – окликнул его кто-то с палубы, но Эйсын уже поставил фонарь и вскочил на бушприт Проказницы. Легко пробежав по бушприту, он без колебаний прыгнул к Совершенному.
Совершенный тут же отпустил Проказницу и подставил руки, поймав Эйсына, как я ловил и подбрасывал сыновей Дьютифула, когда они были еще маленькими. И, в точности как я тогда, корабль и правда подбросил его в воздух, а потом снова ловко поймал. Эйсын, уже совсем взрослый мужчина, веселился как ребенок. Высвободившись из хватки изваяния, он встал у него на ладонях, подпрыгнул и, сделав сальто, вновь приземлился на руки Совершенного. Нетрудно было догадаться, что они привыкли играть так еще в те времена, когда Эйсын был ребенком, и обоим игра доставляла огромное удовольствие. Нечасто мне доводилось видеть такое доверие между двумя созданиями, будь то люди или еще кто-либо. Совершенный мог бы разорвать Эйсына надвое, но он держал его на вытянутой руке, и они разглядывали друг друга. Эйсын ухмылялся, корабль оставался серьезен.
Я – и, возможно, Совершенный тоже – и не заметил, как матросы бросили концы гребцам в шлюпках, те налегли на весла и потащили Совершенного и Проказницу прочь друг от друга, на безопасное расстояние. Якорные цепи обоих натянулись, корабли закачались. Интересно, знал ли об этом плане Эйсын? Совершенному, возможно, было уже все равно. Он поделился с Проказницей своим замыслом и получил одного из двоих, которых хотел получить. Эйсын смотрел на корабль с беззаветной любовью: неудивительно, что Совершенный скучал по нему.
– Принц Фитц…
– Тихо, – шепнул я Перу.
Я не мог отвести глаз от Альтии и Брэшена. Противоречивые чувства отчетливо читались на их лицах: любовь к сыну, тревога при виде того, как Совершенный держит его в руках, но и радость от их счастливого воссоединения. Эйсын сказал что-то Совершенному, когда тот поймал его, изваяние обернулось через плечо и расхохоталось. Глядя на них, я едва мог поверить, что этот же самый корабль еще совсем недавно и слышать не хотел о трудностях своей команды. Я ожидал, не окликнет ли Альтия или Брэшен сына, не предупредит ли об опасности, но они лишь молча смотрели. «В ком они так уверены – в корабле или в сыне?» – подумалось мне.
Когда Совершенный изогнулся, чтобы поставить Эйсына себе на палубу, тот крикнул:
– Как же я по тебе скучал! Проказница – чудный корабль, но всегда такая серьезная! А кузен Уинтроу – отличный кэп, но кормят у него совсем немудряще. Мама! Отец! Вот вы где! Каким ветром вас занесло в Делипай? Хоть бы голубя вперед выслали, чтобы предупредить, а то я как раз у парусного мастера был, когда за мной прислали! Знали бы мы, встретили бы вас куда лучше!
– Повидать тебя – для нас и так радость, никаких торжественных приемов не надо! – крикнул его отец, когда Эйсын ступил на палубу.
Носовое изваяние так широко улыбалось им всем троим из-за плеча парня, что не верилось, тот ли это корабль.
Янтарь, о которой все забыли, отошла в сторонку. Я тронул ее за рукав, шепнув: «Это я, Фитц», и она, судорожно вздохнув от облегчения, ухватилась за мою руку, словно утопающий за обломки своего корабля в бурном море. Она едва могла дышать от волнения:
– Они все в безопасности? Никто не ранен?
– Все хорошо. Эйсын сейчас с родителями. Рядом стоит Клеф и кое-кто из матросов.
– Мне было так страшно…
Я понял, что она пытается взять себя в руки, и сказал успокаивающе:
– Совершенный вроде бы пришел в себя. Он ведет себя так по-дружески…
– Их двое, Фитц. В нем два дракона. Думаю, это и свело его в свое время с ума, и порой я чувствую его двойственность. Один – мальчишка, весельчак, отчаянно нуждающийся в любви и внимании. От другого можно ждать чего угодно.
– Думаю, этой ночью я повидал обоих.
– Тогда нам всем повезло, что при виде Эйсына в нем проснулась добродушная часть души. Даже думать не хочу, что разъяренный живой корабль может сотворить с себе подобным.
– А что, между ними случаются битвы? Живой корабль можно убить?
– Живой корабль можно сжечь. Можно повредить его носовое изваяние, как это сделали однажды с Совершенным. – Янтарь в задумчивости чуть склонила голову набок. – Никогда не слышала, чтобы живые корабли дрались. Бывает, они завидуют, ревнуют, соперничают. Бранятся. Но до потасовок дело никогда не доходило.
Только тут я заметил, что рядом стоит Пер и внимательно нас слушает. В тени за его спиной ждала Спарк, держась поближе к Ланту.
– Не спуститься ли нам в каюту? – предложил я. – Мне не терпится узнать, как все прошло в городе.
– Да, с радостью, – согласилась Янтарь.
Мы двинулись к трапу, и она еще больше навалилась на мою руку. Но мы так и не успели дойти до каюты: нас догнал Клеф.
– Капитаны желают видеть вас всех у себя. Будьте любезны, – добавил он. Но это была не просьба.
– Хорошо. Уже идем, – ответил я.
Клеф кивнул и растворился в темноте. Над гаванью сгустилась ночь. На мачтах кораблей, стоящих на якоре вокруг нас, зажглись фонари, и еще больше огней горело в окнах Делипая, однако они казались лишь малыми искорками под пологом усыпанного звездами неба. Я поднял глаза, и мне вдруг до дрожи захотелось очутиться на твердой земле, в лесу, догнать жертву, убить ее и съесть. Я так соскучился по простой жизни, радующей душу.

Глава 17
Плевок змеи

Мои король и королева, достопочтенная леди Кетриккен. 
Я достигла цели моего путешествия и уже несколько раз была удостоена приема короля Рэйна и королевы Малты, правителей державы драконьих торговцев. На этих встречах также присутствовала торговец Хупрус, мать короля Рэйна, представитель торговцев Дождевых чащоб. Последнее было для меня неожиданностью. 
Двое магов-целителей, прибывшие со мной, смогли помочь местным жителям избавиться от небольших недугов. Более серьезных попыток они не делали, следуя моему предостережению, поскольку оба утверждают, что влияние Силы здесь весьма велико и их разум может разметать этим потоком. Кроме того, оказав значительную помощь, нам следовало бы попросить столь же серьезных услуг взамен, а я боюсь, что большой помощи от Кельсингры ожидать не приходится. 
Король и королева признают, что драконы мало прислушиваются к ним, и они не могут повелеть драконам прекратить охотиться на наш скот. По правде говоря, правители драконьих торговцев имеют мало власти и над собственным народом, и все серьезные решения принимаются на общем сходе. Я пока плохо понимаю, как нам быть в подобных обстоятельствах. Янни Хупрус также может ручаться лишь за собственное семейство, утверждая, что любые договоренности между нашими державами – скажем, если мы обязуемся лечить жителей Дождевых чащоб в обмен на их товары – должны быть одобрены большинством голосов на Совете торговцев. 
Я помню ваш совет при первой же встрече проявить большую щедрость, однако, по моему мнению, раздавая направо и налево то, чего так страстно желают здешние жители, мы лишимся козырей в переговорах. 
Целители, которых вы послали со мной, говорят, что лучше было бы создать лечебницу для жителей чащоб на наших землях, где течением Силы легче управлять. Здесь же поток ее столь сокрушителен, что я вынуждена пользоваться голубиной почтой, чтобы доставить вам этот доклад. 
Через три дня мы сядем на корабль и направимся домой. 
С величайшим почтением, 
леди Розмари 

Мы побоялись надолго задерживаться в Сивелсби. В ту кровавую ночь нас видело много людей, и Двалия боялась, что кто-то из них сможет нас опознать. Снова и снова допытывалась она у Виндлайера, как много запомнил Керф и что он сможет рассказать.
– Он не забудет, – скулил Виндлайер в ответ. – Я не успел сказать ему, чтоб забыл. Ты велела бежать. У него теперь мысли путаются, но помнить он помнит. И расскажет им. Если они сделают ему достаточно больно. – Он покачал своей тупой башкой. – Люди всегда начинают говорить, если сделать им очень больно. Ты мне это как-то показала.
– А ты заскулил и обоссался, как дворняга от хорошего пинка, – мстительно отвечала Двалия.
Поэтому она не стала приказывать Виндлайеру заколдовать людей в гостинице или на постоялом дворе, чтобы дали нам комнату, и ту ночь мы провели под мостом, подальше от любопытных глаз. Как только над горизонтом появилось первое рассветное зарево, Двалия загнала нас в ледяную реку, чтобы мы попытались хоть отчасти отстирать кровь с одежды. Мы недолго оставались в одиночестве. Вскоре из города потянулись мужчины и женщины с корзинами грязного белья и одежды. Прачки, как оказалось, давно поделили между собой этот каменистый берег, у каждой тут было свое место. Они расставляли козлы для сушки и сердито смотрели на нас с берега.
Двалия повела всю компанию обратно в город. Думаю, только на многолюдных улицах она чувствовала себя как рыба в воде. Я бы на ее месте поискала какой-нибудь лесок, чтобы спрятаться и переждать, пока о нас забудут.
Но она прошипела Виндлайеру:
– Сделай нас неприметными. Сделай так, чтобы у меня было лицо как лицо, пусть никто не видит на нем никаких повреждений.
Я чувствовала, что он постарался выполнить этот приказ. Я чувствовала, как плещет вокруг его магия. Не думаю, что у него хорошо получалось, но в портовом городе всегда полно оборванцев, и мы не сильно бросались в глаза. Мы обходили десятой дорогой красивую гостиницу и многолюдную улицу, где умерла торговец Акриэль. Двалия увела нас в убогие закоулки у порта, где деревянные вывески гостиниц и постоялых дворов были серыми от непогоды и щелястыми, где в сточных канавах текла зеленая и вонючая жижа.
Мы с Двалией прятались в переулке или сидели у обочины, протянув руки для подаяния. Виндлайер медленно бродил туда-сюда по улице, разыскивая легкую добычу. Среди людей попадались такие, кому легче заморочить голову. Он брал у каждого понемногу, пару монет тут, пару там. Люди охотно давали ему деньги, точнее, в их памяти оставалось, что они давали деньги охотно, но не оставалось почему. К вечеру он набрал достаточно, чтобы мы могли поужинать и переночевать на дешевом постоялом дворе.
Эта дыра не шла ни в какое сравнение с гостиницей, куда привела меня торговец Акриэль. Ночевать предлагалось на чердаке над питейным залом. Мы нашли свободное место и улеглись, не раздеваясь. У меня не шло из головы, как не похоже это все на будущее, ускользнувшее от меня вчера. Убедившись, что Двалия и Виндлайер уснули, я позволила себе немного поплакать. Пыталась думать об Ивовом Лесе, о доме и отце, но все это казалось далеким и еще более несбыточным, чем мои видения.
А сны мне в ту ночь снились, они рушились на меня градом. После каждого я просыпалась, сгорая от желания рассказать кому-то увиденное, или записать, или пропеть. Они рвались из меня, как, бывает, подступает к горлу неудержимая тошнота, но я упрямо запихивала их обратно. Двалия обрадовалась бы, если бы узнала о них, а я не собиралась доставлять ей удовольствие. И поэтому никто так и не услышал от меня об упряжке волов, медленно влекущей ребенка по грязной улице, о мудрой королеве, посеявшей серебро и пожавшей золотую пшеницу, о человеке, скачущем по льду к новой земле на огромной красной лошади. Если эти сны предсказывают будущее, Двалия о нем не узнает. Мне было тошно держать их в себе, но я утешалась тем, что хотя бы чем-то насолю Двалии.
На следующий день меня била такая дрожь, что я едва могла идти. Виндлайер тревожился за меня, а Двалия что-то прикидывала в уме.
– Надо убираться из этого городишки и плыть дальше, – сказала она ему. – Пошарь в головах у людей, попробуй найти того, кто направляется в Клеррес. Или бывал там.
Виндлайеру удалось убедить торговца хлебом отдать нам буханку. Двалия взяла половину себе, вторую отдала Виндлайеру. Он уставился на еду голодным глазами, потом неохотно отломил мне половину от своей доли. Получился кусок не больше моего кулака, но мне оставалось лишь грызть что дают.
Виндлайер вполголоса сказал Двалии:
– Мне кажется, она больна.
Двалия взглянула на меня и улыбнулась:
– Больна. И меня это радует. Значит, я хоть в чем-то не промахнулась.
Я не поняла, что она имела в виду. Чем дальше, тем хуже мне становилось. Я свернулась калачиком подальше от Двалии, насколько позволяла цепь, и попыталась поспать. Виндлайер понемножку обирал прохожих. Двалия сидела на земле, как жаба, и смотрела, как течет мимо городская жизнь. Я решила проверить, правда ли мне никто не поможет, как она говорит, и стала звать на помощь. Несколько человек обернулись на крик, но Двалия дернула мою цепь и беззаботно объяснила:
– Недавно в рабстве.
И никто не стал слушать мой лепет о том, что меня похитили. Для них я была всего лишь еще одной рабыней из чужих земель.
Один прохожий остановился и спросил, продаст ли она меня. Глаза у него были жестокие. Двалия ответила, что готова предоставить меня за деньги на сколько-то часов, но навсегда не продаст. Он уставился на меня, раздумывая. От ужаса меня осенило, и я сумела вызвать рвоту, выплеснув струйку желчи на одежду. Прохожий покачал головой и пошел своей дорогой, не желая заразиться от меня.
А недуг все не отпускал меня до конца дня. Было по-летнему тепло, но я ежилась и дрожала от холода. Жаркое солнце не могло согреть меня, только погружало в розовый сумрак под веками, когда меня била лихорадка.
Когда мы улеглись на щелястом полу чердака, меня все еще трясло. Виндлайер подкатился и обнял меня одной рукой. Его запах был мне отвратителен. И дело было не во въевшейся грязи и застарелом поте, меня отталкивал его собственный запах. Волчье чутье велело мне держаться от него подальше. Я попыталась сбросить его руку, но у меня не хватило сил.
– Брат, позволь мне согреть тебя, – прошептал он. – Это была не твоя вина.
– Моя вина? – вырвалось у меня.
Конечно не моя. Все, что происходит, – не моя вина.
– Это я натворил. Я создал прореху, и ты смогла сбежать. Двалия мне потом объяснила все. Я не сделал того, что надо было сделать, хотя понимал, что она бы этого хотела. И это открыло дорогу тебе. И ты пошла по этой дороге, уводя нас все дальше и дальше от истинного Пути. Теперь нам придется терпеть тяготы и лишения, чтобы преодолеть тернии и вернуться на Путь. Как только мы снова выдвинемся в Клеррес, все трудности будут позади.
Я дернула плечом, пытаясь высвободиться, но он только крепче прижал меня к себе. Его запах обволакивал меня со всех сторон, меня мутило при каждом вдохе.
– Запомни этот урок, брат. Прими Путь, и жизнь станет проще. Двалия поведет нас. Знаю, она кажется жестокой. Но она так злится лишь потому, что ты увела нас далеко с Пути. Помоги нам вернуться, и всем нам станет намного легче жить.
Слова звучали совсем не похоже на его обычную речь. Двалия тоже так не выражалась. Возможно, он повторял затверженный давным-давно урок.
С трудом ворочая языком, я выговорила:
– Мой истинный путь ведет домой!
Он похлопал меня по плечу:
– Вот и умница. Верно, истинный Путь ведет тебя к истинному дому. Теперь, когда ты признала это, все станет легче.
Я ненавидела его. Страдая от тошноты, злости и бессилия, я съежилась на полу.

* * *

Утром Двалия отвела нас на другие прибрежные улицы и принялась приставать к прохожим с вопросами, не слышно ли чего о корабле, направляющемся в Клеррес. Большинство пожимали плечами, другие и вовсе не обращали на нее внимания. Я сидела, обхватив себя руками, и мучилась, а Виндлайер, отойдя подальше от нас, бродил туда-сюда по улице и просил на пропитание. Он тщательно выбирал, к кому прицепиться, и я чувствовала, что эти люди не могли сопротивляться, когда он вторгался в их мысли. Они весьма неохотно лезли в кошельки, и удивление было на их лицах, когда они уходили. Богатых прохожих на этих улицах было мало. Я подозревала, что Виндлайер жалеет бедняков и не обирает их слишком сильно, хотя Двалия ругает его за это.
Настал день, когда выклянченных им денег не хватило на ночлег. Я думала, что хуже мне уже не будет, но, когда с приходом ночи похолодало, меня стало трясти так, что зубы застучали.
Обычно Двалия не обращала особого внимания на то, как мне худо, но той ночью она, наверное, испугалась, что я могу умереть. Нет, она не попыталась помочь или утешить меня, зато выплеснула гнев на Виндлайера.
– Да что с тобой творится? – обрушилась на него Двалия, когда улицы опустели и она смогла отчитать его без посторонних ушей. – Ты же был такой сильный, а теперь от тебя никакого толка. Ты управлял отрядом наемников, одновременно скрывая их от чужих глаз, а теперь едва способен вытянуть пару грошей из кошелька крестьянина.
И тогда впервые за много дней я расслышала в его голосе нотку неповиновения.
– Я голоден, я устал, я далеко от дома. И ужасно расстроен из-за всего того, что повидал. Я правда очень стараюсь. Но мне нужно…
– Нет! – злобно перебила она. – Тебе не нужно. Ты хочешь. И я знаю, чего ты хочешь. Думаешь, я не замечала, какое удовольствие она тебе доставляет? Да у тебя глаза закатываются и слюнки текут! Нет. Осталось всего чуть-чуть, и надо поберечь это на самый крайний случай. А потом тебе больше ее не достанется, Виндлайер. Никогда не достанется, потому что с тех пор, как мальчик-раб о девяти пальцах освободил змею, мы не можем пополнить запасы.
Ее слова отдались во мне странным звенящим эхом, словно воспоминание о том, чего со мной никогда не было. Мальчик-раб о девяти пальцах… Я почти воочию видела его, темноволосого, щуплого, сильного лишь духом. Сильного духом, чтобы поступать правильно.
– Змея в каменной чаше, – пробормотала я себе под нос.
Это был не сон о змее в чаше, нет.
– Что ты сказала? – вскинулась Двалия.
– Меня опять тошнит, – сказала я то, что постоянно твердила последние несколько дней.
Я закрыла глаза и отвернулась. Но стоило мне сомкнуть веки, как голову мою наполнили видения. Вот мальчик-раб подходит к углублению в скале, заполненному водой. Вот пытается расшатать прутья решетки, преграждающей ему путь. После долгих трудов ему это удается, и он выпускает из пещеры искалеченную змею. Она выползает и погружается в воду – да, в волны прилива. Почему я так отчетливо помню то, чего никогда не видела? И все же я вижу, как волны плещут, дотягиваются до бассейна, принося свежую воду, но не удаляя скопившихся в нем нечистот. Потом мальчик и змея растворились в белом сиянии. Новых видений не последовало.
Я открыла глаза. Только-только светало. Мы спали на улице, но меня больше не бил озноб. Все тело ныло, как бывает после ночевки на твердой земле или долгой болезни. Я медленно села – точнее, попыталась. Оказалось, Двалия лежала на моей цепи. Я схватилась за цепь двумя руками и дернула на себя. Двалия открыла глаза и свирепо уставилась на меня. Я зарычала в ответ.
Она хмыкнула в нос, показывая, что не боится. Ничего, в следующий раз, когда Двалия уснет, я снова заставлю ее меня бояться. Я любовно оглядела страшенный укус на ее щеке и поспешно опустила глаза, чтобы она не прочла в них, что я задумала.
Двалия поднялась на ноги и пнула Виндлайера:
– Вставай! Пора в путь. Пока никто не задумался, чего это он вчера отдал половину своих денег попрошайке.
Я присела на корточки и помочилась в сточную канаву. И когда только успела забыть о скромности и приличиях? Мама не узнала бы меня сейчас – со спутанными в колтуны волосами, серой от пыли кожей и черной каймой под ногтями. Аккуратный наряд, который дала мне Акриэль, быстро износился от жизни на улице. При мысли о ней мои глаза наполнились слезами. Я вытерла их рукой, понимая, что заодно размазываю грязь по щекам. А потом взглянула на свои руки и увидела, что к ним пристали клочья облезшей кожи. Я отряхнула ладони и подняла голову. Двалия с довольным видом усмехалась, глядя на меня.
– Как она ни уворачивается, Путь сам ее находит, – сообщила она Виндлайеру, который таращился на меня, разинув рот.
Она дернула за цепь и потащила меня куда-то. Я ковыляла за ней по улице, руки чесались. А стоило мне почесаться, с них слезала кожа. Но я не обгорела на солнце. Кожа отшелушивалась тонким, как кисея, слоем, а под ним мои руки были не розовые, а еще бледнее, чем прежде. Белые как мел.
На набережной нам пришлось уворачиваться от тачек, повозок и носильщиков с тюками на плечах. Двалия вывела нас к ряду уличных прилавков. От запаха еды желудок у меня так и подпрыгнул, горло перехватило. Я не чувствовала голода несколько дней, но теперь он принялся донимать меня так безжалостно, что голова закружилась и меня стала бить дрожь.
Двалия замедлила шаг. Может, она тоже проголодалась и у нее есть немного денег на еду? Но нет, она заставила меня присоединиться к растущей толпе перед телегой, на которой стоял высокий и широкоплечий человек. На нем была высокая шляпа, раскрашенная разноцветными полосками, и плащ. Стоячий воротник плаща, тоже в полоску, был высотой аж ему до ушей. Я впервые в жизни видела такой наряд. За спиной у него был комод со множеством ящичков, каждый ящичек – своего цвета, на каждом вырезан свой символ. К деревянной раме над головой у человека были привязаны маленькие колокольчики и цветные платки. С моря дул ветер, колокольчики неумолчно звенели, платки развевались. Даже в гриву крупной серой лошади, терпеливо стоявшей у него за спиной, были вплетены ленты и шнурки с бубенчиками. Никогда не видела ничего подобного!
На какое-то время я даже забыла о голоде. Что за удивительные вещи может продавать такой купец? Похоже, все вокруг гадали о том же. Человек на телеге заговорил на незнакомом языке, потом вдруг перешел на всеобщий:
– Неслыханное сокровище, что наставит вас на удачный путь! Нарочно для вас привез из далеких краев! Неужели вам жалко серебра за то, чтоб узнать такое? Глупцы! Где еще на этом рынке вы сможете купить мудрый совет и везение за серебряную монету? Жениться или не жениться? Понесет ли ваша жена? Вершки иль корешки сажать по весне? Подходите, подходите, нечего удивляться. Приложите серебряную монету себе ко лбу, дайте ее мне и скажите, что хотите знать. Монета подскажет мне, какой ящик открыть! Подходите, подходите! Кто хочет попробовать? Кто первый?
Двалия глухо зарычала, будто кошка. Я обернулась на Виндлайера: глаза его полезли на лоб. Многозначительно глянув на меня, он прошептал:
– Он изображает малых пророков Клерреса, тех, кого Четверо посылают в мир. То, что он делает… Так нельзя! Он мошенник!
Двое зевак обернулись и подозрительно уставились на него. Виндлайер потупился и умолк. Человек на телеге тем временем болтал без умолку на двух языках, и вдруг какая-то женщина из толпы помахала над головой монеткой. Он кивнул ей, и она прижала монету ко лбу, а потом протянула ему. Человек улыбнулся, взял монету и приложил к собственному лбу. Он спросил женщину о чем-то, она ответила.
Поскольку многие в толпе этого языка не понимали, он пояснил для них:
– Ее мать и сестра живут далеко. Она хочет знать, обрадуются ли они, если она навестит их.
Он вновь прижал монету ко лбу, потом отнял. Рука его принялась выписывать петли и зигзаги. Выглядело это так, будто монета и впрямь подвела его руку к одному из ящичков. Человек открыл ящичек и достал оттуда орех. Я обомлела. Орех был золотой или выкрашен золотой краской. Человек вдруг ударил орехом себе по лбу, словно хотел кокнуть его, как яйцо, и протянул женщине. Она, поколебавшись, взяла его и раскрыла: скорлупа распалась в ее ладони на две половинки, будто разрезанная ножом. Внутри оказалась узкая полоска бумаги – белая в середине, по краям желтая, синяя, красная и зеленая. Женщина уставилась на бумагу, а потом протянула ее обратно человеку в телеге и что-то сказала.
– Прочти! Прочти! – эхом повторили зрители ее просьбу.
Он взял записку из рук женщины. У него были изящные кисти рук, и он устроил целое представление, когда разворачивал скрученную в трубочку полоску бумаги и вчитывался в слова, мелко написанные на ней. Он замер, вглядываясь в записку, и толпа завороженно подалась вперед.
– Ах, прекрасные вести, воистину прекрасные! – провозгласил он. – Ты спрашивала, стоит ли тебе отправляться в путь, и вот тебе ответ. «Ступай по дороге, залитой солнцем, и радуйся. Щедрый стол и чистая постель ждут тебя в конце пути. Твой приход наполнит дом ликованием». Ну вот, беги скорее, собирай вещи – и в путь. Кто следующий? Кто еще желает узнать, что за судьба его ждет? Разве это не стоит монетки?
Какой-то юноша помахал монеткой, торговец взял ее и опять устроил представление не хуже кукольного, вручая ему предсказание в золотом орехе. Юноша узнал, что его брачное предложение будет принято, и отошел от телеги, радостно ухмыляясь. Теперь уже многие в толпе принялись размахивать монетками, некоторые аж подпрыгивали от нетерпения. Двалия, прищурившись, словно кошка у мышиной норки, наблюдала, как торговец берет деньги и раздает предсказания. Не все орехи сулили удачу. Один человек спросил насчет урожая и получил совет поберечь деньги и не покупать то, что задумал. Он опешил, а потом крикнул зрителям:
– Я пришел на рынок купить лошадь, чтобы пахать на ней землю, но теперь обожду!
Супруги, лелеявшие надежду, что у них будет ребенок; мужчина, раздумывавший, продавать ли ему землю; женщина, которая хотела знать, поправится ли ее отец от раны… Раз или два торговец брал монету, прижимал ко лбу, потом неуверенно помахивал ей.
– Она не хочет вести мою руку, – говорил он. – Мне нужен кусочек серебра побольше, чтобы найти ответ на твой вопрос.
И к моему изумлению, люди давали ему монеты покрупнее. Как будто, ступив на тропу, не могли уже свернуть с нее. Некоторые читали предсказания вслух, другие сутулились, стараясь никому не показывать, что написано на их свернутых в трубочку бумажках. Неграмотным торговец читал предсказания сам. Он открывал один ящичек за другим. Толпа все росла. Те, кто уже узнал свою судьбу, оставались из любопытства послушать, что выпадет другим.
Двалия отвела нас подальше, но на краю толпы остановилась и шепнула Виндлайеру:
– Хватай его.
– Его? – переспросил он в полный голос.
Ей явно захотелось ударить Виндлайера, но она сдержалась. Видно, не хотела привлекать внимание.
– Да, его. Того, кто торгует фальшивыми предсказаниями, – прошипела она сквозь зубы.
– О!
Виндлайер уставился на торговца. Я чувствовала, как от него к человеку на телеге ощупью потянулись щупальца магии. И я знала, что у Виндлайера ничего не получится. Дух этого человека был слишком силен, чтобы его можно было пленить такими слабенькими путами. Я ощущала ауру, которую создает вокруг себя торговец предсказаниями, и, к моему удивлению, аура эта была окрашена магией. Он не пытался тянуть эту магию вовне, как Виндлайер, а кутался в нее, как в свой разноцветный плащ, и, подобно плащу, она притягивала к нему людей, приглашая присмотреться к нему. Я мысленно потянулась к его магическому покрывалу и потыкала легонько. У торговца на миг сделался озадаченный вид. Я отпрянула. Все, что он мог, – притягивать людей. Возможно, он и сам не понимал, что использует для этого магию.
Тут я заметила, что Виндлайер пристально смотрит на меня. Я отвернулась и почесала шею. Я же не собиралась пробовать на ощупь магию торговца. Сама не знаю, как так вышло. И вот теперь Виндлайер почувствовал мою попытку, и это пробудило его старые подозрения.
Торговец предсказаниями размахивал монетой, делая вид, что она притягивает его руку к ящичку с вырезанной на нем птицей. Я притворилась, что всецело поглощена зрелищем.
– Не получается, – признался Виндлайер Двалии. Она еще даже не успела зыркнуть на него, а он уже сморщился, как от боли. – В него не пробраться.
– Так проделай лазейку.
– Не могу, – медленно протянул он.
Двалия молча скрипнула зубами, потом схватила его за грудки и притянула к себе, так близко, будто укусить хотела.
Брызжа ядом, она прошипела:
– Я знаю, чего ты хочешь. Знаю, чего жаждешь. Но послушай меня, ты, бесформенное ничтожество, не человек и не Белый! У меня осталось зелья всего на один раз. На один! Если дать его тебе сейчас, что мы будем делать потом, когда нам вдруг потребуется вся твоя сила? Так что найди лазейку в этого жулика. И поживее, а не то я убью тебя. Все просто: не можешь делать свою работу – значит бесполезен. Я оставлю тебя гнить. – И она оттолкнула его.
По лицу Виндлайера я видела: каждое ее слово причиняло ему боль, разило, будто стрела. Он поверил ей без малейших сомнений. И я тоже. Если сегодня он не сделает, что она велела, Двалия убьет его. Я не задавалась вопросом, как и когда она это сделает. Мне хватало знать, что она убьет его.
И тогда я останусь с ней вдвоем. Эта мысль обрушилась на меня, словно удар топора.
Плечи Виндлайера часто-часто поднимались и опадали: он задыхался от ужаса. Не раздумывая, я взяла его за руку.
– Постарайся, – умоляюще сказала я. Он взглянул на меня вытаращенными глазами и снова отвел взгляд. – Постарайся, брат мой, – добавила я ласковее.
Я не могла, просто не могла заставить себя посмотреть на Двалию. Что она сейчас делает? Улыбается, любуясь нашим страхом? Радуется тому, что заставила нас объединиться? Не знаю и знать не хочу.
Пухлая лапка Виндлайера сжала мою руку. Его ладонь была теплая и влажная, и казалось, что моя рука очутилась в чьей-то пасти, мне хотелось отдернуть ее, но я терпела. Не время сеять в нем сомнения. Виндлайер судорожно вздохнул, и я почувствовала, как он взял себя в руки. Вот он собрал воедино всю свою магию – и в этот миг я поняла: чтобы там ни говорила Двалия, это магия Видящих. А потом ощутила, как он подул магией в сторону торговца.
Сколько раз я видела, как мой отец и сестра используют эту магию… Они оттачивали ее, превращая в острейшее орудие, какое только можно вообразить, и направляли точно на того человека, который был им нужен. Виндлайер же то вытягивал губы трубочкой, то вновь поджимал их, словно набрал в рот воды и хотел обрызгать ею торговца. Да как ему вообще удавалось удерживать в узде герцога Эллика и его людей при помощи такой слюнявой магии? Возможно, тогда он был сильнее. Возможно, он был так силен, что ему не было нужды учиться обращаться с магией. Наверное, это все равно что давить муравья кирпичом – или пальцем.
Магия медленно, вязко двинулась в сторону торговца. Вот она добралась до него – и окатила с головы до ног. Но тот был так полон самодовольства, так блистателен в своем стремлении торговать, что ему это было как с гуся вода. Магия нахлынула на него и откатилась: я почувствовала, как моя рука утонула в руке Виндлайера. И как пошатнулась его вера в свои силы. Отчаяние брало верх над ним, и от этого магия делалась вялой, он не мог толком направить ее.
– Ты справишься, – шепнула я, от всей души желая, чтобы уверенность вернулась к нему, и он попробовал снова.
Однажды я упала с дерева, разбила локоть и прибежала к маме, не замечая, что у меня кровит не столько локоть, сколько нос. Так было и с магией: я не замечала, что нечто важное исходит из меня и течет сквозь Виндлайера, пока не увидела, что из этого вышло. Виндлайер, собрав остатки своей магии, катил их на торговца, будто огромный камень, неуклюже кувыркавшийся с горы. А потом другая магия стала направлять его. И по тому, как эта другая магия была так похожа на то, что делали мой отец и сестра, я поняла, что она принадлежит мне. И тогда «камень» Виндлайера превратился из неуклюжего валуна в метко нацеленный снаряд.
Ком магии ударил в торговца, который весело болтал с покупателями, и глаза его широко распахнулись: он забыл, что хотел сказать. Я почувствовала, как Виндлайер стал отдавать ему приказы.
Ты будешь делать то, что пожелает Двалия. 
При упоминании имени Двалии он послал торговцу ее образ и общее впечатление: важная особа, мудрая госпожа, которой надо подчиняться. Которую следует бояться. Взгляд торговца обвел толпу и нашел Двалию. Шарлатан уставился на нее с трепетом.
Она кивнула ему и тихо сказала Виндлайеру:
– Я знала, что ты сможешь. Если как следует постараешься.
Виндлайер выпустил мою руку и в ужасе зажал себе рот, не в силах поверить в то, что совершил. Торговец же продолжал дурить народ, продавая золотые орехи с предсказаниями одному желающему за другим, пока все дверцы его комода не оказались открыты. Тогда он объявил, что на сегодня у него предсказания закончились, и покупатели стали расходиться, обсуждая происшедшее. Некоторые все перечитывали выпавшие им записки.
Мы ждали, не сходя с места, пока рассеется толпа. Торговец закрывал свои ящички, то и дело поглядывая на Двалию, потом медленно слез с телеги. Лошадь покосилась на него и фыркнула, будто спрашивая: «Ну что, поехали?» Но он с озадаченным выражением на лице побрел к нам. Двалия смотрела на него без улыбки. Виндлайер отошел к ней за спину, и я постаралась последовать его примеру, насколько позволяла длина цепи.
– Ты поступил очень плохо, – были первые слова Двалии, обращенные к нему.
Торговец остановился, рот изогнулся, как будто его вот-вот стошнит.
– Ты нечестным путем заполучил предсказательные орехи из Клерреса. Ты знаешь, что это запрещено. Те, кто покупает предсказания в Клерресе, знают, что их надлежит хранить в доме на почетном месте, что их нельзя никому передавать ни просто так, ни за деньги. Но у тебя откуда-то взялись десятки орехов. Меня не обмануло то, как ты постукивал по ним, чтобы скорлупки открылись. Эти орехи уже однажды были вскрыты, и откровения, содержавшиеся в них, были переданы тем, кто отдал немалые деньги, чтобы узнать свою судьбу. Откуда они у тебя? Ты украл их?
– Нет! Нет, я честный купец! – Он явно ужаснулся тому, что его сочли вором. – Я покупаю и продаю. У меня есть знакомец-моряк, он привозит мне необычные товары. Он редко бывает в нашем порту, но, когда его корабль заходит сюда, мой друг привозит мне скорлупки и записки с предсказаниями, чтобы вложить в них. Все знают, что у меня бывает товар, какого нет больше ни у кого, в том числе и предсказания, сочиненные Бледными людьми. Я торгую ими уже много лет! Если это и преступление, то я тут ни при чем! Я только покупаю их и продаю тем, кому надо. Тем, кто знает, что серебряная монетка – невеликая цена за такое знание!
Двалия глянула на Виндлайера. Тот вытаращил глаза, и я почувствовала, как он направил свою магию на купца. Она облепила его, будто мокрая тряпка, но он слегка кивнул Двалии. Та улыбнулась, и рана от моих зубов у нее на щеке изогнулась, сложившись в какую-то жуткую ползучую тварь.
– Ты знаешь, что поступал неправильно, – сказала Двалия. – Отдай мне вырученное серебро, ибо я – посланница Бледных, Белых и Четырех. Отдай мне деньги, которые получил за свой обман, и я попрошу их простить тебя. А еще назови мне имя своего друга и на каком корабле он ходит, чтобы я могла попросить и за него тоже.
Торговец уставился на нее, взвешивая в руке кошель с выручкой. Я сосчитала: в его комоде было сорок восемь ящичков. Значит, в кошельке накопилось сорок восемь серебряных монет, причем несколько из них были крупнее – те, что он выпрашивал у некоторых покупателей, утверждая, что малой монетки недостаточно. Огромные деньги, если, конечно, здесь серебро ценится так же высоко, как в Бакке.
Торговец смерил Двалию взглядом и покачал головой:
– Ты странная нищенка. Сначала обвиняешь меня в краже, потом пытаешься ограбить. Сам не понимаю, чего я с тобой разговариваю. Но я завтра женюсь, а есть старинная примета: если перед свадьбой выплатить долг, то потом никогда не будешь иметь долгов, которые не сможешь выплатить. Так что вот тебе серебро в уплату моего долга.
С этими словами он выудил из кошелька единственную монетку. Взяв ее двумя пальцами, торговец подбросил ее в воздух. Двалия попыталась было поймать, но монетка проскочила у нее между пальцами и упала в грязь. Виндлайер кинулся подобрать, однако Двалия наступила на монету.
Тем временем купец повернулся к нам спиной и пошел к своей повозке.
Не оборачиваясь, он бросил:
– Как тебе только не стыдно! Накормила бы девочку хоть немного. И если у тебя есть сердце, сними с нее эту цепь и подыщи для малышки дом.
Двалия со всей силы пнула Виндлайера, и тот, охнув, повалился на бок.
– Что за корабль? – рявкнула она на них обоих, и я почувствовала болезненный тычок, когда Виндлайер в отчаянии обрушил на купца свою магию.
Тот уже садился на козлы. Не глядя на нас, он произнес:
– «Морская роза».
Он взял вожжи и тряхнул ими. Лошадь безмятежно побрела вперед. Интересно, понял ли он вообще, что назвал нам имя корабля?
Двалия присела подобрать монету, выпрямилась и снова пинком сбила с ног Виндлайера, когда тот попытался подняться.
– Не думай, что этого хватит на все, – предупредила его она и так дернула мою цепь, что я невольно вскрикнула.
И к моему стыду, глаза мои наполнились слезами. Всхлипывая, я ковыляла за Двалией, а Виндлайер тащился за нами, как побитый пес.
Двалия все-таки остановилась купить еды. Нам с Виндлайером достался дешевый черствый хлеб, себе она выбрала аппетитную слойку с мясом и овощами. Внимательно проследив, как торговка отсчитывает сдачу, Двалия спрятала мелочь за пазуху. Ела она на ходу, нам пришлось следовать ее примеру. Мне ужасно хотелось запить черствую краюху, но Двалия прошла мимо общественного колодца, не останавливаясь. Она повела нас обратно к морю. Гавань представляла собой огромную чашу спокойной воды с длинными причалами, которые, словно пальцы, тянулись от берега. Самые большие корабли стояли на якоре в тихих водах, а между ними и берегом, словно юркие водомерки, сновали весельные лодки с грузом и пассажирами. Мы, трое нищих, затесались в толпу грузчиков, возчиков и преуспевающих торговцев, зазывающих друг друга обсудить дела за стаканом вина или чашкой чая.
Мы хромали и ковыляли среди всех этих людей. Одни не замечали нас, будто мы сделались невидимыми, другие ругали за то, что мешаем пройти. Двалия, словно уличная торговка, выкрикивала: «„Морская роза“! Где стоит „Морская роза“? „Морская роза“! Я ищу „Морскую розу“!»
Никто не отвечал ей. Самое лучшее, чего удавалось добиться, – это когда прохожий качал головой, давая понять, что не слышал о таком судне. В конце концов Виндлайер потянул ее за рукав и молча указал на просвет между двумя кораблями. Там, на узкой полоске воды, которую мы могли видеть, стоял корабль, у которого в качестве носового изваяния красовался огромный букет с пламенеющей посередине розой. Это было широкое и длинное судно, самое большое в гавани.
– Может, это она? – робко спросил Виндлайер.
Двалия остановилась как вкопанная и, не обращая внимания на снующих и толкающих нас прохожих, уставилась на корабль. На мачтах, торчавших к небу, не было парусов, корабль сидел в воде не глубоко. На палубе суетились матросы, занятые какими-то морскими хлопотами, смысла которых я не знала. Вот к кораблю приблизилась лодка с гребцами, в нее погрузили большой ящик, следом спустился какой-то человек.
Кто-то с силой налетел на меня и обругал на незнакомом языке. Я притулилась поближе к Виндлайеру, он в свою очередь съежился за спиной Двалии. Она не двигалась с места, будто и не замечала, что мы всем мешаем.
– Надо выяснить, куда она направляется, – негромко проговорила Двалия и, когда лодка отошла от корабля, вдруг припустила едва ли не бегом.
Мне пришлось поспевать за ней. Трудно было понять, где собирается пристать лодка, потому что вид нам то и дело заслоняли корабли у причалов и груды ящиков и тюков. Мы бежали и бежали, то по неровной брусчатке, то по занозистым доскам, мои босые ноги ныли от боли. Я сорвала ноготь на пальце ноги, оттуда пошла кровь. Двалия метнулась наперерез повозке, волоча меня за собой, так что меня обдало горячим дыханием лошадей. Те испуганно дернулись, и возница обругал меня дурными словами.
Наконец мы остановились на широком, добротном причале. Ничто больше не заслоняло чистого неба, по которому носились, пронзительно крича, морские чайки. Ветер трепал мою одежду и волосы. Я провела по ним рукой и поразилась, какие длинные они отросли. Неужели так много времени минуло с тех пор, как отец остриг меня и себя в знак траура по маме? Казалось, прошли считаные дни, а может быть, и годы.
Мы с Виндлайером стояли рядом, а Двалия расхаживала туда-сюда, при каждом шаге дергая мою цепь. Едва лодка причалила, она принялась кричать:
– Ты с «Морской розы»? Ты капитан?
Богато разодетый франт, который не греб, а горделиво восседал на корме, посмотрел на нее с отвращением. Его рот искривился, словно уже издалека учуял наш запах. Капитан встал в лодке, благо качка ему была нипочем, а матросы тем временем выбрались на причал и принялись сноровисто швартовать лодку. Лебедка покачивалась над водой. Проследив, как ящик выгрузили на причал, капитан взобрался по веревочной лестнице сам. На настойчивые вопросы Двалии он обращал не больше внимания, чем на крики чаек. Не удостоив нас и взгляда, он отряхнул ладонями черные брюки и поправил зеленый камзол. По переду камзола шли два ряда серебряных пуговиц, и такие же были на манжетах. Под дорогим камзолом на нем была зеленая рубашка более светлого оттенка, с драгоценными булавками у воротника. Он был хорош собой, красивый и яркий, как сойка. Достав из кармана крошечный горшочек, он открыл его, обмакнул туда палец и смазал им губы. Все это время он смотрел поверх наших голов на суету в порту, будто нас вовсе не существовало.
А вот его матросы вели себя не столь сдержанно. Не нужно было знать их язык, чтобы разобрать удивление и насмешку в их криках. Одна женщина зашла за спину Двалии и стала ее передразнивать – встала в ту же позу, скорчила гримасу и прикинулась полоумной. Моряк постарше укоризненно ткнул ее локтем, полез в карман и протянул Виндлайеру горсть медяков. Виндлайер покосился на Двалию, но та знай себе выкрикивала свои вопросы, и он подставил ладони, чтобы матрос пересыпал туда монетки. На этом капитан и матросы оставили нас и двинулись в город, вразвалочку, как ходят бывалые моряки. Только один остался с несчастным видом сидеть в лодке, – видно, ему велели ее сторожить.
Двалия визгливо обругала их в спину, резко развернулась и ударила Виндлайера по щеке, да так, что несколько монеток вылетели у него из горсти и провалились в щели между досками, прямо в воду. Несмотря на цепь, я сумела поймать две из них и крепко сжала в кулаке. Как-нибудь да сумею купить на них еды. Как-нибудь…
Виндлайер съежился под градом тумаков и пинков Двалии. Он сел на корточки, прикрыл голову руками и только тихо вскрикивал от боли, когда ему доставался очередной удар. Я схватила цепь обеими руками, выдернула ее у Двалии и дважды хлестнула ее наотмашь. Она покачнулась, но не упала в воду, как я надеялась. Я повернулась и бросилась бежать, цепь грохотала по дощатому причалу за мной.
Ясно было, что так будет, но это все равно оказалось больно: кто-то тяжело наступил на цепь, и меня дернуло назад. Я развернулась, приготовившись наброситься на Двалию, но это оказался Виндлайер. Его щеки все еще горели от оплеух, но он все равно сделал, как она сказала. Пыхтя, подоспела Двалия. Он посмотрел на нее со щенячьей преданностью и вручил ей мою цепь.
– Нет! – закричала я, но она схватила цепь и с силой дернула ее туда-сюда, так что из глаз у меня посыпались искры, и я упала на причал.
Двалия, задыхаясь от злобы, дважды пнула меня:
– Вставай!
Она убьет меня. Не сразу. Она будет убивать меня долго, жестоко и унизительно. Я вдруг поняла это с такой же отчетливостью, как понимала, что очередной мой сон – пророческий. Я умру от ее руки, и вместе со мной умрет будущее, которое должно наступить. Я – то будущее, что они хотели уничтожить, пленив Нежданного Сына. Понимание ошеломило меня. Может, это знание таилось в глубине моей души с самого начала, а теперь издевательства Двалии наконец вытащили его наружу? От понимания мне стало дурно. Это не то же самое, что сон: видение вспыхнет перед глазами, словно смотришь на солнце, и погаснет. Это будущее. Я должна найти путь к этому будущему. И я найду или умру, пытаясь его отыскать.
– Вставай! – снова рявкнула Двалия.
Я поднялась на четвереньки, потом выпрямилась и встала, покачиваясь. Двалия зарычала и сунула руку за пазуху. Когда рука снова появилась, она что-то сжимала в кулаке. Виндлайер задрожал мелкой дрожью, не сводя глаз с этого кулака. Двалия зловеще улыбнулась ему. Медленно, дразня его, она разогнула пальцы, и я увидела, что в руке у нее стеклянная трубочка с мутной жидкостью.
Двалия медленно покачала головой, глядя на Виндлайера:
– Ты слаб. Ты так слаб… Но когда лопата сломалась, другой нет, а яму копать надо, приходится чинить негодную лопату. Поэтому я в последний раз напою тебя магией. Я дам тебе последний шанс оправдать свое существование. Но если ты опять подведешь меня, хоть немножечко, я прикончу тебя. Нет, в руки я ее тебе не дам. Запрокинь голову и открой рот.
Никогда не видела, чтобы кто-то подчинялся приказам так быстро. Виндлайер плюхнулся на причал и откинулся назад, зажмурившись и разинув рот до невозможности широко. Из склянки полилась вязкая мутная жижа, желтоватая, но с серебряными струйками. При виде ее меня передернуло от отвращения, и пахла она рвотой. Меня чуть не стошнило, когда жидкость пролилась в рот Виндлайеру и он проглотил ее. А через мгновение до меня докатилась волна его обновленного могущества, словно кто-то бросил камень в омут. Неужели я когда-то думала, что мой отец похож на кипящий котел, из которого валит горячий пар? Виндлайер был не котел, а настоящий взрыв огненной мощи. Я съежилась телом и разумом, постаралась стать маленькой и крепкой, как орех в скорлупе, чтобы устоять против этого потока.
Веки Виндлайера затрепетали, все тело задрожало от наслаждения. А жижа все текла и текла ему в рот, густая, комковатая, мерзкая. И с каждым его глотком магия все сильнее хлестала меня. Двалия аккуратно влила ему в глотку где-то три четверти склянки, после чего снова закупорила ее.
Я закрыла глаза и попыталась ничего не чувствовать, ничего не слышать, ничего не чуять и не ощущать на вкус, потому что любое ощущение, оставленное без защиты, дало бы ему возможность вломиться в мой разум. На какое-то время я превратилась в ничто. Я не чувствовала и не была, почти не существовала.
Не знаю, сколько времени прошло. Но в конце концов я почувствовала, что его внимание ослабло или переместилось куда-то еще, и осмелилась снова начать воспринимать мир вокруг. Я ощутила запах просмоленных досок и водорослей, услышала пронзительные крики чаек. И голос Двалии, такой же пронзительный:
– Когда капитан вернется, пусть он примет нас за самых что ни на есть благородных и уважаемых людей. Пусть он захочет произвести на нас наилучшее впечатление. Пусть сгорает от желания порадовать меня, заслужить мою похвалу. И все его матросы пусть видят нас такими же. Пусть он примет эти медяки за золотые. Пусть он захочет как можно скорее отправиться в Клеррес и постарается устроить нас на борту со всеми возможными удобствами. Можешь ты это сделать?
Перед глазами у меня плыло, но я разглядела блаженную улыбку Виндлайера.
– Я смогу, – мечтательно пролепетал он. – Я теперь все могу.
«А вдруг и правда все?» – испугалась я, и он ощутил мой страх.
Виндлайер повернулся ко мне, сияя улыбкой так, что смотреть было больно, как на солнце.
– Бра-тик, – произнес он нараспев, очень довольный собой, словно обращался к малышу, спрятавшемуся за шкафом, – я тебя вижу!
Я отпрянула, сделалась меньше, еще меньше, крепко-накрепко захлопывая скорлупу, но он без усилий следовал за мной.
– Думаю, теперь ты не сможешь от меня спрятаться! – ласково поддразнил меня Виндлайер.
А я и правда не могла. Он срывал с меня слой за слоем, узнавая все глубже, раскрывая все мои тайны, отбрасывая мои стены, словно срывал кожицу с волдыря. Вот он понял, как мы с Шун сбежали, вот узнал все о том дне, когда мы с отцом ездили в город, об окровавленной собаке, о моей ссоре с учителем…
Волк-Отец уже давно не говорил со мной, но я вдруг поняла, что он сказал бы теперь. Бежать некуда? Дерись!
Я отбросила свои щиты.
– Нет! – зарычала я. – Это ты теперь от меня не спрячешься.
Вскочила на ноги, однако наше противостояние происходило скорее в головах. Как бы объяснить… Виндлайер подошел слишком близко. Он вломился в меня, а теперь я взяла и обволокла его со всех сторон. Может, я вспомнила, как это делал мой отец? Или сестра? Я заперла Виндлайера в коконе своего разума. От удивления он даже не сопротивлялся. Наверное, ему и в голову не приходило, что такое возможно. Я навалилась на него со всех сторон – и вдруг поняла, что это будет легко, как раздавить яйцо в кулаке. Его скорлупа треснула. Она оказалась совсем хрупкой. Вряд ли ему приходилось защищать свой разум от кого-нибудь.
И я узнала про него все. Это знание пришло ко мне не по частям, оно в один миг стало моим. Когда он родился, у него был череп странной формы, и этого оказалось достаточно, чтобы его отбраковали. Для них он был почти что и не Белый, просто убогий и бесполезный ребенок. Его отдали Двалии вместе еще с несколькими родившимися в тот сезон детьми, тоже недостаточно совершенными.
И, узнав, что было с ним, я узнала все и про Двалию. Потому что она учила его с младенчества.
Когда-то ее уважали, она прислуживала высокопоставленной Белой. Ее хозяйка отправилась в мир творить великие дела. Но та женщина потерпела неудачу и умерла, и Двалия впала в немилость. Ей стали давать самые унизительные поручения, сделали прислугой у повитух и целителей Клерреса. Клеррес зарабатывал тем, что разводил Белых, как скот, и пожинал их провидческие сны, и Двалия надеялась, что ей доверят многообещающего Белого с хорошей родословной. Но ее уже слишком низко ценили для такого. И когда ей вручили пару близнецов-худородков, чтобы она избавилась от них, она выкормила их, используя в качестве кормилицы свинью, потому что рассчитывала, что в их ущербных телах скрывается могучий разум.
Каждый день она напоминала им, что они обязаны ей жизнью. Удачных детей растили и воспитывали другие, ее к ним и близко не подпускали. Поэтому ей только и оставалось вложить все силы в пару изгоев. И она вложила. В памяти Виндлайера сохранились странные диеты, сонные травы, и как ему подолгу не давали спать, и как иногда неделями поили сонным зельем в надежде, что он увидит сон. Но Виндлайер и его сестра Одисса выросли, а никаких выдающихся талантов так и не проявили.
Все это и многое другое, еще более печальное, я узнала за одно мгновение. Виндлайер так и не сумел увидеть для нее ни одного сна, за исключением того единственного, жалкого, который рассказал мне. Одиссе снились сны, однако образы в них были такими бесформенными, что толковать их было невозможно. Но Двалия не знала пощады и продолжала заставлять своих воспитанников видеть для нее сны. Виндлайер знал, что она стала прислуживать Феллоуди в его исследованиях и дознаниях, потому что убирать после этого приходилось ему, Виндлайеру. Но он не знал, почему вдруг Симфэ предложила ей драгоценный эликсир, созданный из телесных жидкостей морской змеи. Говорили, что человек, выпивший этого зелья, видит яркие пророческие сны, а потом умирает в мучениях. Виндлайер подслушал это.
Первый раз ей пришлось приковать его к столу, чтобы напоить зельем. Оно так сильно обожгло его язык и небо, что он по сей день не чувствует вкуса пищи. Но когда боль миновала, пришло сильнейшее удовольствие и он обрел способность выходить за пределы своего разума и заставлять других думать то, что думал сам. Несколько содержавшихся неподалеку пленников повалились на землю в корчах, крича и зажимая себе рот, и Двалия поняла, что они чувствовали боль Виндлайера. И после множества осторожных попыток она выяснила, что он способен внушать другим людям то, что хочет, как бы заталкивая в них мысли. Те, в ком текла кровь Белых, как правило, не поддавались ему. За те годы, что Двалия тайно наставляла его, Виндлайер поверил, что она неуязвима для его магии, и никогда не пытался применить свою силу против нее. Говорить об эликсире ему всегда запрещали. Двалия внушала всем, что это у него такой удивительный дар – находить узенькие тропки-пути, на которых люди верят и подчиняются ему.
Я очень многое узнала, когда наши стены разбились друг о друга. Мое вторжение ошеломило Виндлайера. Я навалилась на него, пока он еще только пытался понять, что с ним случилось. И тогда я перешла в наступление, использовав наследную магию Видящих почти по наитию.
Ты не можешь управлять мной,  сказала я ему, вонзив в него эту мысль так сильно, как только могла. Тебе не сломать мои стены. 
И накрепко захлопнула ворота в свой разум.
Когда я снова ощутила себя собой, то почувствовала, что Двалия пытается привести меня в чувство пинками.
– Вставай, – говорила она с напускной ласковостью. – Пора на борт.
Мир закачался у меня перед глазами. На ней было роскошное платье, глубокий вырез отделан кружевом, на шляпе – удивительные цветы. Она была молода, не старше Шун, и длинные черные локоны блестели от ароматического масла. Глаза редкого оттенка синевы, длинные ресницы… Кожа без единого изъяна. Рядом – опрятный лакей.
А потом я моргнула и снова увидела Двалию с покусанным лицом и в обносках. Виндлайер и есть Виндлайер. Интересно, какой моряки на причале видят меня? Я неохотно встала, голова все еще кружилась. От голода уже тошнило. Я глубоко вздохнула, сдерживая рвоту. Матросы на меня не смотрят, значит я служанка или рабыня, притом непривлекательная. Двалия ловила их косые взгляды с жеманной улыбкой. Капитан «Морской розы» вернулся, и теперь он говорил с ней подобострастно. Он велел прицепить к лебедке доску, наподобие качелей, чтобы Двалия не помяла платья, спускаясь по лестнице. Он лично командовал матросами, когда они опускали ее в шлюпку.
Очутившись в лодке, Двалия обернулась к нам:
– Теперь быстро! Мы едем на наш корабль и в самом скором времени отправляемся в Клеррес!
Я ощупала свою шею. Виндлайер дернул мою цепь.
– Теперь быстро! – ледяным тоном прикрикнул он. Виндлайер больше не улыбался.
Он начал спускаться в лодку. Цепь натянулась и потащила меня навстречу будущему, которого я не могла избежать.

Глава 18
Серебряные корабли и драконы

Признаю, выглядит он странно, однако паренек он, похоже, умный, и я уверен, что он не представляет для меня угрозы. Как Вам только пришло в голову, что его могли подослать враги, чтобы убить меня? В письме, которое было при мальчике, когда он явился, говорится, что многие правители ныне содержат при дворе шута себе на радость и, возможно, мне придется по нраву этот смышленый ловкач. Его выходки в высшей степени забавны, и должен признаться, когда вчера вечером он парой острых слов не оставил и мокрого места от лорда Эттери, я от души веселился, ибо лорд изрядный грубиян. 
Когда мальчишка явился ко двору, одетый в лохмотья, с промокшим свитком, где говорилось, что он предназначен мне в дар, однако имя дарителя разобрать было невозможно, мой брат отнесся к нему с недоверием и даже предлагал убить его. Чейд говорил об этом откровенно в присутствии мальчика, ибо мальчик до той поры не произнес ни слова, и мы оба решили, что он либо нем от рождения, либо скорбен умишком. Однако тут малый подал голос. Он сказал: «Достопочтеннейший король, не делайте ничего непоправимого, пока не поймете, чего Вы после этого уже сделать не сможете». Эта мудрая мысль растопила мое сердце. Прошу Вас, дорогая, заканчивайте поскорее с Вашими делами в Фарроу и возвращайтесь домой, и мы посмеемся над его шутками вместе. Вы увидите, что леди Глейд преувеличила его странности в письме к Вам. Он ужасно тощий, прямо паук, а не ребенок. Уверен, если его откормить, он уже не будет выглядеть таким странным и бесцветным. Скорее всего, леди Глейд затаила на него обиду за то, что он передразнивал ее: показывал, как она ходит вразвалку, с ее-то тучной фигурой. 
Я так скучаю по Вам, моя Дизайер, не могу дождаться Вашего возвращения. Отчего Вам приходится так часто покидать Олений замок, для меня загадка, но Ваше отсутствие очень меня печалит. Мы муж и жена. Так почему же я вынужден спать в холодной постели, пока Вы пропадаете в Фарроу? Вы моя супруга теперь, и Вам не следует утруждать себя правлением родным герцогством. 
Письмо короля Шрюда его второй жене, королеве Дизайер

Это было больше похоже на воссоединение семьи, чем на совет людей, пытающихся предотвратить страшное несчастье. Вспомнив собственную семью, я понял, что одно другому часто не помеха. Адмирал королевы Этты успел подняться на борт, пока все наше внимание было приковано к носовому изваянию. Когда я и мои спутники пришли в капитанскую каюту, Уинтроу Вестрит уже сидел за столом, а Альтия заваривала чай.
Уинтроу Вестрит, первый министр Пиратских островов и гранд-адмирал королевского флота, был как две капли воды похож на Альтию. Можно было подумать, что они брат и сестра, а вовсе не племянник и тетя. Оба отличались высоким ростом, и, как мне показалось, Альтия была старше племянника лет на десять, не больше. Уинтроу приходился старшим братом Малте. Янтарь успела поведать мне мрачную историю о том, как он попал в плен вместе с Проказницей и пират Кеннит взял его к себе в команду. Самое поразительное в ее истории было то, что рабской татуировкой на лице возле носа и отрубленным пальцем Уинтроу был обязан собственному отцу. Зная все это, я никак не ожидал, что адмирал будет прямо-таки источать спокойствие. Удивило меня и то, насколько скромным был его наряд.
Эйсын стремительно и легко сновал по каюте, заново привыкая к знакомой обстановке корабля, на котором прошло его детство. Вот он взял кружку с полки, улыбнулся, поглядев на нее, и поставил на место. Он был таким же высоким, как отец, а глаза и лоб у него были точь-в-точь как у Альтии и Уинтроу, – видно, эти черты он унаследовал от Вестритов. Двигался он с кошачьей грациозностью.
Уинтроу был настроен серьезно. Альтия подала ему кружку рома с лимоном, разбавленного кипятком, и он негромко поблагодарил ее. Я помог Янтарь дойти до стола и сесть и сам сел рядом. Лант встал позади нас. Пер и Спарк выстроились у стены и сдержанно молчали. Налив всем напитки, Альтия тяжело опустилась на стул возле Брэшена и вздохнула.
Поймав взгляд Уинтроу, она сказала:
– Теперь ты понимаешь. Когда я сказала, что наш заход в гавань изменит не только твою, но сотни жизней, думаю, ты не вполне осознал, о чем я говорю. Зато осознал теперь. Ты видел, как изменился Совершенный. Будь готов к тому, что то же самое произойдет с Проказницей.
Он поднял кружку и медленно отпил из нее, собираясь с мыслями. Потом сказал:
– Это то, чего мы не можем изменить. В подобных обстоятельствах лучше принять волю Са и посмотреть, к чему это приведет, чем противиться неизбежному. Итак, Совершенный рассчитывает, что после этого последнего плавания он вернется в Дождевые чащобы и получит достаточно Серебра, чтобы превратиться в двух драконов. – Уинтроу покачал головой, и на лице его промелькнула улыбка. – Хотел бы я на это посмотреть.
– Думаю, ты неизбежно увидишь превращение Проказницы. Если, конечно, Янтарь с Совершенным правы и такое вообще возможно.
– Я в этом почти полностью уверена, – мягко сказала Янтарь. – Вы сами видели, даже та капля Серебра, что я дала ему, позволяет Совершенному менять облик по собственной воле. А если дать ему больше, то он сможет преобразить диводрево, из которого создан, во что пожелает. А желает он стать драконом. Или двумя.
В разговор вступил Клеф, и никому в голову не пришло назвать это неуместным, когда он спросил:
– Но станет ли он настоящим драконом из плоти и крови? Или деревянным?
Над столом повисло молчание, пока мы размышляли над его вопросом.
– Время покажет, – промолвила Янтарь. – Он преобразится из куска диводрева в дракона. Это ведь почти то же самое, что происходит, когда дракон выходит из кокона и пожирает его, делая частью себя.
Эйсын подошел ближе к родителям. Переводя взгляд с отца на мать и обратно, он спросил:
– Это правда? Такое действительно возможно? Это не очередная безумная фантазия Совершенного?
– Это правда, – подтвердил Брэшен.
Взгляд Эйсына подернулся пеленой: юноша задумался о будущем, которое раньше он не мог себе представить. Потом прошептал:
– У него всегда было сердце дракона. Я чувствовал это с самого детства, когда он держал меня в руках и я парил, летел над волнами… – Он говорил все тише и наконец умолк. Потом спросил: – Но хватит ли в нем диводрева на двух драконов? Не получатся ли они слишком маленькими?
Янтарь улыбнулась:
– Этого мы пока не знаем. Но маленькие драконы могут вырасти. Насколько мне известно, драконы растут до самой смерти, а убить дракона очень трудно.
Уинтроу глубоко, раздумчиво вздохнул и перевел взгляд с Янтарь на Брэшена и Альтию.
– Достаточно ли у вас средств? – серьезно спросил он.
Брэшен дернул головой – ни да ни нет.
– Средства у нас есть. Мы не транжирили свою долю от Игротова сокровища. Но одних денег мало, чтобы обеспечить благосостояние и будущее нашего сына. Совершенный – наш единственный дом, торговые перевозки между Дождевыми чащобами и Удачным – единственный заработок. Так что да, нам хватит накопленного, чтобы обеспечить себе хлеб и кров до конца дней своих. Кров! Вот уж о чем никогда не мечтал! Но что мы оставим Эйсыну? Как мы будем жить… это сложнее представить.
Уинтроу слушал и медленно кивал. «Он из тех людей, кто тщательно все обдумывает, прежде чем говорить», – подумалось мне. Потом он открыл рот, желая сказать что-то, но тут снаружи донесся крик:
– Прошу разрешения подняться на борт!
– Не разрешайте! – приказал Уинтроу.
Брэшен в два шага пересек каюту и открыл дверь.
– Не разрешаю! – гаркнул он в темноту снаружи и обернулся к Уинтроу. – Кто это?
Но голос снаружи прокричал:
– Вряд ли вы можете запретить мне подняться на борт корабля, имя которого я ношу!
– Парагон Кеннитссон, – успел ответить Уинтроу Брэшену за время короткого и бездонного молчания, повисшего на корабле, прежде чем Совершенный взревел:
– Добро пожаловать на борт! Парагон! Парагон, сынок!
Альтия сделалась бледной до синевы. Я и сам расслышал в голосе корабля новые нотки, незнакомые тона.
– Са всеблагой! – тихо охнул Уинтроу. – Да он заговорил почти что голосом Кеннита!
Брэшен через плечо обернулся к жене. Лицо его было каменным. Потом он отыскал взглядом Уинтроу.
– Я не хочу, чтобы он говорил с кораблем, – негромко сказал он.
– Я не хочу, чтобы он вообще поднимался на борт, – согласился Уинтроу.
Он решительно направился к двери, и Брэшен посторонился, пропуская его.
– Парагон! – крикнул Уинтроу. – Пора поговорить. По-взрослому.
Тот, кто ответил ему, был не мальчик и даже не юноша, а взрослый мужчина, черноволосый, с орлиным носом и красиво вылепленным ртом. Глаза его были поразительно ярко-голубыми. Наряд был под стать красоте, а в ушах покачивались серьги с крупными изумрудами в обрамлении бриллиантов. Я решил, что он старше Эйсына, но не намного. И мягче. Тяжелый труд превращает мальчика в мужчину. Эйсын мог похвастаться этой крепостью тела. Принц казался рядом с ним балованным домашним котиком. Сын Кеннита улыбнулся, сверкнув белыми зубами.
– К вашим услугам, – приветствовал он Уинтроу с шутовским поклоном и подался вперед, заглядывая в каюту. – Треллвестрит? И ты здесь? Похоже, у вас тут пирушка, а меня не пригласили. Как нелюбезно с твоей стороны, мой юный друг!
Эйсын мягко ответил:
– Это не так, Кеннитссон. Совсем не так.
– Так вы успели познакомиться? – тихо спросила Альтия, но ей никто не ответил.
Уинтроу заговорил тихо и сдержанно:
– Я хочу, чтобы ты покинул корабль. Мы оба знаем, что твоя мать не одобрила бы, чтобы ты явился сюда.
Кеннитссон ухмыльнулся, чуть наклонив голову к плечу:
– И мы оба знаем, что моей матери тут нет.
Уинтроу не улыбнулся в ответ:
– Королеве не обязательно присутствовать лично, чтобы ее воле подчинялись. Особенно ее сын.
– Ах, но это же не королевская воля, а воля моей матушки, уж больно она волнуется за меня. А мне настала пора презреть ее страхи.
– Если и так, ее страхи возникли не на пустом месте, – возразил Уинтроу.
– Тебя не желают видеть на этом корабле, – ровным тоном добавил Брэшен. В голосе его не было злости, но была угроза.
На лице Кеннитссона на миг отразилась растерянность, но тут Совершенный взревел:
– Пусть он пройдет на бак! Пусть подойдет ко мне!
Кеннитссон взял себя в руки, и потрясение на его лице сменилось царственным высокомерием. Уже много лет я не встречал никого, кто бы так живо напомнил мне Регала.
Он заговорил отрывисто, и ярость слышалась в каждом слове:
– Насколько я знаю, этот корабль принадлежал моему отцу, прежде чем стал вашим. И насколько я знаю, даже не имей я наследных прав на этот корабль, мои полномочия принца Пиратских островов превыше твоей капитанской власти. И я иду туда, куда пожелаю.
– На борту этого корабля слово капитана – закон, – сообщил ему Брэшен.
Рев Совершенного ударил нам в лицо, словно порыв урагана:
– Но слово корабля превыше!
Кеннитссон улыбнулся Брэшену, чуть склонив голову набок.
– Кажется, меня хотят видеть, – заявил он и, отвесив элегантный поклон, неторопливо двинулся в сторону бака.
Брэшен рванулся было за ним, но Уинтроу встал в дверях, заступив ему путь:
– Прошу тебя, дай мне поговорить с ним. Он изводится от любопытства насчет Совершенного с восьми лет. – Он обратил взгляд на Альтию. – Любой мальчишка, который в жизни не видел Кеннита и которому с детства рассказывали истории о героических подвигах его отца, был бы очарован этим кораблем. Он не мог устоять.
– Поднимаюсь на борт! – рявкнул кто-то и тут же, не переводя дыхания: – Кеннитссон! Хоть ты и принц, но за неподчинение мне и матери ты у меня попляшешь!
– Соркор, – вздохнул Уинтроу. – Только его тут не хватало.
– Иногда Кеннитссон слушается его, – с надеждой сказал Эйсын.
Янтарь шепнула мне на ухо:
– Быший старпом Кеннита.
– Иногда, – согласился с Эйсыном Уинтроу и пошел встретить Соркора.
Я не разобрал толком, о чем они говорили, но все происходило в спешке; Соркор обвинял, Уинтроу защищался и призывал к благоразумию. Я же тем временем вслушивался в другой разговор. Корабль приветствовал «юного Совершенного» с искренней радостью, молодой человек отвечал ему более сдержанно.
– Как он может? – нарушил Эйсын молчание в каюте. – После того, что Кеннит сделал с тобой, после всего, что вы для него сделали, как он может так весело встречать сына Кеннита?
Под искренним возмущением в его голосе, как мне показалось, таилась ревность. Сердито выпятив подбородок, он вдруг стал куда больше похож на отца.
– Это же Совершенный. Он всегда был способен на то, чего мы и помыслить не могли.
Альтия медленно поднялась из-за стола. Она двигалась скованно, будто резко постарела за эти минуты и суставы у нее стали гнуться хуже.
– Я совсем не такой, как мой отец, – вдруг сказал Брэшен. – И этот парень – не Кеннит.
– Но он так похож на него, – неуверенно возразила Альтия.
– А Эйсын похож на тебя. И на меня. Но он – это он, не ты и не я. Он не в ответе за все то, что мы совершили за свою жизнь. – Голос Брэшена звучал глухо и спокойно. Взвешенно.
– Эйсын… – произнес молодой человек. – Давно меня никто так не звал. Все больше Треллвестрит.
– Я не то чтобы ненавижу его… В смысле Кеннитссона. И я не осуждаю его за грехи его отца. – Мучительно подбирая слова, чтобы выразить свою мысль, Альтия словно и не слышала сына. – Мне кажется, я выше этого. И я не виню его в том, что он сын Кеннита. Хотя и не вижу в нем ничего привлекательного. – Она покосилась на Брэшена и расправила плечи. В голосе ее снова зазвучала решимость: – Но меня беспокоит то, что он может пробудить в Совершенном. В Проказнице сохранилось очень многое от моего отца. И много от моей бабки – ведь Проказница была живым кораблем Вестритов. – Она медленно покачала головой. – Я всегда знала, что Кеннит должен был стать частью Совершенного. Он ведь был Ладлак, а Ладлаки оставались хозяевами Совершенного долгие годы, он помнит много их поколений. И мы оба знаем, что Совершенный забрал у Кеннита память обо всем, чего тот настрадался от Игрота, обо всех унижениях, обидах и надругательствах. Во времена Игрота на его палубу пролилось столько крови… Столько боли, жестокости и страха впиталось в его доски с этой кровью… А потом, когда Кеннит умер, наш корабль вобрал в себя все, чем стал Кеннит с тех пор, как покинул Совершенного. Я думала, Совершенный… стер это. Перерос, как дети перерастают беззаветную любовь к себе и учатся сопереживанию. Я думала… – Она умолкла.
– Все мы храним что-то глубоко внутри, – сказала Янтарь, и я вздрогнул от неожиданности. Она смотрела строго вперед, не на Альтию, но у меня было такое чувство, будто она вмешалась в разговор, не предназначенный для чужих ушей. – Мы думаем, что справились с этим. А потом оно берет и прорывается на поверхность.
Ее рука лежала на моей манжете, и я ощущал ее дрожь.
– Ладно, что сделано, то сделано, – резко сказала Альтия. – Пора посмотреть правде в лицо.
Она взяла Брэшена за руку, и они переглянулись, словно два боевых товарища, готовые встретить врага и прикрыть друг другу спину. Медленно вышли на палубу, и Клеф с Эйсыном пристроились за ними, словно в торжественной процессии.
– Веди меня, – велела Янтарь.
И мы пошли следом, а за нами – Лант, Спарк и Пер. Немногие матросы, решившие, несмотря ни на что, остаться на корабле, молча двинулись за нами.
На мачтах и форштевнях кораблей в гавани висели фонари, к тому же всходила луна. В этом неровном свете лица казались укрытыми сумрачной пеленой. Но лунный свет падал на лицо Совершенного, и оно сияло любовью. Мы словно подошли к театру кукольника в разгар представления. Носовое изваяние изогнулось, чтобы видеть Кеннитссона, стоящего на полубаке, я видел профиль изваяния и его улыбку. Его крестник стоял к нам спиной, широко расставив ноги и вальяжно заложив руки за спину. В этой позе я увидел скорее настойчивость, чем благоговейный трепет.
Позади Кеннитссона стоял Уинтроу, а рядом с ним – коренастый человек, почти лысый, зато с пышной седой бородой. Его просторные штаны были заправлены в сапоги, под знатным пузом их поддерживал широкий ремень, на нем висела кривая сабля. Рубашка его была такой белой, что, казалось, светилась в ночи. Старик хмурился, скрестив руки на груди. Он живо напомнил мне Блейда. Бывают старые воины, которые как добрый меч: их шрамы становятся патиной опыта и мудрости.
Совершенный тем временем говорил:
– Так ты пойдешь со мной? Отправишься со мной в это последнее плавание, прежде чем я явлю себя как драконы, которыми был всегда?
Казалось, Кеннитссона насмешил его вопрос.
– Да уж отправлюсь! Чем же мне еще заняться? Мне до смерти надоели уроки геометрии, навигации и языков. Зачем мне учить имена звезд, если мне не позволяют ходить в море под звездами? Да, я пойду с тобой. А ты будешь рассказывать мне истории об отце, о том, каким он был и что делал, когда был такой, как я.
Глаза изваяния сверкнули по-драконьи. Я думал, Совершенный откажется, но он ответил рассудительно:
– Возможно. Если решу, что ты готов это услышать.
Кеннитссон рассмеялся:
– Корабль, перед тобой принц Пиратских островов! Ты вообще понимаешь, кем стал сын Кеннита? Я наследник трона! – Лунный свет упал на его лицо и выхватил из темноты жесткие очертания улыбки. – Я не прошу. Я приказываю.
Совершенный отвернулся от него и произнес в сторону моря:
– Только не у меня на борту, Кеннитссон. Не у меня на борту.
– И ты никуда не поплывешь, Парагон Кеннитссон, – твердо добавил Уинтроу. – Соркор прибыл, чтобы отвезти тебя назад в твои покои. Ты сейчас должен готовиться к званому вечеру, тебе предстоит играть в карты с сановниками островов Пряностей. Твоя мать, королева Этта, рассчитывает, что мы оба там будем, и если мы не отправимся немедленно, то рискуем опоздать.
Кеннитссон медленно повернулся к Уинтроу:
– Мне, право, искренне жаль тебя, первый министр, потому что тебе придется предстать перед моей разгневанной матерью в одиночку. Я вернусь сегодня во дворец для того, чтобы собрать вещи в дорогу, а никак не для того, чтобы нарядиться и отправиться играть в карты с женщиной, которая ржет как лошадь.
Повисло молчание. Потом Соркор проговорил, обращаясь к Уинтроу:
– Я все пытаюсь вспомнить, когда я его в последний раз порол так, чтоб сидеть не мог. Может, пора повторить…
Принц скрестил руки на груди и горделиво выпрямился:
– Только тронь меня, и еще до рассвета будешь сидеть в кандалах. – Он надменно фыркнул. – Я думал, тебе еще много лет назад надоело изображать мою няньку. Мне не нужно, чтобы за мной повсюду таскалась гувернантка, будто за капризным ребенком. Я не ребенок. Уже нет.
– Нет. – Старик с сожалением покачал головой. – Ты хуже ребенка. Ты избалованный мальчишка, разодетый в пух и прах. Я бы давно отправил тебя послужить матросом у Трелла, да только мать твоя ни за что не согласится.
Тогда Брэшен Трелл сказал:
– Боюсь, он уже слишком взрослый, чтобы усвоить эти уроки. Вы оба упустили свой шанс. – Странное выражение промелькнуло у него на лице. – Он напоминает мне избалованного сынка одного из новых купчиков, вообразившего себя сыном торговца из старинного семейства.
Когда мальчик или юноша чувствует, что слова задели его за живое, но не желает это признавать, его выдает поза. Вот и теперь: Кеннитссон замер, прямой как палка, слишком сильно расправив плечи. И проговорил, чеканя каждое слово:
– Я возвращаюсь во дворец. Но не для того, чтобы одеться и отправиться играть в кости с мартышками с островов Пряностей. Корабль! Увидимся утром. – Он резко перевел взгляд на Брэшена и Альтию. – Надеюсь, каюта для меня к тому времени будет уже готова. Капитанская, которую я видел, когда поднялся на борт, вполне подойдет. И не забудьте запасти еду и напитки, приличествующие моему положению.
Он прошел между нами, но выбрал такой курс, чтобы никому не пришлось уступать ему дорогу: Кеннитссон явно не был уверен, что не дрогнет, столкнувшись с любым из нас. Его каблуки простучали по палубе, он перемахнул через фальшборт и стал спускаться по веревочному трапу, отдавая приказы какому-то бедолаге, ожидавшему его в лодке. Вода тихо зашелестела под веслами в ночи.
– Ты правда так думаешь?
Глубокий бас Соркора выдавал медленно вздымающееся в нем беспокойство.
Сначала я не понял – о чем это старик спрашивает Уинтроу, потом разглядел, что его взгляд и вопрос были обращены к Брэшену.
Капитан Совершенного смотрел себе под ноги, на доски палубы:
– Нет. На самом деле не думаю. Хотя я был моложе, когда отец вышвырнул меня из дома, а моего брата назначил наследником. Найти свой путь в жизни оказалось нелегко. Но я нашел его. Для сына Кеннита тоже еще не поздно. – Он тяжело вздохнул. – Но как же не хочется с ним возиться…
Соркор взглянул на луну, ее свет упал ему на лицо. Лоб старика был наморщен, губы задумчиво поджаты. Помолчав, он сердито сказал:
– Но корабль прав. Кеннитссон должен отправиться с вами. Это первая и последняя возможность для него хлебнуть соленого ветра на этой палубе. Познать корабль, который сделал его отца таким, каким тот был. – Он посмотрел прямо в глаза опешившему Брэшену. – Тебе придется взять его.
– Что? – заикнулся было Уинтроу, но Соркор взмахом узловатой руки заставил его замолчать.
Старик прокашлялся:
– Я не справился с воспитанием этого мальчишки. Пока он был мал, я просто радовался, что нам хоть что-то осталось от Кеннита. Души в нем не чаял, пылинки сдувал. Я так защищал его, что он не набил собственных шишек и не понял, как это бывает больно. – Он покачал головой. – А мать до сих пор носится с ним, балует его. Но виновата не только она. Я хотел, чтобы он вырос принцем. Хотел, чтобы он ходил нарядный, не пачкал рук. Хотел, чтобы у него было все то, о чем так мечтал для него отец. Чтобы он вырос таким, каким его хотел видеть отец. – Соркор снова покачал головой. – Но вышло почему-то совсем не так…
– У него не было нужды становиться мужчиной, – спокойно сказал Брэшен.
Это прозвучало бы грубо, не будь его голос таким ровным.
– Может, в море, когда рядом не будет матери, ему придется им стать? – предположил Соркор.
Тут вдруг вперед решительно вышла Альтия и остановилась, переводя требовательный взгляд с Соркора на Уинтроу и обратно:
– Я не хочу, чтобы он плыл с нами. Мне и без него забот хватает. Я весьма смутно представляю себе, куда мы направляемся, и вообще не представляю, как нас там встретят. И сколько времени займет небольшое дельце Янтарь, и когда мы вернемся. Возможно, тебе забыли сказать, Соркор, но, вообще-то, мы идем мстить и убивать. И возможно, нам придется спасаться бегством. Возможно, мы погибнем. Я не собираюсь отвечать за удобство и благополучие принца Пиратских островов и уж тем более за то, чтобы он остался в живых.
– Об этом позабочусь я, – раздался голос.
Это Совершенный вмешался в разговор. Мы все не только услышали, но и ощутили его слова. Они раскатились по его корпусу и балкам – не криком, но непререкаемым утверждением. Лично мне совершенно не хотелось новых попутчиков, и уж подавно мне не хотелось путешествовать с избалованным принцем. Поэтому я набрал побольше воздуха, чтобы высказаться, но Янтарь крепко сжала мое запястье.
– Тсс, – шикнула она. – Как говорят в Калсиде, твоей собаки в этой сваре нет.
С тех самых пор, как мы поднялись на борт Совершенного, я чувствовал, как мои планы идут прахом и кто-то другой берет дело в свои руки. В который уже раз я пожалел, что не вышло отправиться в путь одному и налегке.
– В нашу каюту, – напряженным голосом приказал Брэшен. Он перевел взгляд на нас. – За мной. – Потом покосился на команду и добавил: – Возвращайтесь к своим обязанностям. Пожалуйста.
Я понял, что последнее слово он добавил из уважения к матросам, решившим остаться на корабле. Таких было немного. Если мы когда-нибудь все же отправимся в путь – во что мне верилось все меньше, – на борту и правда будет лишь костяк команды.
Голос Совершенного разнесся над спящей гаванью:
– Я получу то, чего хочу, Брэшен! Так и знай!
– О, не сомневаюсь, – с горечью отозвался тот.
Альтия уже повернулась, чтобы идти, а теперь и Брэшен двинулся на корму, уводя всех нас.
Капитанская каюта была просторным помещением, но никак не предназначалась для того, чтобы туда набилось столько народу. Я помог Янтарь сесть и встал позади нее, положив руки на спинку ее стула. Я нарочно выбрал для нее такое место за столом, чтобы можно было видеть всех собравшихся.
Соркор весь состоял из противоречий. Я пришел к выводу, что он успел немало повидать в жизни, но в последние годы осел на берегу. Он был одет как небогатый аристократ, но шрамы на лице и мозоли на руках выдавали бывалого бойца и моряка. Сабля у него на боку была великолепным и опаснейшим клинком. Кое-что в покрое его наряда и выборе украшений говорило о том, что этот человек когда-то жил в бедности, а потом вдруг у него появилась возможность носить одежду из роскошных тканей и золото. На ком-то другом такой наряд был бы смешон. На нем он выглядел заслуженным.
Брэшен с громким стуком поставил на стол две бутылки – бренди и ром. Тут же звякнули чашки, которые достала Альтия.
– Выбирайте и наливайте себе сами, – устало сказала она и тяжело опустилась на стул.
На миг она спрятала лицо в ладонях, поставив локти на стол. Но потом Брэшен сел рядом, обнял ее за плечи, и Альтия выпрямилась, вскинула голову. В глазах ее застыла покорность судьбе.
Первым заговорил Уинтроу:
– Королеве Этте все это не понравится. Она и без того встревожилась, услышав, что ее сборщик привел живой корабль, не уплативший пошлину. Такого попросту не бывает. Старинные семейства знают все о пошлинах и стараются избегать задержек и штрафов, которые неизбежно ждут тех, кто не платит сборщикам. Как только я узнал, что это Совершенный, я немедленно явился к королеве. Она испугалась… – Он запнулся и поправился: – Она сочла, что будет лучше, если местонахождение принца будет точно установлено и его знакомство с отчим кораблем пройдет, так сказать, под присмотром. – Он покосился на Соркора.
– Он молодой человек! – принялся защищаться тот. – Должно быть, он проведал о том, что мне поручено, и умудрился удрать. Думаю, подкупил стражу, чтобы отвернулась. Кто-то у меня поутру получит плетей… И вот мы имеем то, что имеем. Что дальше?
Тут раздался женский голос, властный и гневный:
– Поднимаюсь на борт!
Уинтроу и Соркор переглянулись.
– Королева Этта… умеет действовать сообразно обстоятельствам, – сказал адмирал.
Соркор фыркнул и пояснил Брэшену:
– Если по-простому, это означает, что она может явиться и с саблей наголо. Будьте осторожны и не делайте резких движений.
Он снял с головы шляпу, и я обратил внимание, как он привычно подобрался, будто перед дракой.
Брэшен шагнул к двери и встал между ней и Альтией, словно пытаясь защитить жену, но она, сверкнув темными глазами, поднялась на ноги и встала рядом с ним.
До нас снова донесся голос королевы Этты:
– Прочь с дороги! Я ведь говорила, ты мне в этом деле без надобности! Ты позоришь меня, и первый министр об этом непременно узнает! Моя воля превыше любых приказов! Можешь ждать в лодке, если уж тебе так велено, но уйди с дороги!
– Это она избавилась от стражника, которому я приказал сопровождать ее, – безмятежно заметил Уинтроу.
А в следующее мгновение на пороге капитанской каюты появилась удивительная женщина. Высокая, с угловатыми чертами. Не красавица, но яркая и запоминающаяся. Блестящие черные локоны водопадом спускались на широкие плечи. Из-под алого жакета у воротника и манжет выбивались черные кружева блузы. В ушах покачивались золотые кольца. А на шее, у самого горла, поверх кружев, она носила странное украшение – вырезанное из дерева лицо. Кеннит? Если так, то сын пошел весь в отца. На широком черном поясе, отделанном серебром, висел клинок, но королева и не думала вынимать его из ножен. Рука ее лежала на ремне, слегка касаясь узорчатой рукояти оружия тыльной стороной пальцев.
Окинув нас взглядом острее любого клинка, она резко спросила:
– Что замышляете?
Уинтроу слегка поклонился ей:
– Недоброе, разумеется. И будем рады, если ты к нам присоединишься. Мы как раз обсуждали твоего своенравного и довольно-таки избалованного наследника. Он только что познакомился со своенравным и довольно-таки избалованным кораблем своего отца. Похоже, они сговорились отправиться в плавание к месту под названием Клеррес. Как мне сообщили, целью этого похода является месть обитателям тамошнего монастыря за похищение и убийство ребенка. По окончании же миссии корабль волшебным образом превратится в двух драконов.
Этта застыла, приоткрыв от изумления рот. Уинтроу же обратился к Альтии:
– Я ведь в целом правильно все изложил?
Альтия пожала плечами:
– Достаточно близко.
И женщины обменялись ледяными взглядами.
Королева Этта ничего не сказала.
Уинтроу осторожно спросил ее:
– А представители островов Пряностей?..
– Там хватает желающих облегчить их кошельки за карточным столом. Я присоединюсь к ним позже, а может, и нет. Меня они сейчас мало волнуют. – Она гневно уставилась на Альтию и Брэшена. – Зачем вы привели сюда этот корабль? Что вам нужно от нас? Или от Кеннитссона? Мой сын никуда не поплывет! Он наследник престола нашего королевства и нужен здесь! Вообще-то, он сейчас должен был веселиться с купцами, прибывшими с островов Пряностей, и своей возможной невестой, а не планировать путешествия. – Она обвела всех нас неприязненным взглядом. – И какую бы месть вы ни задумали, нас это не касается. Так зачем вы явились сюда? Что за раздоры хотите посеять? Зачем привели этот корабль, с его-то дурной славой, в нашу гавань? Он же только несчастья приносит! Я так хотела, чтобы мой сын никогда не ступил на его палубу!
– В этом наши желания совпадали, – тихо сказала Альтия.
Я заметил, что пиратской королеве нелегко было заставить себя посмотреть ей в глаза.
– Но причины хотеть этого у нас были разные, – напряженным голосом сказала Этта. – Мой сын грезил этим кораблем с тех самых пор, как подрос достаточно, чтобы узнать, как умер его отец. Последняя кровь, пролитая Кеннитом, впиталась в эту палубу. Его память, его… жизнь… ушла в нее. Корабль поглотил его. И с того дня, как мой сын узнал об этом, его манит этот корабль. Он всегда мечтал увидеть его, подняться на борт… Потому что надеялся поговорить с отцом. Мы снова и снова втолковывали ему, что Совершенный – не его отец. Кеннит стал лишь частицей той жизни, что наполняет корабль. Но это так трудно объяснить…
Альтия заговорила ровным, лишенным всяких чувств голосом:
– Чтобы понять это по-настоящему, надо родиться в старинном семействе торговцев Удачного.
Королева Этта холодно посмотрела на нее:
– Кеннит – потомок удачнинского семейства. Он был Ладлак. И кровь Ладлаков течет и в жилах его сына, пусть он и предпочитает, чтобы его звали Кеннитссоном. – Она безотчетно подняла руку и сжала резной амулет на шее. – И возможно, я понимаю многое, что касается этого корабля, лучше, чем ты думаешь. Кое-что о нем мне рассказал сам Совершенный. А кроме того, – она мотнула головой в сторону Уинтроу, – твой племянник служит у меня советником по таким вопросам.
– Тогда, может быть, ты поймешь, что довелось пережить Совершенному. Когда его капитаном был Игрот, этот корабль впитал кровь многих убитых. Возможно, столько людской крови не доставалось ни одному другому живому кораблю. И даже до этого, когда он принадлежал Ладлакам, его будто преследовали несчастья. Он никогда не был… постоянным. Одно время в Удачном его звали не Совершенным, а Отверженным. Считалось, что этот безумный корабль убьет всех, кто рискнет отправиться на нем в море.
– Все это мне известно, – царственно обронила Этта. А потом вдруг чуть наклонила голову набок и сказала с обезоруживающей искренностью: – Альтия, неужели ты думаешь, что у меня никогда не бывали Малта и Рэйн? Что мне не пришлось услышать за пиршественным столом историю этого корабля во всех подробностях? – Она опустила глаза на амулет, который все еще сжимала в руке, и добавила тише: – Возможно, я понимаю об этом корабле нечто такое, что даже тебе недоступно.
Обе женщины замолчали. У меня было такое чувство, будто наше будущее замерло в хрупком равновесии на острие иглы и вот-вот станет ясно, куда склонится судьба. Не это ли пытался втолковать мне Шут, когда говорил, что есть много будущих, готовых осуществиться, но в действительности настанет лишь одно?
Но молчание нарушил Брэшен:
– Каждого из нас гнетет прошлое. Прошу вас, хватит об этом. Что толку спорить, кто из нас лучше понимает живые корабли вообще или Совершенного? Нам сейчас других забот хватает. Но прежде чем говорить о будущем, хотелось бы разобраться в настоящем, в той мере, в какой оно касается Альтии, меня и моей команды. – Он посмотрел в глаза каждому из нас по очереди. Никто не проронил ни слова. – Когда мы с Альтией сошли на берег и встретились с Уинтроу, он заверил нас, что готов помочь нам в самых неотложных делах: отправить с голубиной почтой сообщения нашим торговым партнерам в Удачном и Дождевых чащобах и передать им, что мы не потому миновали без остановок Удачный и Джамелию, что хотели украсть их грузы. Королева Этта, мы хотели бы просить твоей помощи: нам нужно знать, кто из капитанов в этой гавани достоин доверия и сможет доставить наши товары туда, куда они предназначены. Этим ты поможешь мне и Альтии сохранить честь торговцев, и оба наших семейства будут перед тобой в долгу.
Этта посмотрела на Уинтроу и кивнула.
– Это можно сделать, – мягко сказал Уинтроу. – Я знаю, кому из капитанов довериться.
Брэшен не стал скрывать облегчения.
– И я думаю, – продолжал он, – мы все сходимся в том, что нельзя допустить, чтобы Кеннитссон отправился в это безумное плавание на Совершенном. Мы должны сделать так, чтобы он не поднялся на борт до нашего отплытия. Не подпускайте его к гавани и кораблю, а уж на сушу-то Совершенный за ним выйти не сможет. – Он вскинул руку. – Если мы не позволим им встретиться, возможно, Совершенный останется в гавани, отчаянно желая снова увидеть Кеннитссона, и откажется от задуманного путешествия. Но я в этом сомневаюсь. Думаю, он гораздо больше хочет превратиться в драконов, чем чтобы его сопровождал в этом последнем плавании Кеннитссон.
– Согласен, – начал было Уинтроу и вдруг осекся и посмотрел на Брэшена.
Капитан явно и сам был потрясен. Альтия мгновенно вскочила на ноги, а Соркор спросил хрипло:
– Что это?
Будучи бывалыми моряками, все они раньше меня почувствовали, как что-то изменилось. На миг все затаили дыхание от ужаса, а потом я почувствовал, как палуба накренилась, и Альтия крикнула:
– Он набирает воду!
Брэшен в два шага пересек каюту и схватился за ручку двери, но та не поддалась: порог чуть приподнялся над палубой и накрепко ее заклинил. Доски корабля скрипели и стонали, рамы иллюминаторов душераздирающе скрежетали: весь корпус изгибался и менял очертания.
Голос Совершенного прогремел над кораблем и гаванью:
– Я могу убить вас всех! Утопить вас прямо здесь, в этих водах! Да как вы смеете строить против меня козни у меня же на борту?
Пальцы Янтарь до боли сжали мое запястье.
– Я смогу разбить иллюминатор, – заверил я ее.
Спарк схватила Пера за руку, словно сестра, готовая утащить младшего братишку подальше от опасности. Лант взял обоих за плечи и подтолкнул ко мне. Мы тесно сбились посреди кренящейся каюты. Соркор встал возле Этты, словно старый сторожевой пес, все еще помнящий службу. Этта его будто и не замечала – стояла, стиснув зубы, и, похоже, строила собственный план. Я внимательно следил за Брэшеном. Когда он начнет действовать, тогда и я. А до тех пор…
– Но я не стану этого делать. – Голос корабля, будто раскатистый гром, отдавался толчками в грудь. – Пока не стану! И не только потому, что Эйсын оказался заперт там вместе с вами!
Эйсын, бледный как смерть, стоял, вцепившись в край стола. Глаза его были распахнуты так широко, что и сверху и снизу виднелись белки. Было ясно: он верит, что Совершенный может осуществить свою угрозу. От этой мысли меня продрал мороз по спине, под ложечкой все сжалось.
– Совершенный, выпусти меня. Давай мы придем к тебе на бак и обсудим все без людей с Пиратских островов, которых это не касается.
Брэшен говорил спокойно и твердо, будто отец с непослушным ребенком; он по-прежнему держался за ручку двери.
– Еще как касается! – донесся голос Совершенного снаружи. Его наверняка слышали все в гавани и в домах у берега. – Это касается каждого из них, если они решат не подпускать ко мне своего принца! Потому что он стал моим кровным родичем еще до того, как стал их принцем! Принцем, которого Кеннит не смог бы сделать, если бы не я!
– Он безумен, – тихо прошептала Этта Соркору. – Я скорее умру, утону вместе с ним, чем допущу, чтобы он заполучил моего сына.
– Ты не утонешь, королева Этта. – Соркор взял бутылку с ромом и взвесил ее на руке, задумчиво глядя на иллюминаторы.
– Я не умею плавать, – сказала Этта без выражения.
– Совершенный не затонет, – сказала Альтия настолько убежденно, что мне показалось: может, одной ее уверенности хватит, чтобы спасти нас.
Из-за двери раздался голос Ант:
– Кэп, у меня топор! Рубить дверь?
– Пока не надо! – к моему удивлению, ответил Брэшен.
Но еще больше я удивился, когда снаружи донесся другой женский голос. Он звучал мощно и властно и так же оглушительно, как голос Совершенного:
– Только попробуй навредить моей семье, и я позабочусь, чтобы ты сгорел, Отверженный.
– Проказница! – ахнула Альтия.
– Сжечь меня? Чтобы спасти твою семью? – взревел Совершенный. – Ты что, вообразила, что твоя семья для тебя важнее, чем моя – для меня? Валяйте, поджигайте меня, и они зажарятся во мне, как мясо в духовке!
– Совершенный! – закричал Эйсын. – Неужели ты действительно сделаешь такое со мной? Со мной, человеком, который появился на свет на твоей палубе и по ней сделал свои первые шаги? – Он глубоко, прерывисто вздохнул. – Ты нарек меня! Ты сказал, что я буду Эйсын, потому что не хотел, чтобы меня звали Треллвестритом. Ты сказал, что я твой, а это имя мне не подходит!
Внезапная гробовая тишина повисла после этих слов. Она поглотила нас, оглушила. А потом палуба под нами содрогнулась от долгого, мучительного стона. Не знаю, что чувствовали остальные, а меня будто пронзило ощущением нестерпимой вины. Я вспомнил все, что успел натворить за свою жизнь по глупости, из злости или себялюбия. Стыд накрыл меня с головой, он хлестал сквозь меня. Хотелось провалиться сквозь землю, с глаз людских долой, и там умереть.
Палуба под нашими ногами медленно выравнивалась. Повсюду вокруг раздавались шорохи и скрипы возвращающихся на место досок и планок. Потом дверь распахнулась, и мы увидели перепуганную Ант с топором наперевес. Вокруг нее толпилось несколько матросов.
– Опасность миновала, – сказал им Брэшен, но я не готов был пока что с ним согласиться. – Все, кто остался на борту из матросов, пускай идут проверят груз. Если что подмокло – тащите на палубу. Знаю, знаю – в темноте работать непросто. Но ничего не поделаешь. Я хочу, чтобы мы были готовы начать разгрузку завтра утром как можно раньше. – Он немного помолчал и добавил: – Все люки отдраить и так оставить.
– Есть, кэп, – дрожащим голосом сказала Ант и бросилась выполнять.
Брэшен вышел из каюты и направился на бак, Альтия бросилась за ним, Эйсын зашагал рядом с матерью, а мы все двинулись следом.
– Это невыносимо, – тихо сказал я Янтарь.
– Нам всем нелегко, – пробормотала она.
– Такое ощущение, будто я вообще больше не хозяин своей судьбе. Я хочу убраться с этого безумного корабля, оказаться подальше от этих людей. Я хочу уйти немедленно!
Когда мы вышли на палубу, я подвел Янтарь к фальшборту и застыл, глядя на редкие огни пиратского города.
– Мы можем попросить, чтобы нас высадили здесь. Продать подарки из Кельсингры, на эти деньги купить места на другом корабле. Чтобы в этом путешествии хоть что-то зависело от нас. А еще можно будет отправить Ланта, Пера и Спарк домой, подальше от опасностей.
– Ты опять за свое? – Лант покачал головой. – Ничего не выйдет, Фитц. Без тебя я домой не поеду. А отправлять этих двоих в столь долгий путь с незнакомыми людьми было бы глупо. Что бы ни ждало нас впереди, думаю, им будет безопаснее с нами.
– Нужна мне ваша «безопасность», – пробурчал Пер. – Я не поэтому еду.
Я молчал и смотрел на огни. Мне хотелось стряхнуть все это с себя, как волк отряхивается от дождя, и бежать одному в ночь, чтобы сделать то, что я должен сделать. Под гнетом обязанностей я чувствовал себя как в клетке. Какой путь будет лучшим для всех нас?
– Тогда мы все должны сойти с этого корабля нынче же ночью. И искать другой способ попасть в Клеррес.
– Мы не можем, – сказал Шут.
Я повернул голову и уставился на него. Как он это делает? Как умудрился запросто сбросить одну маску и нацепить другую? Он посмотрел на меня – и, невзирая на пудру и румяна, это было лицо моего друга.
– Мы должны плыть на этом корабле, Фитц.
– Почему?
– Я ведь объяснял тебе. – Он говорил терпеливо и в то же время с досадой, как это умел только Шут. – Я снова начал видеть сны. Нечасто, но те, что я все же вижу, пронизаны ясностью и… неизбежностью. Если мы идем в Клеррес, мы должны плыть на этом корабле. Путь к моей цели узок и извилист, мне непросто вести нас по нему. И только Совершенный может найти нам лазейку к будущему, которое я должен создать.
– А раньше тебе не приходило в голову поделиться со мной всем этим? – спросил я с упреком.
Говорит ли он правду? Или это всего лишь уловка, чтобы получить желаемое? Недоверие к Янтарь понемногу отравляло нашу дружбу с Шутом.
– Чтобы мы оказались в Кельсингре, а потом в Трехоге, чтобы сели на этот корабль и таким образом попали в Делипай, мне пришлось совершить некоторые шаги. Если бы я рассказал тебе о них, о том, что я делал, и о том, чего старательно избегал, ты вел бы себя иначе. Но чтобы мы все оказались здесь, нужно было, чтобы ты действовал так, как действовал бы, если бы не знал ничего о том, что я сделал.
– Что? – переспросил Лант.
Он явно был сбит с толку, и его трудно было винить. Я мысленно разложил сказанное Шутом по полочкам:
– И поэтому, надо полагать, ты не можешь сказать мне, что еще ты видел во сне, и предупредить меня, как нам следует поступать дальше. Все должно оставаться на твое усмотрение.
Шут положил руки в перчатках на планшир.
– Да, – тихо сказал он.
– Чушь собачья! – порывисто заявил Пер. Спарк потрясенно посмотрела на него и с упреком пихнула локтем в бок. Он сердито глянул на нее. – А что? Это неправильно. Друзья так не поступают.
– Персивиранс, довольно, – тихо сказал я.
Лант вздохнул:
– Может, нам стоит пройти на бак и выяснить, что происходит?
Он повернулся и пошел в сторону носа, мы побрели следом. Мне не очень-то хотелось идти туда. Корабль гудел от горя, я чувствовал его рыдания всем существом. Пришлось приостановиться, чтобы укрепить свои стены, прежде чем двинуться за остальными под руку с Янтарь.
Шут проговорил – так тихо, что ушедшие вперед вряд ли могли его слышать:
– Я не стану просить прощения, Фитц. Не могу же я раскаиваться, когда делаю то, что должен сделать.
– Не уверен, что это так уж верно, – отозвался я.
На моей памяти я много раз делал то, что должен был сделать, и очень часто сожалел об этом.
– Мне пришлось бы раскаиваться куда горше, и тебе тоже, если бы я стал придавать больше значения твоим чувствам, чем тому, как нам попасть в Клеррес и спасти Би.
– Спасти Би… – Эти его слова были как кусок мяса, подвешенный перед носом оголодавшего пса. Я устал и был совершенно измучен виной и горем Совершенного. – А я думал, твой великий замысел состоит в том, чтобы уничтожить Клеррес и убить как можно больше его обитателей. Моими руками.
– Ты злишься.
Когда он произнес это, я понял, что это правда, и мне стало стыдно. Но от этого я разозлился только еще больше.
– Да, – признал я. – Это… Я так дела не делаю, Шут. Если я убиваю, я делаю это наверняка. Я знаю, кто моя жертва, знаю, где ее искать и как прикончить. А это все… безумие. Я направляюсь в места, которых не знаю, чтобы убить людей, о которых тоже почти ничего не знаю, и вдобавок я вынужден защищать нескольких незваных попутчиков. А теперь выясняется, что я танцую под твою дудку, под музыку, которой не слышу. Скажи мне вот что, Шут. Я выйду живым из этой переделки? А мальчишка? А Лант вернется к Чейду? И застанет ли он отца на этом свете? Спарк умрет или будет жить? А ты?
– Одни события вероятнее других, – тихо проговорил он. – И все они танцуют и вертятся, как монетка, закрученная на столе волчком. Ветер, поднявший пыль, дождливый день, отлив чуть ниже обычного: любая подобная мелочь может изменить все. Ты ведь сам знаешь, что это правда! Все, что мне остается, – это вглядываться в туман и говорить: «Кажется, вот в этом направлении путь свободен». И я говорю тебе: если мы хотим застать Би живой, нам лучше всего оставаться на этом корабле, пока он не прибудет в Клеррес.
Мое самолюбие бунтовало, но отцовские чувства взяли верх. Что бы я только не отдал за то, чтобы сделать хоть немного больше шанс спасти Би! Чтобы держать ее на руках, защищать ее… Чтобы сказать ей, как сильно я казнил себя за то, что не уберег ее… Чтобы пообещать, что больше никогда не брошу, что всегда буду рядом, буду хранить ее…
Остальные ждали нас. Янтарь сжала мою руку, и я повел их вперед, на бак. Мои спутники пристроились следом. Нет, не спутники – мое войско. Мой отряд стражи, который я должен защищать, ведя навстречу тому, о чем не имею представления.
Янтарь тихо спросила:
– Слева горит какой-то яркий свет?
– Это фонарь на носу «Проказницы». Он очень яркий.
Люди у нее на палубе о чем-то спорили. Я мало что смог разобрать, но расслышал слово «якорь» и отрывистый приказ вытащить кого-то там из койки.
Янтарь обратила лицо к свету и широко распахнула светло-золотые глаза. Губы ее изогнулись в легкой полуулыбке. Бледное лицо напомнило мне луну в ночи.
Она сказала:
– Я чувствую его. Мои глаза видят все лучше, Фитц. Так медленно… Но я верю, что зрение восстанавливается.
– Это было бы хорошо, – сказал я, но подумал, не обманывает ли она себя.
Тем временем у нас на полубаке голоса звучали то громче, то тише. Вот что-то запальчиво крикнула Альтия, но слов я не разобрал. Мы стояли слишком далеко, между нами и спорщиками толпилось много матросов.
Ответом Альтии были слова Совершенного:
– Нет, уж ты-то должна знать, что я – не Кеннит, и Кеннит не просит об этом. Разве Проказница – это твой отец или бабка? Конечно нет! Это требование исходит не от Кеннита. Этого хочу я, Совершенный! Корабль, сделанный из убитых драконов, принятый в семью удачнинских торговцев и порабощенный ими. Меня, нас никто не спрашивал! У нас не было выбора, кого любить, когда Ладлаки вливали свою кровь и души в кости нашей палубы! И я не прошу, я требую! Разве у меня нет права на него? Такого же права, какое было у его предков на меня? Разве это не справедливо?
– Это справедливо! – раздался женский голос, чистый и выразительный.
Проказница. Тут наконец у меня в голове сложилась мозаика, и я понял, что происходит: второй живой корабль приближался к нам, волоча якорь, не для того, чтобы лучше слышать спор, но чтобы вмешаться в него.
– Альтия, ты сама это понимаешь! Если бы я направлялась в свое последнее плавание, неужели ты бы не отпустила со мной Эйсына? Прислушайся к ним! Они имеют права требовать, чтобы Кеннитссон отправился с ними, после всего, через что они прошли, когда были семейным кораблем Ладлаков!
– Да что у вас там происходит? – крикнул Уинтроу в тишине, воцарившейся ненадолго после слов Проказницы.
– То, что должно произойти! – ответила она ему, прежде чем это успел сделать кто-то из ее команды. – Неужели вы все думали, что я не увижу правды в словах Совершенного? Пусть я живой корабль, пусть я была волшебным судном для многих поколений вашей семьи, но Совершенный прав: глубоко внутри мы все знаем, кто мы на самом деле. Мы знали это даже прежде, чем вскрылась истинная природа диводрева. Я стану драконом, каким была когда-то, Уинтроу! Я не знаю ни одного живого корабля, который не мечтал бы снова подняться в небо. И поэтому я последую за Совершенным. Не только в Клеррес, но и потом – в Дождевые чащобы, чтобы потребовать себе Серебра, на которое я имею право как любой дракон!
– Ты отправишься с Совершенным в Клеррес?
– Ты хочешь стать драконом? – одновременно выпалили Альтия и Уинтроу.
– Я думаю об этом, – рассудительно ответил корабль.
– Но зачем тебе идти в Клеррес? – Судя по голосу, Брэшен совершенно растерялся. – Почему не направиться прямо в Кельсингру?
– Потому что в моей памяти что-то всколыхнулось. Что-то из драконьих воспоминаний, тех, что покоятся под напластованиями человеческих мыслей и страстей. Воспоминаний, так искромсанных человеческими впечатлениями, что от них мало что осталось. Знаю только, что при звуке этого имени – Клеррес – во мне вздымается гнев, гнев на предателей. Драконы мало что запоминают из лет, проведенных в обличье змеев, но я что-то помню… Что-то такое, что нельзя простить.
– ДА! – выкрикнул в ночное небо Совершенный, запрокинув голову.
Восторг, охвативший корабль, передался мне. Губы мои помимо моей воли норовили разойтись в улыбке. «Как же велика его Сила», – подумал я и вдруг увидел, как он это делает, как внушает мне свои чувства, и радость схлынула, оставив дрожь оторопи.
Я убрал руку Янтарь со своего запястья и сказал Спарк:
– Пожалуйста, позаботься о леди Янтарь. Мне нужно побыть одному и подумать.
Янтарь схватила меня за рубашку:
– Ты уходишь? Разве ты не хочешь остаться и послушать?
Я с силой оторвал ее руку. Получилось грубее, чем хотел. И когда я заговорил, в голосе моем прозвучали злость и досада, хотя злился я на себя – за то, что проглядел очевидное.
– Что толку слушать? Они без нас решат, что будет с нами, когда мы отправимся в путь и кто поплывет с нами. А мне есть о чем подумать. С тобой останутся Спарк, Пер и Лант. Мне надо поразмыслить.
– Понимаю, – ответила она, но голос выдавал недоумение.
Я просто не мог с ходу описать ей всю внезапно открывшуюся мне картину того, как корабль управляет чувствами людей. И пошел прочь, в кубрик. Пустые гамаки. Из моряцких сундучков и кис осталось всего несколько. Я присел на чей-то сундук в темном и душном трюме и глубоко задумался. Ощущение было такое, будто собираю по кусочкам разбитую чашку.
Серебро, которого так жаждут живые корабли и которое драконы так ревностно охраняют, – та самая Сила, что я видел на руках Верити, когда он вырезал своего дракона. Это первозданная, сырая магия, самая суть Силы. Я видел, как она густой слизью покрыла руки моего короля, видел, как он с ее помощью придавал камню форму. Во сне Силы я видел Верити у реки, где в воде текла широкая струя Серебра. Я видел, как Серебро переливалось тончайшими нитями в драконьей крови и как эта кровь ускорила исцеление Шута – в точности как Сила выправила изъяны детей в Кельсингре.
Выходит, Серебро – это и есть Сила, а Сила – это магия, которую я умею направлять разумом и волей, чтобы мысленно поговорить с Чейдом. Шут когда-то намекал, что в моих жилах течет кровь дракона. Смоляной утверждал, что я – человек дракона. Имел ли он в виду каменного дракона или эхо Верити, сохранившееся в моей памяти? Теперь я заново вернулся к этой мысли. Что, если я унаследовал от своих предков нечто в крови, крошечную малость настоящего Серебра? Возможно, это оно и позволяет мне вторгаться в чужие мысли? Вкрапления Серебра есть в путеводных камнях, в столпах Силы, способных переносить меня с места на место. Прожилки Серебра были и в камне, из которого Верити высекал своего дракона, и в других каменных драконах, спавших, пока я не пробудил их своим прикосновением и кровью. И в тех каменных брусках камня памяти, что хранят записи Элдерлингов.
Что же тогда представляет собой поток Силы, при помощи которого я дотягивался мысленно до Неттл или Дьютифула? Теперь стало ясно: он существует не в моей голове, это нечто реальное. И там, в этом потоке, кроме нас, есть и другие. Могущественные разумы, такие манящие, способные поглотить меня. Кто они? Не померещилось ли мне там присутствие Верити? Или короля Шрюда? И при чем тут Серебро?
Мысли неслись наперегонки, отталкивая друг друга. С раздумий о потоке Силы я перескочил на попытки вообразить, какие чудеса мог бы творить, выпив Серебро из флаконов, которые подарил мне Рапскаль. Искушение было велико, но и страх не меньше. Обрету ли я великую мощь или умру мучительной смертью? Как много Серебра человеческое тело способно усвоить без вреда для себя? Совершенный стал намного сильнее, когда Янтарь напоила его Серебром. В каждом из флаконов, лежавших в моем мешке, в два раза больше Серебра, чем он выпил. А он и без того уже расплескивает свои чувства с такой силой, что мне стоит немалого труда защищаться. Понимает ли он, что творит с людьми? Или это я больше прочих уязвим для него, потому что учился направлять Силу? Если он понимает, что делает, и делает это целенаправленно, смогу ли я сопротивляться?
Хоть кто-нибудь сможет?
Когда каменные драконы поднялись в небо и Верити повел их на бой с красными кораблями, у воинов на полях битвы под ними мутился разум. Драконы разили наших врагов кислотным дыханием, сметали порывами ветра от могучих крыльев, хлестали каменными хвостами. Но страшнее всего было то, что они творили с умами людей. Те, над кем пролетали драконы, теряли память. Это чем-то напоминало то, как пираты Внешних островов «перековывали» пленных. Даже наши собственные воины страдали от потери памяти при приближении драконов. Даже появление самого Верити в Оленьем замке помутило память его защитников. Свидетели того, как королева и Старлинг вернулись в замок, сохранили лишь туманные воспоминания. Большинство из них рассказывали потом, что Верити сидел верхом на драконе, когда доставил их в замок. А не что король превратился в дракона.
Таково свойство Силы и Серебра: сбивать с толку, путать мысли, красть воспоминания, а порой и человечность.
Вот и прислугу в моем доме кто-то сбил с толку в ту ночь, когда похитили Би. Может, они использовали Серебро или кровь дракона, чтобы сотворить эту магию, заставить всех людей в доме забыть, что похитители явились и забрали мою дочь, забыть даже о том, что она вообще существовала?
А нельзя ли ту же самую магию направить против них?
Я отважился представить, как пью Серебро. Не все, по крайней мере, не сразу. Самую малость, чтобы посмотреть, как оно на меня подействует. Ровно столько, чтобы не поддаваться чувствам корабля. Ровно столько, чтобы вернуть зрение Шуту, самому не ослепнув. Возможно ли это? Ровно столько, чтобы дотянуться до Чейда и спросить его совета, а может быть, даже восстановить ущерб, нанесенный его телу временем, и исцелить его разум. Смогу ли я? А может, Неттл больше моего знает о том, что возможно при помощи Серебра, а что нет?
А если я выпью все, что у меня есть, возможно, я смогу просто явиться в Клеррес и велеть его обитателям поубивать друг друга?
Неужели существует такой простой способ уничтожить их и спасти мою дочь?
– Что ты тут делаешь? – спросил Лант.
Я поднял глаза и увидел, что он идет ко мне, а за ним – Пер и Спарк.
– Где Янтарь?
– Беседует с изваянием. Велела нам оставить их. Что ты делаешь?
– Думаю. А чем заняты остальные?
– Уинтроу вернулся на «Проказницу». Наверное, хочет ее успокоить. Королева и Соркор отбыли в Делипай. Полагаю, они будут искать Кеннитссона, чтобы отговорить его. Брэшен и Альтия закрылись в капитанской каюте. А Янтарь попросила Спарк принести ее свирель. И сейчас играет для Совершенного. – Он втянул воздух и оглядел кубрик. – Так ты пришел сюда подумать?
– Да.
– А можешь думать за работой?
Я обернулся на голос Клефа. Под палубой было душно, и его лицо блестело от пота, когда он выбрался из темного зева трюма.
– Я как раз тебя искал. У нас мало людей, а надо переложить груз. Некоторые ящики сдвинулись, несколько, кажется, намокли. Капитаны хотят, чтобы их вытащили на палубу. Ты сказал, что поможешь. Сейчас самое время.
– Иду, – сказал я.
– Я тоже, – добавил Лант, а Пер просто кивнул.
– И я, – заявила Спарк. – Я теперь в вашей команде, отныне и до самого конца.
«До самого конца», – мысленно повторил я и встал, чтобы идти. Но тут на меня накатило такое головокружение, что пришлось снова сесть на сундук.
Вот ты где!  – Голос у меня в голове звенел до удовлетворения. Я лечу к тебе. Готовься. 
Я медленно встал. И улыбнулся, чтобы подавить страх и растерянность.
– Тинталья летит ко мне, – сказал я.

Глава 19
Снова на корабле, снова в море

Доклад для Четырех 
Небел, известный как Любимый, продолжает сеять смуту среди других небелов. Он пытался остаться в деревне после начала прилива, когда остальные небелы уже построились, чтобы возвращаться в свои дома. Он огорчил людей, пришедших, чтобы узнать свое будущее, разглагольствуя о возможных грядущих бедствиях. Он сказал одному просителю, что его сын женится на ослице, однако дети от этого союза принесут в семью великое счастье. Другой просительнице он сказал: «Сколько денег ты готова отдать за мое вранье? Мое лучшее вранье стоит очень дорого, но вот тебе бесплатное: ты очень мудрая женщина, раз пришла сюда, чтобы заплатить мне кучу денег за вранье». 
Я дважды порол его: один раз – голыми руками, другой – ремнем. Он умолял меня спустить с него шкуру, чтобы заодно с его спины сошли и татуировки. Думаю, он искренне хотел этого. 
Как только он поправился достаточно, чтобы снова работать на рынке, он забрался на груду ящиков и заявил, что он – истинный Белый Пророк нынешнего поколения и его держат в Клерресе против воли. Вокруг тут же собралась толпа зевак, и он стал просить их помочь ему сбежать. Я схватил его и встряхнул, чтобы заставить замолчать, но несколько зевак принялись бросать в меня камни. И только тогда два других стражника вмешались, и я смог увести его обратно за стену. 
Я считаю, что делал свою работу не хуже, чем делал бы ее на моем месте любой другой. И теперь я прошу снять с меня ответственность за небела, известного как Любимый. При всем моем уважении, должен сказать, что считаю его источником неприятностей и даже опасностей для других небелов. 
Люций 

Моя жизнь изменилась к лучшему, – по крайней мере, я пыталась себя в этом убедить. Нас разместили в красивой каюте, кормили регулярно, и Двалии редко выпадал случай поколотить меня. Больше того, на радостях, что жизнь так наладилась, Двалия почти оттаяла. На море воцарилось лето. Ветра дули свежие, шторма случались редко. Не знаю, что за чары навел на меня Виндлайер, но команда воспринимала мое присутствие спокойно и равнодушно. Пока я не задумывалась о будущем или прошлом, жизнь была не так уж плоха. От меня почти ничего не требовали. Я приносила Двалии еду в каюту и забирала грязную посуду. Во время ее послеобеденных прогулок с капитаном по палубе я шла следом за ними на почтительном расстоянии, создавая видимость приличия.
Хотя выглядело это так себе. Я сидела снаружи под дверью капитанской каюты. Думаю, Двалия не поняла, что, предложив предоставить ей свою каюту, он имел в виду, что и сам останется там. Из кабины донесся ритмичный стук, и я от души понадеялась, что это Двалия бьется головой о переборку. Стук ускорялся, и это мне не нравилось. Время, пока капитан Дорфел был с Двалией, было самым безмятежным в моей жизни пленницы.
Со стороны трапа, ведущего на палубу, раздались шаркающие шаги. Я стала думать о море, о перекатывающихся волнах, о том, как солнце играет на их гребнях. Подумала о чайках: они летают высоко-высоко и все же кажутся огромными. А если такая птица опустится на палубу, насколько большой она окажется? Размером с меня? А что они едят? Где гнездятся, где садятся отдохнуть, когда забираются так далеко от суши? Я заполнила голову этими ширококрылыми белыми птицами и больше ни о чем не думала. Когда Виндлайер опустился на корточки рядом со мной, я задумалась, как он выглядел бы, будь он птицей. Я мысленно нарисовала ему клюв, блестящие перья и рыжие лапы со шпорами, как у петуха.
– Они все еще там?
Он не удостоился моего взгляда и ответа. Длинные, блестящие, серые перья.
– Я не буду ломиться в твою голову.
Я не верю тебе, ты предатель, я не верю тебе, ты предатель. 
Подумала это, но стен не опустила. Виндлайер был уже не так могуч, как в тот день, когда выпил змеиную слюну, но все равно силен. Я начала понимать, что если магия моего отца всегда при нем, то магия Виндлайера прибывает, только когда он пьет зелье. Интересно, как скоро он израсходует ее? Как скоро я смогу строить планы, не боясь разоблачения? Не думать об этом!
Ты предатель, я не верю тебе, ты предатель, я не верю тебе. 
– Ты мне не веришь.
Он сказал это с такой тоской, что мне стало почти что совестно. Вот только он взял эти слова из моей головы и произнес их вслух. Ему нельзя доверять. Ни капельки. Я знала это, знала всем своим существом. Мне отчаянно был нужен союзник, но Виндлайер никогда не будет на моей стороне.
Я не верю тебе, ты предатель, я не верю тебе, ты предатель. 
– Бедная Двалия. – Виндлайер смотрел на дверь каюты, на лице его застыло отвращение. – Ему все мало! Это я виноват. Я заставил капитана Дорфела увидеть в ней прекраснейшую женщину, какую он только мог себе представить. – Он почесал в затылке. – Вообще-то, нелегко поддерживать в нем желание. Приходится постоянно отслеживать, кто смотрит на нее в ту или иную минуту. Это очень утомляет.
– А какой он ее видит?
Чертово любопытство! Вопрос сорвался у меня с языка, прежде чем я спохватилась, что с Виндлайером не надо разговаривать.
Он улыбнулся, обрадованный, что я прервала молчание.
– Я не указываю им, что именно они должны видеть. Просто внушаю, чтобы видели то, что им нравится. В Двалии я заставил капитана видеть красавицу, которой он хочет помочь. Не знаю, как именно она выглядит в его глазах.
Виндлайер посмотрел на меня, ожидая, что спрошу еще о чем-нибудь. Я прикусила язык и стала думать о том, как иногда солнце сверкает на гребнях волн так ярко, что больно смотреть.
– Себя самого я представил им как «просто слугу». Человека, который не представляет угрозы. И интереса.
Он снова подождал. Я хранила молчание.
– А про тебя я им внушил, что ты некрасивая, туповатая и от тебя воняет.
– Воняет? – снова не удержалась я от вопроса.
– Чтобы никто к тебе не приставал. Когда мы плыли в лодке, были такие, кто смотрел на тебя и хотел… хотел сделать с тобой то, что сейчас капитан делает с Двалией. – Он скрестил на груди короткие ручки. – Я защищаю тебя, Би. Знаю, ты не веришь мне и ненавидишь меня, но я все равно тебя защищаю. Открой же наконец глаза и пойми: мы везем тебя туда, где безопасно, туда, где твое место – есть и всегда было. Двалия столько вытерпела ради тебя, а ты отплатила ей только тем, что добавляла трудностей, да еще и дралась.
Тут, словно услышав наш разговор и решив вызвать у Виндлайера еще больше сочувствия, Двалия разразилась чередой стонов, один громче другого. Виндлайер посмотрел на дверь каюты, на меня и снова на дверь:
– Может, нам надо войти? Ей нужна помощь?
– Они уже почти закончили.
Я знала, что эти двое спариваются, но весьма смутно себе представляла, как все происходит. За те дни, что пришлось сидеть на часах за дверью, я узнала только, что при этом всегда раздаются ритмичный стук и стоны, а каюта пропитывается запахом пота. После Двалия несколько часов ходит сонная, и издеваться надо мной ей малоинтересно. Мне было все равно, что капитан делает с ней во время этих дневных визитов.
С дурацкой снисходительностью Виндлайер пояснил:
– Ей приходится позволять ему это. Если бы она отказывалась, мне было бы труднее заставлять капитана верить, что он любит ее. Она терпит все это ради того, чтобы мы могли благополучно попасть в Клеррес.
Я открыла было рот, чтобы сказать ему, что сомневаюсь в этом, но сдержалась. Чем меньше мы говорим, тем лучше для меня. Солнце на волнах. Серые птицы в небе.
Стоны сделались предельно частыми и пронзительными, потом перешли в протяжный выдох. Еще череда быстрых стуков – и все стихло.
– Я всегда гадал, каково это. Никогда не пробовал. – Виндлайер говорил мечтательно, как ребенок. Серые птицы скользят в голубом небе. Ветер в наших парусах, солнце на волнах. – Я плохо помню, что со мной сделали. Только боль. Им быстро стало ясно, что я не должен делать детей для Клерреса. Когда девочки рождаются такими, как я, их убивают. И большинство мальчиков тоже. Но Двалия заступилась за меня и мою сестру Одиссу. Мы были близнецы с почти безупречной родословной Белых, но… родились неправильными. Она спасла мне жизнь, когда все считали, что я должен умереть. – Похоже, он думал, что я должна восхититься великодушием Двалии.
– Как ты можешь быть так слеп! Так глуп! – Гнев разрушил плотину моего самообладания. – Она оскопила тебя, как теленка, а ты готов ей ноги целовать за это! Да кто она такая, чтобы решать, что у тебя не должно быть детей? Она бьет тебя, лупит, а ты таскаешься за ней, будто пес, который обнюхивает мочу других собак. Она поит тебя какой-то гадостью, чтобы ты творил для нее магию, в которой она ничего не понимает, зато решает, на что ее направить! Да ей наплевать на тебя, Виндлайер! Вообще наплевать! А ты так глуп, что даже не замечаешь, как она тебя использует, и не понимаешь, что она бросит тебя, как только ты станешь ей не нужен! Она бьет тебя и обзывает по-всякому, но стоит ей улыбнуться, ты тут же ей все прощаешь! Ты зовешь меня братом, но тебя не волнует, что она собирается мучить меня, а потом убить. Ты знаешь все это не хуже меня. Ты мог бы помочь мне. Если бы тебе было до меня дело, ты бы помог! Лучше бы мы сбежали еще с того, первого корабля в любом порту, и я бы отправилась домой, к своим родным, а ты мог бы сам решить, как жить дальше. А ты вместо этого помог убить женщину, которая не сделала тебе ничего плохого и была добра ко мне. И вы бросили калсидийца умирать за вас, после того как ты заставил его убить ту женщину ради Двалии! Ты трус и дурак!
Нет, это я дура. Откуда-то из далекого далека донесся затихающий волчий вой. А потом Виндлайер очутился у меня в голове.
Спокойно, я не сделаю тебе ничего плохого, просто дай мне взглянуть, что ты прячешь, чего ты боишься, спокойно, братик, я не сделаю тебе ничего плохого, только дай взглянуть,  бормотал он восторженно, вороша и расшвыривая мои воспоминания, как осенняя буря – сухие листья. Я возводила перед ним одну стену за другой, но он рвал их, как бумажные. Меня тошнило, и голова шла кругом под наплывом воспоминаний; каждое из них воскрешало то, что я чувствовала тогда. Вот мама упала и умерла; вот перемычка у меня во рту порвалась от удара по голове; вот кот, спокойный и теплый, урчит под моей рукой; в зимней кухне светло от пламени в очаге, пахнет жареным беконом и свежевыпеченным хлебом; Фитц Виджилант насмехается надо мной; Персивиранс падает со стрелой в груди… Виндлайер рылся в моих воспоминаниях, как сладкоежка в вазе с печеньем: там откусит, тут лизнет. Он пачкал их своими прикосновениями, словно, узнавая меня, становился моим хозяином.
Так ты все-таки видишь сны!  – Он был сам не свой от радости.
Меня вытеснили из моего разума, я не могла кричать – голос не слушался, не могла поднять руки, чтобы стукнуть Виндлайера. Вот я пишу в моем дневнике… НЕТ! Нельзя, чтобы он это увидел, нельзя, чтобы прочитал! И вдруг все исчезло, остались только длинные, острые, рвущие плоть зубы и горячее дыхание из пасти. Отец крикнул: «Осторожно! Он опаснее, чем кажется!» И я очутилась в клетке, откуда не могла выбраться, а какой-то вонючий человек яростно тыкал в меня палкой, и увернуться было невозможно. Никогда в жизни мне не было так больно! Боль не ослабевала, тот человек ругался и тыкал меня снова и снова, так злобно, будто хотел проткнуть насквозь. Я выла, скулила и рычала, я бросалась на прутья клетки и грызла их, но палка все равно разила меня и всегда находила самые больные места – живот, горло, под хвостом, член. В конце концов я упала, вереща и скуля, но избиение продолжалось.
Внезапно Виндлайер исчез из моей головы. Мой разум снова принадлежал только мне. Содрогаясь от рыданий, я выстраивала стену за стеной. Я корчилась от воспоминаний о боли, по щекам текли слезы… но сквозь них я видела, что Виндлайер лежит на боку, рот его безвольно открыт, глаза остекленели, – похоже, он упал без чувств. «Как волк в клетке», – осенило меня. Как Волк-Отец.
Я дал тебе эту боль как оружие против него. Но больше не думай обо мне. Нельзя, чтобы он нашел меня. Нельзя, чтобы он узнал, что ты умеешь писать, нельзя, чтобы ему стало известно хоть что-то из твоих снов. Ты должна позаботиться о себе. Сбежать. Вернуться домой. Но не думай о доме сейчас. Думай только о побеге. 
И Волк-Отец исчез, будто его и не было. Будто я его просто придумала, чтобы было не так страшно. Вот так же исчез и мой настоящий отец. И я вдруг поняла, что не должна думать и о нем тоже.
Виндлайер сел, но его все еще трясло. Он уперся ладонями в палубу и жалобно посмотрел на меня:
– Что это было? Ты же не волк! Ты не можешь этого помнить!
Его нижняя губа дрожала от обиды, будто я сжульничала в игре.
Меня переполнила ярость.
– Зато я могу помнить это! – крикнула я и швырнула в него ту ночь, когда Двалия так избила меня, что вырвала плечо из сустава, каждое мгновение моих мучений. – И это! – И я невольно стиснула зубы, вспоминая для него во всех подробностях, как вгрызалась в щеку Двалии, какова была на вкус ее кровь, текущая по моему подбородку, как больно она меня колотила и как пыталась стряхнуть, а я не обращала внимания и продолжала кусать…
Он прижал ладони к щекам.
– Не-е-е-е-е… – Его голос сошел на нет. Выпучив глаза, Виндлайер уставился на меня и взмолился: – Не показывай мне этого! Не заставляй меня чувствовать, будто я жую ее лицо!
Я ответила ему равнодушным взглядом:
– Тогда держись подальше от моей головы. А то я тебе еще не такое покажу!
У меня не было представления, чего бы такого выудить из памяти, чтобы ему стало еще хуже, но он больше не читал мои мысли, так что я использовала угрозы, чтобы не подпускать его к ним. Я подумала о том, как он предал меня, как помог им найти и убить торговца Акриэль. О том, как он наступил на мою цепь на причале, когда я пыталась сбежать.
Я собрала воедино всю свою ненависть, заострила ее и метнула прямо в него:
Презираю тебя! 
Никогда прежде я ничего такого не делала. Его глаза резко распахнулись, и он шарахнулся от меня. И тогда, в ту самую минуту, я поняла, что я сильнее его. Он проник в мой разум, когда я потеряла бдительность, но ему пришлось убраться. Виндлайер обрушился на меня в полную силу, но я победила.
Дверь каюты распахнулась, и появился наш красавчик-капитан. Одежда его была в безупречном порядке, как и всегда; щеки чуть раскраснелись. Он взглянул вниз, на меня, потом на Виндлайера, и во взгляде его промелькнуло удивление, словно он рассчитывал увидеть здесь вовсе не нас. Потом я ощутила, как поток магии Виндлайера омыл его разум. Складки на капитанском лбу разгладились, губы, изогнувшиеся в недоумении, искривились от легкого отвращения.
– Леди Обриция, эта твоя служанка… Клянусь, когда мы прибудем в Клеррес, мы подберем тебе вместо нее опрятную девушку, на которую приятно смотреть. Прочь с дороги, отродье!
Он слегка пнул меня ребром подошвы, и я отодвинулась и встала.
– Как вам будет угодно, господин, – вежливо ответила я. И успела отойти на несколько шагов, когда меня догнал голос Двалии:
– Нет, дорогой, но все равно спасибо. Пойди сюда, Би! Прибери в комнате, сейчас же!
Я замерла, уже готовая броситься прочь.
– Ты слышала, что сказала твоя хозяйка. Живо!
– Да, господин. – Я скромно потупилась.
И все равно, когда проходила мимо, капитан отвесил мне такой подзатыльник, что меня швырнуло вперед, и я едва не упала. Ударившись о косяк двери, поспешно вошла, Виндлайер наступал мне на пятки.
– И этот малый тоже недостоин быть твоим телохранителем. Надо бы выгнать его и взять сильного парня, который знает свое дело. – Капитан покачал головой и со вздохом добавил: – Увидимся вечером, дорогая.
– Время до новой встречи будет тянуться как патока, – вальяжно-слащавым голосом отозвалась Двалия. И рявкнула уже совсем другим тоном, закрывая дверь: – Прибери тут!
Капитанская каюта была роскошной. Она занимала все пространство на корме от борта до борта, иллюминаторы в ней выходили на три стороны. Стены были отделаны тщательно отполированным красным деревом, а все остальное – в кремовых тонах или золоте. Тут стояла огромная кровать, заваленная бежевыми подушками, набитыми пухом, деревянный стол цвета ржавчины и мха, такой большой, что вокруг него свободно размещалось шесть стульев с высокими спинками. Там была мягкая кушетка у иллюминатора, раскладной штурманский стол у стены и крохотный чуланчик, где можно было облегчиться: нечистоты сливались по трубе прямо в море. Каждую ночь Двалия запирала меня в этом тесном и вонючем чулане, потому что боялась, что я могу напасть на нее во сне.
По полированным доскам пола были раскиданы предметы одежды. Почти все они изобиловали кружевными оборочками: эти наряды добыл для леди Обриции капитан за те два дня, что оставались до отплытия. Я сгребла одежду с пола двумя руками, в том числе и накрахмаленную до скрипа кружевную нижнюю юбку. Она пахла дивными духами, тоже подаренными капитаном. Всю одежду я отнесла к сундуку с резными розами на крышке и принялась аккуратно раскладывать там. Сундук благоухал, как лес с пряными травами.
– Живее давай! – прикрикнула Двалия. Виндлайеру она велела: – Собери чашки и тарелки и отнеси обратно на камбуз. Капитан не любит, когда в его каюте не прибрано.
Она подошла к окну, уселась на кушетку и стала смотреть на море. Из-под алого шелкового пеньюара торчали ее мясистые икры и длинные костлявые ступни.
Двалия хмурилась, раздумывая о своем:
– Мы движемся так медленно! Капитан говорит, сейчас неподходящее время года для плаваний в Клеррес, мол, теперь течения благоприятны для странствий на север и на запад, а не на юг и восток. А я думаю, он нарочно тянет, чтобы подольше побыть с леди Обрицией!
Я не поняла, жалуется она или похваляется, но промолчала. Красивые наряды, чудесные духи, деревянные розы. Я думала только о том, что было перед глазами, и изо всех сил держала стены.
– Она украла у тебя магию! – Виндлайер даже не начал собирать посуду, оставшуюся от совместного обеда Двалии и капитана. Он стоял и указывал на меня трясущимся пальцем.
Двалия отвернулась от окна и сердито уставилась на него:
– Что?!
– Она напала на меня, вот прямо сейчас, за дверью, нашей магией! Она заставила меня думать о том, как кусала тебя и как она меня ненавидит!
Двалия перевела злобный взгляд на меня:
– Это невозможно!
– Это правда! Она украла магию, вот почему я не могу заставить ее делать то, что ты хочешь!
Он потянул носом, как ребенок, готовый расплакаться.
Я с ненавистью посмотрела на него, и он отшатнулся.
– Вот опять! Она прямо сейчас это делает! – захныкал он и вскинул руки, словно пытаясь защититься от потока ярости, которую я могла на него обрушить.
– Нет! – взревела Двалия и вскочила с кушетки.
Я сжала кулаки, чтобы прикрыть голову и попробовать отбиться, если она бросится на меня, но она метнулась не ко мне, а к сундуку с резной крышкой. Свысока наплевав на все мои усилия, она принялась расшвыривать свои наряды, пока не докопалась до выстиранной, но изрядно потрепанной дорожной одежды, сложенной на дне. Достав кожаный кошель, Двалия вытащила оттуда стеклянный флакон. Остатки змеиной слюны болтались на дне.
– Нет. Все на месте. Она не крала ее. Хватит отлынивать от работы!
Мы оба уставились на нее и надолго замолчали. Потом Виндлайер заговорил – медленно, с беспомощной мольбой в голосе:
– Мне нужен этот остаток прямо сейчас. Разве ты не хотела бы, чтобы я мог сделать все, что ты пожелаешь? – В последних словах звучала отчаянная жажда.
– Сейчас ты этого не получишь. Я и так дала тебе все, что могла позволить. – Двалия посмотрела на него, а потом завязала шнурок от кисета и повесила его себе на шею, так что кожаный мешочек лег между ее грудями. – Осталось совсем немного. Надо поберечь на крайний случай.
– Она не доверяет тебе, Виндлайер. Она приучила тебя к змеиной слюне, а теперь боится, как бы ты ее не украл, – проговорила я, бросив эти глупые слова, как камни, в них обоих.
– Змеиной… кто тебе сказал? Виндлайер! Ты что, выбалтываешь ей мои тайны? Ты предал меня?
– Нет! Нет, я ничего ей не говорил! Ничего!
Он не говорил мне. Я выудила все из него, когда его разум был беззащитен передо мной. Лучше бы я оставила, что знаю, при себе. С другой стороны, это помогло мне вбить клин между ними.
– Врешь! – Двалия надвинулась на Виндлайера, занеся для удара мясистую руку, и он испуганно съежился, дрожа и прикрывая голову руками.
Двалия влепила ему крепкую оплеуху, но ударилась о его костяшки, крякнула от боли и вцепилась ему в волосы. Она принялась трепать его за волосы, Виндлайер взвыл и стал кричать, что он ни в чем не виноват. Я тихонько отступала к двери, оглядываясь в поисках какого-нибудь оружия. В любой момент они могли объединиться и броситься на меня. Но этого не случилось. Двалия дернула Виндлайера с такой силой, что он повалился на пол и сжался в комочек, всхлипывая. Она сердито нахмурилась, глядя на него, и подняла глаза на меня:
– Что он рассказал тебе о змеином зелье?
– Ничего, – честно сказала я. И чтобы отвлечь ее, добавила, жалостливо покачав головой: – Там, откуда я родом, о нем все знают. Только мало дураков, чтобы пробовать его.
Она вытаращила глаза:
– Нет!.. Нет, это мое открытие! Новая способность, которую я обнаружила! Некоторые из тех, в чьих жилах течет кровь Белых, могут ею овладеть. Но не все. – Она уставилась на меня с ненавистью. – Думаешь, ты такая умная, да? Ты пыталась обратить Виндлайера против меня. Он все рассказал мне, глупая девчонка! Как ты сбила его с толку, чтобы он помог тебе. Ты заставила его предать меня! Больше такого не повторится. Можешь мне поверить. И вот еще что: обещаю, тебя ждет долгая и мучительная жизнь в Клерресе. Думаешь, что настрадалась за время нашего путешествия? О нет! Ты пройдешь через все, что досталось твоему отцу, и еще через многое!
Я уставилась на нее в ответ. Она придвигалась все ближе ко мне. Еще ближе. Оружия нет. На этом корабле все тщательно закреплено на случай шторма. Двалия хочет схватить меня и побоями заставить рассказать все, что я знаю. А я даже не знаю толком, что я знаю. Или что я могу сделать, используя свое новообретенное умение. Может, это и есть Сила, как у отца? Да, точно! Не какая-то грязная магия, которую Двалия вселяет в Виндлайера, заставляя его пить змеиную слюну. Моя магия, магия моего рода. Но меня не учили с ней обращаться. А из записей отца я знала, что этому нужно долго учиться.
Но я ведь уже использовала эту магию. Ведь правда?
Я заставила Виндлайера почувствовать свою былую боль. И ощутить мою ненависть. Возможно, у меня получилось лишь потому, что он сам залез ко мне в голову. А может, я украла магию у него… Смогу ли я что-то сделать Двалии?
Свирепо глядя на нее, я собирала в кулак всю свою ненависть, одновременно загоняя внутрь страх. Смотрела на ее лицо и собирала воедино то, как уродлив ее шрам, какая мерзкая от нее вонь, как она отвратительна мне. Все это слишком жалкие орудия… Что бы такого сделать ей, что заставить ее почувствовать? Да и смогу ли я передать ей какие-то чувства, или с Виндлайером у меня получилось только потому, что он рылся у меня в мыслях?
Я задыхалась от страха. Надо держать себя в руках. В свитке отца говорилось, что это очень важно. Заставила себя сделать медленный вдох, еще один… Как тут сосредоточиться, когда она в любое мгновение может броситься на меня?
Стань охотником, а не добычей. 
Волк-Отец! Голос его прозвучал еле слышно, как птичья трель вдалеке.
Глубоко в глотке у меня зародилось раскатистое рычание. Двалия вытаращила глаза, но я заметила, что Виндлайер больше не лежит, сжавшись в комок, а сел прямо. Надо следить за ними обоими. Где у нее самое уязвимое место? За время нашего пути Двалия отощала и окрепла. Я попыталась представить, как бью ее. У меня получилось, но мне не удавалось вообразить удара достаточно сильного, чтобы остановил ее. Как только она доберется до меня, сразу сделает мне больно. Очень больно. Нужно направить все свои усилия в одну точку, но куда же ударить?
Ее разум.
Осторожно. Путь наружу – это всегда и путь внутрь. 
У меня не было времени гадать, что он имел в виду. Я обрушила на Двалию всю свою ненависть и отвращение. Я думала, это причинит ей боль, но получилось, будто плеснула масла в кухонный очаг: ее собственная ненависть ко мне в ответ взметнулась как яростное пламя. Она прыгнула на меня, как кошка на мышь, и, как мышонок, я метнулась в сторону, едва избежав когтей. Двалия была не такая проворная и, хотя и не врезалась в стену, все же пошатнулась. Я рыбкой бросилась под стол и выбралась с другой стороны. Двалия стукнула кулаками по столешнице так, что посуда зазвенела, и крикнула Виндлайеру: «Хватай ее, держи ее!» Он встал на ноги, но двигался неуверенно и неуклюже. Я бросила ему яростное напоминание о том, как кусала Двалию, и, к моей радости, он испуганно схватился за щеки.
Однако Двалия все еще горела желанием схватить меня. Я держалась так, чтобы стол все время был между нами, но она без устали носилась вокруг него за мной. Мне пришлось спрятаться под стол, чтобы перевести дыхание, но она попыталась достать меня пинком и расшвыряла стулья, чтобы не мешали. Когда я выбралась из-под стола и мы снова принялись бегать вокруг него, то обе спотыкались о стулья.
Двалия задыхалась больше меня, но упорно гонялась за мной, пыхтя и крича:
– На этот раз я тебя убью, маленькая дрянь! Убью!
Она вдруг остановилась, уперев ладони в стол и тяжело отдуваясь.
– Виндлайер! – выпалила Двалия, пыхтя. – Никчемный ты неудачник! Поймай ее! Подержи ее!
– Она укусит меня за щеку! Это мне ее магия сказала! Она укусит меня! – Он стоял, раскачиваясь вперед-назад, по-прежнему прижав ладони к щекам.
– Идиот! – рявкнула Двалия и вдруг с силой, какой я от нее не ожидала, метнула в него один из тяжелых стульев. Виндлайер завопил и шарахнулся в сторону, когда стул лишь самую малость не долетел до него. – Лови ее и держи, пока я с ней разберусь! Сделай хоть что-то полезное, а не то я велю капитану швырнуть тебя за борт!
Я бросила быстрый взгляд в сторону двери. Нет, безнадежно: пока добегу и справлюсь с тяжелой дверью, Двалия уже схватит меня. А даже если и успею удрать по трапу, рано или поздно меня найдут и вернут ей. Зря я распалила ее злобу. Зря не дала просто поколотить меня, пока она не вздумала убить меня. Что же делать, что делать? Двалия уже дышала ровнее. Еще немного, и она снова бросится на меня. И не остановится, пока не добьется своего.
Дай ей то, что она хочет. 
Дать ей убить меня? 
Дай ей добиться своего. Пусть думает, будто добилась своего. 
Как? 
Ответа не последовало. И меня пробрала странная дрожь: это я почувствовала, как Виндлайер осторожно прощупывает мои мысли, мою сущность, словно только что заметил нарост у меня на лице. Он действовал аккуратно, почти боязливо, и я отшвырнула его щупальце, снова ярко представив, как вгрызаюсь в щеку Двалии. Он отшатнулся, но эта победа дорого мне обошлась. Не обращая внимания на тарелки и чашки, Двалия бросилась животом на стол и сумела-таки схватить меня за грудки. Мне вспомнилось, как она избила меня в прошлый раз. Воспоминание вспыхнуло у меня в голове и передалось Двалии. Ее глаза сверкнули почти невыносимым злорадством.
И тогда мне стало понятно…
Я дала ей почувствовать вкус крови у меня во рту, прикушенную изнутри щеку, боль в расшатавшемся зубе. Вдруг увидела себя ее глазами: волосы промокли от пота, кожа бледная, струйка крови стекает по подбородку. Я полностью владела собой, но притворно обмякла в ее руках. Двалия так и не выпустила моей рубашки, и когда я осела на пол, то протащила ее по столу вперед. Несколько тарелок упало на пол. Я свесила голову набок и приоткрыла рот, будто обессилев. Двалия умудрилась отвесить мне оплеуху, но не смогла как следует размахнуться, свисая со стола. Я вскрикнула, как будто от боли. Дала ей ощутить не свою ненависть, но свой страх, боль и отчаяние. И Двалия выпила их жадно, как запаленная лошадь – воду.
Она сползла со стола, встала и пнула меня. Я снова закричала и позволила силе пинка загнать меня под стол. Двалия пнула снова, в живот, но я была уже далеко под столом, и удар получился не таким уж сильным. Я опять взвизгнула и дала Двалии полюбоваться моей болью. Тяжело дыша, она облизнула губы. Я лежала под столом, не двигаясь, и стонала. Ах, как же мне больно, она избила меня почти до потери сознания, теперь у меня несколько недель все будет болеть. Я щедро скармливала ей все, что только могла вообразить желанного для нее.
Двалия отвернулась от меня, шумно сопя. Она получила что хотела, насытила свою злобу. Ей больше ничего не было нужно от меня, а вот Виндлайер по глупости сунулся к ней слишком близко. Она надвинулась на него и ударила кулаком в лицо. Он упал навзничь, задыхаясь и всхлипывая, зажимая руками разбитый нос.
– Ты бесполезен! Не можешь даже поймать мелкую девчонку! Мне пришлось все делать самой! Смотри, что я из-за тебя натворила! Если она теперь умрет от побоев, ты будешь виноват! Она записная лгунья, да и ты не лучше! «Украла мою магию»! Ты придумал это, чтобы оправдаться за то, что не можешь управлять ею?
– Она видит сны! – Виндлайер поднял голову, перестав прятать лицо в ладонях. Его трясущиеся щеки были багровые, из маленьких глазок текли слезы. Из носа шла кровь. – Она все врала! Она видит сны, но не записывает их и даже не рассказывает тебе!
– Тупой ты выродок, все видят сны, не только Белые! Ее сны ничего не значат.
– Она видела сон про свечи! И записала его, весь стих! Я прочел это у нее в голове! Она умеет читать и писать, и она видела сон про свечи!
Я обмерла. Сон про свечи! Я чуть не воскресила его перед мысленным взглядом. Нет! Махнув рукой на опасность, я отчаянно попыталась внушить Двалии:
Он врет. Я тупая и неграмотная. Он просто сочиняет оправдания, чтобы избежать порки. Ты знаешь, что он лжет, ты правильно назвала его лжецом, ты умная, тебя не обманешь! 
Я была в панике. Думаю, у меня получилось только потому, что Двалия уже была зла на Виндлайера и обрадовалась, когда я подбросила ей подтверждение, что злилась она не напрасно.
Она избила его. Схватила тяжелый металлический кувшин для умывания и стала им колотить. Тот не сопротивлялся. Я не вмешивалась. Только сжалась в комочек под столом. Из разбитой губы сочилась кровь, и я размазала ее по лицу. Я чувствовала боль Виндлайера при каждом ударе Двалии и запасала ее на будущее, содрогаясь, будто били меня. Я вложила ему в голову мысль, что мне досталось куда хуже. Под градом ударов он легко поверил этому. Он знал, как больно может сделать Двалия. Виндлайер знал это лучше кого бы то ни было и вдруг обрушил это знание на меня, будто поток крови. Мне стало по-настоящему дурно, и мои стены рухнули под напором этого ужаса.
Путь наружу – это всегда и путь внутрь. 
Едва осознав слова Волка-Отца, я закрыла свои мысли от Виндлайера и принялась выстраивать стены. Толще и толще, крепче и крепче, и вот наконец я знаю, что Виндлайера бьют, но больше не содрогаюсь от каждого доставшегося ему удара. Выпив эликсир, он стал сильным, его магия сделалась намного сильнее моей. Но теперь я знала: путь внутрь – это и путь наружу. Когда я мысленно тянусь к нему или Двалии, я как будто открываю для них дверь в свой разум. Знает ли об этом Виндлайер? Понимает ли он, что, забравшись мне в голову, проложил мне дорогу в его собственный разум? Вряд ли. А теперь, после того что мельком открылось мне, я вовсе не хотела никогда больше заглядывать в его мысли.
Мне привиделась укрепленная цитадель на высокой скале на острове. Вершины башен походили на черепа чудовищ и смотрели на море и берег за ним пустыми глазницами. Перед моим внутренним взором промелькнул прелестный сад, где играли бледные дети, но Виндлайер – никогда. Терпеливые Слуги наставляли этих детей, учили их читать и писать чуть ли не с пеленок. Их сны собирали и хранили бережно, будто спелые фрукты.
Я увидела рынок со множеством лотков под яркими навесами. Над ним плыли запахи копченой рыбы, медовых пряников и чего-то пряного. Улыбающиеся люди бродили среди лотков, делали покупки и складывали их в сетчатые мешки. Крошечные, почти лысые собачки носились у них под ногами, визгливо тявкая. Девушка с цветами в косах торговала вразнос ярко-желтыми леденцами. Все люди там были чистенькие, хорошо одетые и радостные.
Это Клеррес, место, куда они везут меня. Вот только вряд ли меня там ждет милый садик, заботливые Слуги или залитый солнцем рынок.
Потому что на миг в мыслях Виндлайера всплыла совсем другая картина, нестерпимо страшная. Каменный мешок, освещенный факелами, высокие скамьи вдоль стен. Окровавленное создание, прикованное к столу посреди помещения. Оно душераздирающе кричит, а Двалия протягивает невозмутимому детине у стола маленький острый нож. На конторке возле нее приготовлены бумага, перо и чернила. Когда человек на столе выкрикивает разборчивое слово, она отходит, чтобы записать его, и делает рядом какие-то пометки – возможно, о том, какая именно пытка помогла развязать язык несчастному. Двалия вся такая жизнерадостная и работящая, волосы ее заплетены в косы и уложены вокруг головы, поверх нежно-голубого наряда накинута холщовая рабочая хламида, чтобы не запачкаться…
Виндлайер стоит с краю, в стороне от прочих зрителей, презренный изгой, который отводит глаза и содрогается при каждом вопле жертвы. Он не очень понимает, зачем нужно пытать этого человека. Зрители же, сидящие на скамьях, наблюдают за ходом пытки: одни таращат глаза, приоткрыв рот, другие прыскают в кулак, и странный румянец вспыхивает на их щеках. Среди них есть белокожие, беловолосые и светлоглазые, но есть и люди с темными волосами и кожей такого же насыщенного цвета, как у моих родителей. Здесь есть старики, и люди средних лет, и четверо детей, на вид даже моложе меня. И все они наблюдают за пыткой, словно за представлением.
А потом, к моему ужасу, несчастный на столе будто одеревенел. Растопырив окровавленные пальцы, он замотал головой и замер. Частое дыхание стихло; казалось, он умер.
И вдруг на одном отчаянном дыхании он закричал:
– Фитц Чивэл! Фитц! Помоги мне, о, помоги мне! Фитц! Пожалуйста, Фитц!
Двалия, услышав это, вся преобразилась. Она подняла голову, будто услышав глас бога, зовущий ее по имени, и жуткая улыбка расцвела у нее на губах! Не знаю, что она там записывала в свою тетрадь, но делала она это с восторгом.
Дописав, замерла, занеся перо над бумагой, и отдала распоряжение.
– Еще раз, – сказала она заплечных дел мастеру. – Еще раз, пожалуйста. Я должна убедиться.
– Конечно, – ответил тот.
Кожа его была бледной, волосы – белыми, но его наряд был таким ярким, словно должен был возместить недостаток цвета. Даже оливкового цвета фартук, который он носил поверх нефритово-зеленой мантии, был прекрасен: на нем были вышиты слова на незнакомом мне языке. В мочках ушей блестели серьги с изумрудами. Взяв какой-то жуткого вида маленький инструмент, палач показал его четырем Белым детям.
Глаза их широко распахнулись, когда он сказал:
– Вы еще слишком малы и не можете помнить Любимого в те дни, когда он был небелом, таким же как вы. Но я помню. Уже тогда он был непослушным и глупым мальчишкой и нарушал все правила. В точности как вы нарушили правила, решив, что вы самые умные и мы ничего не узнаем. Смотрите, куда эта дорожка привела его. Она и вас запросто приведет сюда, если не научитесь сдерживать свои желания во имя блага Слуг.
Губы самой маленькой из девочек задрожали, и она зажала себе рот ладошкой. Другой ребенок обхватил себя за плечи, но двое старших упрямо выпрямились и поджали губы.
Красивая молодая женщина со светло-золотыми волосами и молочно-белой кожей встала и сказала:
– Феллоуди! Поучать уму-разуму своих любовничков ты сможешь как-нибудь потом. А сейчас заставь Любимого произнести это имя снова. – Она обернулась к зрителям и посмотрела в упор на пожилую женщину, сидевшую рядом с мужчиной, чьи ярко-желтые одеяния подчеркивали меловую бледность его кожи. – Слушайте же! Имя, которое он скрывал так долго, имя, которое доказывает, что мы с Феллоуди были правы. Его Изменяющий жив, и они по-прежнему злоумышляют против нас. Они прячут от нас своего Нежданного Сына. Неужели вам мало зла, что причинил нам Любимый? Позвольте же нам отправить Двалию туда, пусть она отомстит за свою госпожу и доставит нам Сына, чтобы он не стал нашей погибелью! Вновь и вновь сны предостерегают нас о нем!
Пожилая женщина поднялась и уставилась на красавицу тяжелым взглядом:
– Симфэ, ты говоришь перед всеми этими людьми о делах, касающихся только Четырех. Придержи язык. – И она величественно вышла из пыточной, приподняв голубые юбки, чтобы не испачкались в крови.
Человек в желтом плаще проводил ее взглядом, встал, потоптался, будто в нерешительности, и сел снова. И кивнул Симфэ и палачу, чтобы продолжали. И они продолжили.
Имя моего отца. Вот что они заставляли выкрикивать жертву, и не один раз, а снова, и снова, и снова. А когда тот наконец перестал повторять, когда бесчувственное тело отвязали от стола и стражи уволокли то, что осталось от несчастного, прочь, Виндлайер окатил пол и стол водой из ведер и принялся отскабливать пыточную дочиста.
Ему почти не было дела до жертвы. Он сосредоточился на своем страхе и своей работе. Вот маленький кусочек плоти прилип к полу. Виндлайер отодрал его и бросил в ведро. Он знал, что если он ослушается Двалию, то сам окажется пристегнут ремнями к этому столу, чтобы получить жестокий урок. Даже сейчас, на корабле, он понимал, что пытка может ожидать его в будущем. Однако у него не хватало силы воли, чтобы бежать или взбунтоваться. И в глубине души я знала, что мой «брат» не рискнет собой, пытаясь спасти меня от такой участи.
А несчастный изуродованный человек на столе? Не может быть, чтобы он остался жив. Не может быть, чтобы это был нищий из Дубов-у-воды. Не может быть, чтобы это был Шут моего отца. Осколки сведений занозами сидели у меня голове. Двалия упоминала об отце, которого я не знаю. Одно совершенно не вязалось с другим, но ее давешняя угроза говорила, что связь есть. Тот пыточный стол – вот что она сулила мне.
Двалия все еще продолжала пинать Виндлайера, но уже устала и запыхалась. Она покряхтывала, ее задница колыхалась. Наконец она оставила в покое Виндлайера, безвольной грудой свернувшегося в углу и плачущего, и вернулась ко мне. Двалия попыталась пнуть и меня, но я с умом выбрала убежище, и пинок почти не достиг цели. Тогда она швырнула в меня окровавленный кувшин, но и тот едва меня задел. Я притворно завопила и отползла, умоляюще глядя на нее, вся в крови.
Дрожащими губами я пролепетала:
– Пожалуйста, Двалия, не надо! Не надо больше. Я буду послушная. Видишь? Я все сделаю. Только не надо больше меня бить.
Я выбралась из-под стола и, волоча ногу, похромала по каюте туда, где валялись раскиданные наряды. На каждом шагу молила ее о прощении, клялась, что искуплю свою вину и впредь буду слушаться. Двалия наблюдала за мной с недоверием и злорадством. Всхлипывая, я остановилась у сундука с одеждой, источая в сторону Двалии и Виндлайера притворные боль и страх. А потом отважилась добавить к этому еще капельку отчаяния и тоски.
Я брала ее вещи по одной, бережно складывала и, глотая слезы, говорила:
– Видишь, как я аккуратно все делаю? От меня есть прок. Я могу много чего делать для тебя. Я все поняла. Пожалуйста, не бей меня больше. Умоляю…
Это давалось мне нелегко, и я не была уверена, что хитрость сработает. Но Двалия удовлетворенно усмехнулась и с усталым вздохом повалилась на разворошенную постель. Тут ей на глаза попался Виндлайер: он свернулся на полу, как жирная личинка под корягой, закрыв лицо руками и плача.
– Прибери посуду, я сказала! – рявкнула Двалия.
Виндлайер перекатился и сел, шмыгая носом. Когда он отвел ладони от лица, я содрогнулась. Глаза его начинали заплывать, челюсть безвольно отвисла, по подбородку стекали кровь и слюни. Он с несчастным видом посмотрел на меня, и я, испугавшись, что мое сострадание случайно просочилось наружу, принялась укреплять стены.
Наверное, он почувствовал это, потому что нахмурился, глядя на меня.
– Она делает это прямо сейчас, – проговорил он в нос, с трудом шевеля опухшими губами.
Двалия искоса посмотрела на него:
– Подумай вот о чем, скопец. Она усвоила урок. Видишь, как она трепещет и делает, что я ей велела? Пока что это все, чего я хочу от нее. Но если она может колдовать, если я смогу научить ее делать то, что мне нужно, зачем мне ты? Тебе же будет лучше, если ты станешь приносить хотя бы столько же пользы, сколько она.
Виндлайер громко шмыгнул носом. Покосившись на него, я испугалась даже больше, чем при виде улыбки Двалии. Он сверлил меня взглядом, полным злобной ревности.

Глава 20
Вера

Мне искренне жаль, что я не могу сообщить тебе ничего, кроме этого. Наверное, мне следовало бы знать больше, но он всегда становился скрытен, когда разговор касался его детства. Чтобы записать то, что мне известно, не потребуется много времени. В силу независящих от него обстоятельств лорд Чейд оказался лишен влияния и уважения, доставшихся его старшему брату и младшей сестре. Шрюд стал королем. Его младшая сестра, как утверждают некоторые, стала причиной смерти матери, поскольку роды были трудными, и королева Констанция так после них и не поправилась. Девочку вырастили принцессой, однако она в свой черед умерла родами, дав жизнь сыну Августу. Его печальная участь тебе известна: Верити по неосторожности повредил его разум, когда использовал кузена, чтобы посредством Силы поговорить со своей нареченной. Душевное и телесное здоровье Августа после того случая так и не восстановились полностью, и он умер в относительно молодом возрасте, всеми забытый, в Ивовом Лесу, куда был отправлен «в отставку». Пейшенс, жена моего отца, одно время – будущая королева, ухаживала за ним до самой его смерти. Думаю, именно смерть моего отца от «несчастного случая» на охоте, а потом медленное угасание Августа и подтолкнули ее отправиться в Олений замок и попытаться принять участие в моем воспитании. 
Но ты хотела узнать о Чейде. Он никогда не говорил со мной откровенно о своем детстве и юности. Его мать была солдатом. Как вышло так, что она родила незаконного сына короля, мы никогда не узнаем. И мне мало что известно о том, как умерла его мать, а сам он попал в Олений замок. Однажды он обмолвился, что после смерти матери нашли ее письмо и вскоре после этого ее муж дал Чейду этот свиток и немного еды на дорогу, усадил на мула и отослал его в Олений замок. Письмо было адресовано королю, и каким-то удивительным образом к нему и попало. Так царственная родня Чейда узнала о его существовании, хотя это трудно утверждать наверняка. В любом случае его признали. 
За все те годы, что он учил меня, я мало что узнал о том, кто учил его самого. Знаю только, что наставник был строг. Хотя Чейд никогда не был официально признан даже в качестве бастарда, думаю, старший брат обращался с ним хорошо. По моим наблюдениям, их со Шрюдом связывали теплые отношения, и Шрюд полагался на Чейда не только как на убийцу и шпиона, но и как на советника. 
Насколько я понимаю, Чейд несколько лет наслаждался жизнью, прежде чем произошел тот несчастный случай, что сделал его рябым и заставил спрятаться в стенах замка. Думаю, мы еще многого не знаем – например, зачем ему понадобилось исчезать, но мы вряд ли когда-нибудь выясним это. 
Я знаю, что он отчаянно желал, чтобы его испытали на присутствие Силы и стали обучать королевской магии. В этом ему было отказано. Подозреваю, он обладал способностями и к другим видам магии, среди прочего умел видеть настоящее и будущее в спокойной воде, потому что не раз бывало так, что он узнавал о событиях, происшедших вдалеке от замка задолго до того, когда его «шпионы» вряд ли могли успеть доставить ему донесения. Но невозможность учиться Силе не давала ему покоя. Мне кажется, это было одно из самых глупых решений наших царственных предков. 
Вот почему, моя дорогая, теперь, когда подтвердилось, что у него есть Сила, пусть невеликая и неустойчивая, и когда у него появилась возможность изучать то, что осталось от библиотеки Силы, Чейд, презирая всякую осторожность, пытается овладеть этой магией. Он никогда не боялся рискованных опытов и легко подвергал ради открытий опасности как свою жизнь, так и, если на то пошло, жизнь своих учеников. 
Не знаю, поможет ли тебе мой рассказ убедить его быть более сдержанным и уважать твою власть как мастера Силы при королеве. Я был бы весьма признателен, если бы ты не стала говорить ему, что получила все эти сведения от меня. Пусть Чейд и научил меня шпионить за людьми, ему не понравится, что его ученик пишет донесения о нем самом. 
Неподписанное письмо мастеру Силы Неттл

Что нужно от тебя Тинталье? – спросил меня Брэшен.
Я вытер пот со лба:
– Когда мы были в Кельсингре, я немного порасспрашивал ее. Хотел выяснить, нет ли у драконов причины ненавидеть Слуг.
– Надеялся привлечь их на свою сторону?
– Было бы неплохо. Или хотя бы узнать что-нибудь о наших врагах, чтобы использовать против них.
Он вытер ладони о штаны и заново ухватил бочонок.
– Возможно, это не самая мудрая мысль – отправить дракона спасать ребенка.
– Тогда я не задумывался об этом. Просто хотел уничтожить Клеррес.
– Но если твоя дочь там…
Вот оно. То, о чем я изо всех сил старался не думать. Дракон набрасывается на город, где находится Би… Нет, лучше и правда не думать.
Брэшен заглянул мне в глаза, чуть наклонив голову, и, понизив голос, спросил:
– Ты не надеешься, что она жива, да?
Я пожал плечами. Меньше всего мне хотелось гадать об этом.
– Давай просто сделаем свою работу, – сказал я.
Он хмуро кивнул.
Этот разговор произошел, когда мы оба остановились, чтобы отдышаться. Мы занимались тем, что пытались погрузить в трюм бочку с пресной водой. Ничего сложного, но Совершенный постарался, чтобы эта простая работа сделалась почти невыполнимой. Он кренился на борт, противоположный тому, к которому на лодке подвезли воду, а потом, пока мы поднимали бочку, кренился в другую сторону.
Вот уже второй день мы работали вопреки усилиям корабля. Совершенный не давал нам выгрузить товары из трюма. Сегодня всей команде пришлось попотеть вдвое против обычного, загружая воду и провизию. Неудивительно, что в таких обстоятельствах Альтия и Брэшен не слишком заинтересовались, когда я сообщил им о приближении Тинтальи.
Брэшен справедливо заметил:
– Вряд ли от прибытия дракона нам станет хуже. Хуже просто некуда.
Альтия сказала:
– Я передам Уинтроу, а он даст знать Этте. Они постараются подготовиться к ее приему как можно лучше. – И печально добавила: – Когда прилетает дракон, это всегда множество хлопот. Единственное, что меня утешает: что сейчас это не мои хлопоты.
Брэшен мрачно кивнул.
– Нам и своих хватает, – согласился он, поставив точку в разговоре.
Совершенный оттягивал наше отплытие такими способами, каких я и вообразить не мог. Он раскачивался, давал крен, намертво заклинивал крышки люков. Альтия и Брэшен, стиснув зубы, трудились наравне с поредевшей командой. В первый же день Клеф принял в команду Пера и Спарк, потом упер руки в боки и оглядел нас с Лантом с головы до пят:
– Может, вы и не рождены для этой работы, но вы мне нужны. Начиная с сегодняшнего дня будете стоять вахты.
И мы стояли.
Попытки Брэшена и Альтии нанять еще матросов или убедить вернуться кого-то из старых окончились позорной неудачей. Я только радовался тяжелой работе – она отвлекала меня от мыслей о том, что моя дочь, возможно, сейчас в руках одержимых чужаков. Стоило подумать об этом, как во мне вздымался гнев и сердце начинало бешено колотиться. Чтобы дать злости выход, я боролся с кораблем, таская грузы по накрененной палубе и спуская их в трюм. Каждая минута отсрочки была полна мучительного ожидания. Мне было уже все равно, что за новости несет Тинталья. Лишь бы снова отправиться в путь.
Янтарь и Шут в равной мере переживали о том, каково сейчас Би. Каждое слово Янтарь, когда она заговаривала об этом, было мне как острый нож. Хватало своих тревог, а Шут еще подливал масла в огонь. В тот день я вошел в каюту Янтарь и остолбенел, увидев Шута, который свешивался вниз головой с верхней койки, держась за нее согнутыми в коленях ногами.
– Я знал, что это ты, – сообщил он. – Все остальные стучатся.
– Что ты делаешь? Помочь тебе спуститься?
– Не стоит. Я упражняюсь. Они колотили и жгли меня, пока от моего разума не остались одни ошметки. Телу досталось не меньше. Я хочу вернуть себе то, что они хотели уничтожить.
Он согнулся пополам, ухватился руками за край койки, крякнул и, выпрямив ноги, рывком сбросил их вниз. Спрыгнул не то чтобы легко и грациозно, но на удивление ловко, если вспомнить, что всего несколько месяцев назад он едва мог ходить.
– Разве не удобнее было бы упражняться на верхней палубе?
– Если бы Янтарь могла видеть, она бы с радостью карабкалась на мачты, подтягивалась на реях, и я бы вспоминал старые трюки на свежем воздухе. Но Янтарь слепа, так что и для меня это невозможно. Приходится делать что могу тут, в этой тесной каюте. – Он наклонился, обхватил свои лодыжки и протяжно вздохнул. – Есть новости о нашем отплытии?
– Хороших – нет.
Я взял себя в руки, приготовившись в который раз выслушать его недовольство.
– Каждый день промедления – это лишний день в плену для Би.
Словно это без него не было понятно!
– Совершенный – не единственный корабль в гавани. Мы могли бы выгодно продать вещи Элдерлингов и оплатить путь до самого Клерреса.
Я еще не договорил, а он уже принялся качать головой:
– В моих видениях ни разу не было такого, чтобы нас доставил в Клеррес какой-то другой корабль, не Совершенный.
– Твои видения… – начал было я, но прикусил язык и проговорил сквозь зубы: – Тогда придется ждать.
– Ты не веришь мне, – сказал Шут с горечью. – Ты отказываешься признавать, что Би жива.
– Иногда я верю тебе, – ответил я, глядя в пол, – но чаще всего – нет.
– Ясно, – резко проговорил он. – Поэтому ты и готов ждать. Если Би мертва, мертвее она уже не станет. И пока мы тут болтаемся, ее не могут подвергнуть пытке вроде той, что удостоили меня.
Я ответил так же резко:
– Это не я решил, что надо ждать. Это твой выбор. Это из-за тебя мы ждем, пока Совершенный соизволит отправиться в путь.
Он вцепился руками себе в волосы, лицо его перекосилось.
– Разве ты не понимаешь, как мне самому это больно? Мы должны непременно плыть на Совершенном! Непременно! Притом что я точно знаю: Би жива и она в руках у Слуг.
– Как?! – взревел я. – Как такое возможно? Неттл послала своих магов вслед за Би сквозь камень, и они не нашли на той стороне ни следа ее! Ни единого отпечатка ноги на снегу, ничего! Шут, они так и не вышли из столпа! Они рассеялись по пути.
Его слепые глаза были широко распахнуты от отчаяния, лицо даже бледнее обычного.
– Нет! Этого не может быть! Фитц, ты же сам однажды застрял в камнях Силы на много дней и все-таки…
– Да, в конце концов я вывалился на свет, едва живой и почти ничего не соображающий. Если бы я не смог позвать тогда на помощь, я бы умер! Шут, если бы они вышли из того столпа, мы бы нашли какие-то следы: старое кострище, разбросанные человеческие кости, хоть что-нибудь… Но там не было ничего. Би больше нет. Даже если бы они задержались в камнях на много дней, мы бы увидели признаки того, что они там побывали. Ты разве что-то видел?
Он рассмеялся как безумный:
– Я ничего не видел !
Я постарался взять себя в руки:
– Так вот, там не было ничего, кроме медвежьих меток. Так что даже если они и вышли из камня, там им и конец пришел. Мы знаем, что они не отправились оттуда в Кельсингру, ни сквозь камни, ни пешком. Шут, пожалуйста. Дай мне смириться с тем, что Би умерла, – взмолился я. Мне хотелось, чтобы все чувства вновь притупились от горя и осталась лишь чистая жажда мести.
– Она жива!
Его упрямство вывело меня из себя, и я набросился на него:
– Как будто это что-то меняет! Даже если она еще жива, ее точно убьют до того, как я сумею найти ее, ведь ты почти ничего не рассказываешь мне о Клерресе и его обитателях.
Шут уставился на меня с открытым ртом, а когда заговорил, голос его дрожал от чувства вины и обиды:
– Я старался как мог, Фитц! Мне никогда раньше не доводилось замышлять убийство! Когда ты пристаешь ко мне с вопросами, мои воспоминания пугаются и ускользают от меня. И ты спрашиваешь обо всякой ерунде! Чем тебе поможет, если ты будешь знать, заядлый ли игрок Колтри и как рано встает Симфэ?
– Если я не буду знать все точно, от меня как от убийцы толку будет не больше, чем от какого-нибудь дурака!
– Дурака? – Он бросил это слово мне в лицо. – Ну, так ведь шут и есть дурак, верно? Чего же ты от меня ждал? – Схватив наряд Янтарь, Шут добавил глухим, полным злости голосом: – Зря я вообще попросил тебя о помощи. Я сам сделаю все, что нужно сделать!
Он сердито натянул платье и принялся криво и косо застегивать пуговицы и завязывать кружевные оборки.
– Да все вообще было бы иначе, если бы ты не стал меня искать! – Я отбросил всякую деликатность, мне хотелось лишь ударить в ответ побольнее. – Тебе ни к чему переодеваться в Янтарь. Я уже ухожу. – Я встал, но Шут продолжал сражаться с манжетой. – Как всегда, когда пытаешься делать что-то не глядя и поспешно, ничего хорошего у тебя не выходит. На твоем месте я бы в таком виде людям не показывался. Но ты, похоже, стремишься делать много такого, чего я бы делать не стал. Например, пытаться убить кого-то, ничего не зная о нем.
И вышел, хлопнув дверью. Сердце бешено колотилось, в моей душе боролись раскаяние и гнев. Что я наговорил ему! Но с другой стороны, все это правда, верно?
Я встал у фальшборта и стал смотреть на Делипай, внутренне кипя от злости. Свежий бриз не мог охладить мою ярость.
Там меня и нашел Брэшен.
– Прибыл Уинтроу. Спрашивает, не знаешь ли ты, когда прилетит Тинталья.
– Не знаю. А ты знаешь, когда мы отправимся в путь?
Его ответ прозвучал резким эхом моего:
– Не знаю. Уинтроу все приготовил к визиту драконицы. Он просит тебя, если это возможно, дать знать Тинталье, что загоны со скотом для нее находятся у пирса.
Во мне по-прежнему бурлил гнев, но я загнал его поглубже. Выпрямившись, я выбросил из головы слова Шута и свою злую насмешку над ним.
– Попытаюсь, но не могу обещать, что она меня услышит.
– О большем я и не прошу, – ответил он.
Я проводил его взглядом и стал смотреть поверх воды, не сосредоточивая взгляд ни на чем. И попытался дотянуться до драконицы.
Тинталья. Я на Делипае, на Пиратских островах. Жители города приготовили для тебя угощение – скот в загонах возле пирса. Они сочтут за честь, если ты его съешь. 
Никакого ответа. В глубине души я надеялся, что Тинталья меня не найдет. Неизвестно, что ей нужно, но добром это явно не кончится.

* * *

На третий день ранним утром к нам подошла маленькая рыбачья плоскодонка, и Соркор и королева Этта попросили разрешения подняться на борт. С ними был Уинтроу, с красными от недосыпа глазами. Вид всех троих выдавал, что они провели долгую бессонную ночь. Их любезно приветствовали на борту, вручив кружки с горячим кофе. Соркор предусмотрительно захватил корзинку с закусками. К моему удивлению, Уинтроу попросил, чтобы мы с Янтарь присоединились к ним.
Этта на сей раз выглядела не так уж царственно. Ее шикарный жакет измялся за ночь, складки вокруг рта проступили резче в ярком утреннем свете, а волосы растрепались на ветру. Соркор имел предельно несчастный вид – прямо как у гончей, которую единственную из своры оставили на привязи, когда остальных спустили на зайца. Мы расселись вокруг стола, и Альтия налила всем кофе. Повисло молчание. Королева Этта поигрывала амулетом у себя на шее. Потом она выпрямилась и посмотрела прямо в глаза Альтии.
Когда королева заговорила, тон ее не допускал возражений.
– Парагон Совершенный Ладлак, принц Пиратских островов, отправится с вами в Клеррес. Знаю, вы не рады его присутствию на борту. Я сама не в восторге оттого, что он поедет. Однако выбора нет. В качестве платы я дам вам денег и восемь надежных матросов, умелых как в морском деле, так и в бою. Хотя буду молиться, чтобы последние навыки вам не пригодились.
Альтия взорвалась:
– Нет! Когда он впервые заявился, я отправила его восвояси, и ты полностью меня в этом поддержала! В результате наш корабль сделался не просто непослушным, а опасным. Совершенный с тех пор старается помешать нам в любом деле. А теперь ты просишь, чтобы я пустила Кеннитссона на борт?
Она умолкла, чтобы перевести дыхание, и Брэшен положил руку ей на запястье.
– Почему? – спокойно спросил он.
Королева пиратов свирепо посмотрела на него и поджала губы.
Уинтроу, кашлянув, ответил за нее:
– Потому что этого хотел бы его отец. По крайней мере, так это объяснили нам.
Этта перестала теребить амулет, положила руку на стол и перевела негодующий взгляд на Уинтроу.
Адмирал пояснил:
– Королева Этта носит талисман, вырезанный из диводрева по образу и подобию Кеннита. Сам Кеннит носил его на запястье, чтобы диводрево касалось кожи. Талисман впитал достаточно его сущности, чтобы пробудиться. И это – его совет.
Забыв о приличиях, я уставился на амулет на шее королевы. Я не удивился бы, если бы резное лицо заговорило, но оно осталось неподвижным.
Альтия, перегнувшись через стол, проговорила королеве в лицо:
– Ах, значит, Кеннит этого хочет? Тогда я тем более против!
– И все же вы возьмете моего сына, – заявила королева. – Ваша единственная надежда совладать со своим непокорным кораблем – дать ему то, что он хочет. Не подчинитесь мне – и вам придется плыть на неуправляемом корабле без достаточной команды. Весь Делипай уже видел, на что он способен и как легко его вывести из себя. Вам придется принять мое предложение. Или оставайтесь тут на якоре, на корабле, который с каждым днем становится все опаснее.
Альтия сжала свою кружку так, что я испугался, как бы посуда не треснула у нее в руке.
Брэшен ровным голосом проговорил:
– Нам с Альтией надо посоветоваться. Мы присоединимся к вам на палубе через минуту.
Он жестом предложил нам выйти, дождался, пока все встали и покинули каюту, и закрыл за нами дверь.
Соркор и Этта, стоя бок о бок, смотрели на Делипай. Уинтроу встал чуть в стороне от них, скрестив руки на груди. Все молчали.
Совершенный окликнул с бака:
– Ну что? Все улажено? Я получу сына Кеннита?
Никто ему не ответил.
Наконец капитаны вышли на палубу.
– По рукам, – сказал Брэшен. – Он плывет с нами, мы получаем деньги и восемь матросов.
Лицо Альтии оставалось бесстрастным как камень.
Брэшен продолжал:
– Но он поплывет как обычный палубный матрос и будет подчиняться нам наравне со всей командой.
Альтия так и не проронила ни слова, когда Брэшен протянул ладонь.
Этта что-то недовольно буркнула, но Соркор кивнул. А Уинтроу шагнул вперед и пожал Брэшену руку, скрепляя сделку, как это принято у торговцев.
– Я внесу это в договор, – сказал он, и Брэшен кивнул.
Янтарь прошептала:
– Это в обычае торговцев: заключать такие сделки, чтобы выиграли все. – И еще тише добавила: – Альтии это не по душе, но она понимает, что иначе мы никогда не выберемся из Делипая.
Пожав Брэшену руку, Уинтроу отступил.
– Мы немедленно приступим к погрузке. – Он возвысил голос: – Ты доволен, Совершенный? Ты победил. Твоя взяла. Кеннитссон отправится с тобой. Теперь ты разрешишь нам закончить разгрузку и подвезти провизию?
– Разрешаю! – разнесся глас Совершенного над гаванью.
Довольство волной взметнулось над палубой и окатило нас с головой, даже Альтия немного расслабилась.
Брэшен, проходя мимо, хлопнул меня по плечу:
– Приготовься. Сейчас будет много работы.
И мы приступили. На лодках стали подвозить бочки с пресной водой, пивом и соленой лососиной, а еще огромный круг сыра, мешки с корнеплодами, сушеными яблоками и черносливом и множество ящиков с галетами. Прибыло пополнение нашей команды – семеро матросов и штурман. Клеф решил посмотреть, на что они годятся, и велел им забираться на мачты, складывать в бухту канаты и показывать, как они вяжут узлы. Даже штурману не удалось избежать этой черной работы, но они проделали все с таким мастерством, будто смеялись над испытанием.
Растеплелось так сильно, что Лант снял рубашку и повесил на планшир. Я едва успел поймать ее за рукав, когда она чуть не соскользнула в море вместе с Пеструхой, которая опустилась на нее и запуталась лапами.
– Будь осторожнее, – предупредил я ворону, сжав рукав рубашки в кулаке.
Она задергалась, затанцевала и наконец высвободила лапу. И вдруг объявила:
– Тинталья! Тинталья! Смотри вверх, вверх, вверх!
Та явилась сияющая, как топаз и сапфир. Издалека драконица казалась маленькой, как ворона, но вот она уже размером с орла… Она приближалась и летела куда быстрее, чем я мог себе представить. Вскоре уже половина нашей команды показывала на нее пальцами и кричала. На берегу люди застывали на месте и смотрели в небо.
– Она знает, что для нее приготовлен скот у пирса? – спросил я ворону. – Где она намерена сесть?
– Там, где пожелает, – тихо сказал Пер.
– Смотри вверх, вверх, вверх! – снова каркнула ворона.
Мой взгляд был прикован к Тинталье, но тут Спарк крикнула:
– Смотрите, что-то красное! Оно еще далеко, но, кажется, это второй дракон!
Этот дракон летел медленнее, – похоже, полет давался ему нелегко. Долетит ли он до суши или утонет в море?
– Хеби! Сверкающая Хеби! – закричала Пеструха, вспорхнула и вихрем черных перьев устремилась навстречу драконице.
Я с тревогой следил за Тинтальей, которая уже кружила над дворцом королевы Этты.
Бычки для тебя! В загоне у пирса! Приветственная трапеза ждет тебя! 
Я что есть силы мысленно метнул эти слова в сторону Тинтальи, но она продолжала нарезать круги, постепенно снижаясь.
Люди, собравшиеся в нарядном парке перед дворцом, бросились кто куда в поисках укрытия. Драконица сделала последний круг и устремилась к земле, вытянув когтистые лапы. Для такого огромного создания приземлилась она изящно. Когда Тинталья встряхнула крыльями, расправив их, до нас над водой донесся такой звук, будто порыв ветра ударил в мокрые паруса.
Она хлестнула хвостом, оставив борозды на лужайке. Кто-то из оказавшихся поблизости кинулся к ней, другие побежали прочь. От растерянности люди гомонили, как растревоженная стая цапель. Тинталья уселась на задние лапы, выпрямившись, как собака, выпрашивающая подачку, и через всю гавань отыскала меня взглядом.
Фитц Чивэл. Подойди. Я буду говорить с тобой. 
Она проревела эти слова по-драконьи, и одновременно приказ раздался у меня в голове. Не подчиниться ему было почти так же немыслимо, как когда-то – приказу Силы Верити.
– Ты пойдешь? – с ужасом спросил Лант.
– У меня нет выбора.
– Куда вы пойдете? – вмешался Пер.
– Драконица призывает его, Пер. И я иду с ним.
– Я тоже! – вызвался мальчишка.
Я не хотел, чтобы кто-то из них сопровождал меня, и строго сказал Перу:
– Не забывай, теперь ты в команде. Это капитан должен решать, можешь ли ты…
– Капитаны приказывают вам идти, – перебила Альтия. Щека у нее была перепачкана в дегте, волосы промокли от пота. – И возьмите с собой Янтарь. Брэшен уже приказал спустить для вас шлюпки. Не канительтесь. Не хочу, чтобы кто-то у меня на борту вызвал неудовольствие драконицы. Особенно этой драконицы.
Спарк бросилась в каюту привести Янтарь. Мы спешно погрузились в шлюпку и понеслись к берегу. У причалов никого не было, но ближе ко дворцу нам пришлось проталкиваться сквозь толпу зевак, собравшихся посмотреть на синюю королеву. Этта с сыном стояли на галерее дворца в окружении стражников. Знают ли эти воины, как бесполезны будут их сабли и доспехи, если драконица решит плюнуть в них кислотой? Прибыла городская стража, протолкалась вперед и окружила драконицу, оттеснив зевак за пределы лужайки. Мне оставалось только надеяться, что я успею добраться до Тинтальи прежде, чем они выведут ее из себя.
Драконица нашла меня взглядом в толпе, когда мы пытались пробиться к ней.
– Расступитесь! – повелела она. И когда люди испуганно отпрянули, заявила: – Я летела без передышки день, ночь и еще день, чтобы попасть сюда. Видящий! Мне есть что сказать тебе. Иди же сюда и не мешкай! Мой голод не желает терпеть!
– С дороги! – рявкнул я и протолкался вперед. Остальные поспевали за мной. – Не суйтесь, – предупредил я их и вышел на пустую лужайку перед Тинтальей. – Я здесь, – сказал драконице, чувствуя себя голым. И заставил себя сделать еще шаг.
Она качнула головой в мою сторону. Пасть была чуть приоткрыта, ноздри широко раздувались. Мелькнул длинный алый язык. От нее исходил жар после утомительного полета; я стоял будто вплотную к очагу. Вместе с жаром накатывали запах ящера и запах тления из ее пасти.
– Я не слепая! А если бы и была слепа, то узнала бы тебя по запаху.
– Она что, говорит? – спросил Пер у меня за спиной.
– Тихо! – шикнул на него Лант.
– Я проголодалась и очень устала, у меня мало времени на разговоры с тобой, – заявила драконица таким тоном, будто все это была моя вина.
Я низко поклонился:
– Животные ждут тебя в загоне у пирса.
Она снова хлестнула хвостом по земле.
– Знаю. Ты уже дважды говорил мне это, – произнесла она так, будто я смертельно оскорбил ее. И сердито добавила: – В порту слишком тесно, чтобы такой большой дракон, как я, мог опуститься там.
Я подумал, не стоит ли соприкоснуться с ней разумами, но отбросил эту мысль. Не хватало еще, чтобы драконица выжгла всю мою Силу.
Тем временем она говорила:
– Прежде всего, знай: Айсфир трус. Дракон, который из страха за свою шкуру предпочел похоронить себя во льдах, нежели отомстить, недостоин зваться драконом!
Мне показалось благоразумнее всего промолчать и ждать, что будет дальше.
Драконица протяжно вздохнула, дернула чешуйчатой шкурой и поправила крылья на спине.
– Проводи меня к пирсу. Я буду говорить по дороге. Потом я поем. Говорить с людьми и так непросто, а когда я голодна – и вовсе почти невозможно.
Обнадеживающее заявление, нечего сказать. Я заговорил громко и чуть нараспев:
– Думаю, минуло немало времени с тех пор, как дракон столь впечатляющих размеров последний раз опускался на эту землю. Королева Пиратских островов Этта приготовила тебе прекрасную трапезу!
– И для нас большая честь видеть тебя, о прекраснейшая из королев! О лазурная и великолепная! – Стражники расступились перед Уинтроу, он бегом спустился на обезображенную лужайку и отвесил ей изысканный поклон. – Возможно, ты помнишь меня, о прославленная? Моя сестра – королева драконьих торговцев из Кельсингры Малта, а мой младший брат Сельден часто восхвалял тебя в песнях!
– Сельден… – повторила Тинталья, и вихри в ее глазах закружились с явственным удовольствием. – Да, это имя я хорошо помню. Такой милый восхвалитель драконов. Он здесь?
– К великому моему сожалению, его тут нет. И еще больше меня огорчает то, что мы не догадались приготовить подобающее место для твоего приземления.
Королева Этта уловила отчаянные намеки Уинтроу и вышла вперед:
– Стража! Расчистите дорогу для нашей высочайшей гостьи и сопроводите ее к загону для скота со всем почтением! Проследите, чтобы в лоханях было достаточно свежей воды для нее!
Она щелкнула пальцами, и ее личная охрана, оставив королеву, бросилась, орудуя саблями в ножнах, прокладывать широкий проход среди опешивших зевак.
По чешуе на шее Тинтальи и бородке на морде прокатились волны цвета, словно рябь по воде. Я понадеялся, что это добрый знак.
– Хороший прием, – снизошла она. – Я довольна.
Уинтроу еще раз грациозно поклонился и, покосившись на меня, отступил назад.
Тинталья вновь обратила свое внимание в мою сторону, и меня будто накрыло тяжелым одеялом. Я изо всех сил удерживал стены, защищаясь от драконьих чар, а она тем временем двинулась вперед по расчищенному стражей проходу.
Поспевать за ней оказалось непросто. Неспешный шаг драконицы был в разы шире человеческого. Давненько мне уже не приходилось так бегать. Бросив взгляд через плечо, я увидел, что Лант и Пер спешат за нами на почтительном расстоянии, а Спарк ведет Янтарь к галерее.
– Ты, – пророкотала Тинталья негромко. – Там, в Кельсингре, ты посмел задавать мне вопросы. Однако мне удалось загнать Айсфира в угол и упреками и угрозами заставить его рассказать то, что он должен был рассказать много лет назад. Даже в Хеби отваги больше, чем в нем!
Твоя догадка оказалась верной, – продолжала она. – Это и правда Белые и их Слуги причинили тот великий урон драконьему племени. Я вся пылаю от ярости, когда думаю о том, что много поколений Слуг считали, будто могут спать спокойно, причинив нам зло. Всему виной трусость Айсфира, но я не верю, что он что-нибудь предпримет. Поэтому возьмусь за дело сама.
Мы оказались на узких улицах старого Делипая, среди складов. Пришлось идти почти вплотную к Тинталье, и мне было неуютно. Несколько раз позади раздавался грохот, когда ее хвост задевал какое-нибудь здание. Если поблизости и были люди, стража успела их разогнать.
– Пойми, Видящий, я сама должна отомстить им. Ни одному человеку не под силу покарать Клеррес так, как он того заслуживает. Мы явимся туда и разнесем его по камешку, а тех, кто осмелился убивать драконов, сожрем, как было в Калсиде. Я никому не отдам упоения этой охотой!
– Если только я не попаду туда первым, – пробормотал я.
Тинталья вдруг остановилась. В первое мгновение я пожалел о брошенных сгоряча словах, но тут она подняла голову и принюхалась. Я уже и сам почуял запах. Это загон, где коровы и быки обычно дожидались погрузки на корабли. Мы близко.
Во мне схлестнулись противоречивые чувства. Я хотел сам отомстить Слугам. А если Шут прав и моя дочь жива? А если она будет в Клерресе, когда разъяренная драконица набросится на него? Смогу ли я отговорить Тинталью? Способен ли Совершенный добраться до Клерреса быстрее, чем жаждущая мести драконица? Как я ни сомневался в том, что Би жива, я не мог знать этого наверняка.
– Ты собираешься отомстить Слугам?
– А что, по-твоему, я только что сказала? Ох уж эти люди! Все приходится повторять дважды, – проговорила она с бесконечным презрением. – Слушай же, пока я не пошла есть. Я буду говорить понемногу, чтобы твой умишко сумел это усвоить. Да. Я разрешаю тебе отправиться в Клеррес. Как ты нахально предположил, ты можешь добраться туда первым. В таком случае я разрешаю тебе убить столько дичи, сколько захочешь. Я не буду считать, что ты украл эту добычу у меня. Понимаешь ли ты, как неслыханно добра я к тебе?
– Да. Да, понимаю. Но мы выяснили, что моя дочь, возможно, все-таки еще жива. Что ее держат в плену в Клерресе.
Она обратила на мои слова не больше внимания, чем на жужжание мух над кучей навоза. Загон был прямо впереди. Мычащие, топчущиеся по кругу коровы и быки почуяли драконицу и прижались к стенкам загона. Тинталья голодно и яростно затрубила – без слов, насколько я мог понять, – и рванулась вперед. То, что она при этом не сбила меня насмерть хвостом, – не моя заслуга, а лишь удача.
И вот драконица уже рвет несчастных животных, которым некуда бежать, огромными когтями и зубами. Одну корову она схватила и высоко подбросила. Лант еле успел оттащить меня назад, прежде чем искалеченная туша рухнула на мостовую неподалеку. Пер смотрел на пиршество одновременно с ужасом и восхищением. Стражники, бежавшие впереди и расчищавшие драконице дорогу, ревели и хохотали, с азартом глядя на бойню. Увлекшись кровавым зрелищем, они подошли к загону гораздо ближе, чем казалось мне разумным.
– Пойдем. Пусть она поест, – сказал я Ланту и Перу.
Мы повернулись и пошли обратно по улице. Многие здания пострадали от ударов драконьего хвоста. Миновали погрузочную площадку, которую Тинталья походя разнесла в щепки. Я шел медленнее, чем надо бы, все еще стараясь отдышаться после бега.
– Господин, вы не могли бы сказать, о чем говорила драконица? – спросил Пер.
В горле у меня совсем пересохло после пробежки до жертвенного загона, поэтому я был краток:
– Она говорит, что разрешает нам отправиться в Клеррес и убивать его жителей. И она сама собирается отомстить им, когда прилетит туда.
Пер кивал, но было видно, что он ничего не понимает:
– Отомстить? Но за что?
– Подробностей она не рассказала. Видимо, обитатели Клерреса когда-то причинили вред нескольким драконам. Тинталья гневается на Айсфира за то, что он не покарал их. Она предупредила, что все люди в Клерресе – ее законная добыча, но милостиво позволила нам самим осуществить свою месть. Если мы попадем туда первыми.
– Возможно, черный дракон решил, что обрушить половину Аслевджала будет достаточным возмездием, – предположил Лант.
Я покачал головой:
– Тинталья так не считает.
– Но, господин! – Пер схватил меня на руку. – А если драконица прилетит в Клеррес первой? Янтарь говорит, что Би там. Ее же могут ранить или убить! Для драконов почти все люди на одно лицо. Вы сказали ей, что Би в Клерресе, чтобы драконица была осторожнее?
– Я упомянул об этом.
Лант шарахнулся в сторону: с неба вдруг спикировала Пеструха и опустилась на плечо Пера.
– Хеби! – объявила птица. – Сверкающая Хеби! Идем, идем, идем! Скор-р-рей!
И столь же стремительно, как приземлилась, она улетела назад, откуда явилась.
– А я и забыл, что сюда летит Хеби, – сказал я.
Пер пробормотал:
– Надо же умудриться – забыть о драконе. – И добавил громче: – Может, поспешим?
Чтобы не упасть лицом в грязь, я прибавил шагу. На лужайке у дворца уже вновь собралась толпа. Пер принялся проталкиваться сквозь нее, громогласно крича: «Дорогу принцу Фитцу Чивэлу! Расступитесь!» Я так запыхался, что не мог возразить. Аккуратная лужайка теперь выглядела как небрежно перепаханное поле. Посреди свежих борозд стояла Хеби. На ней была великолепная сбруя из красной кожи и меди, при помощи которой на спине драконицы крепился короб для наездника. От драконицы, как жаром от печки, тянуло голодом и усталостью. В глотке ее клокотало шипение, словно в огромном закипающем чайнике.
В галерее дворца стояли королева Этта, Кеннитссон и Уинтроу, а в стороне, на почтительном расстоянии от них, – Янтарь и Спарк. Между королевой и драконицей выстроились стражники с дубинками наготове. На несколько ступеней ниже стоял Элдерлинг в алых доспехах и кожаной перевязи, и высокий рост позволял ему смотреть на королеву, не задирая головы.
– Рапскаль здесь! – воскликнул Пер с удивлением и испугом.
Пока мы пробирались к крыльцу, обходя Хеби по широкой дуге, Элдерлинг говорил, величественно размахивая руками:
– …ночь и день, и вот и мы здесь. Мы летели издалека, из самой Кельсингры, что в Дождевых чащобах. Мы с моей драконицей несем важные вести для принца Фитца Чивэла Видящего. Я был бы также признателен, если бы вы смогли выделить Хеби живого мяса. Пожалуйста.
Никогда прежде я не видел, чтобы генерал Рапскаль вел себя столь любезно, но, похоже, ради Хеби он сумел заставить себя унизиться до просьбы. Уинтроу что-то тихо проговорил на ухо королеве Этте.
По-видимому, услышанное ей не слишком понравилось, но она распорядилась:
– Приведите драконице трех коз. И пусть ест прямо здесь, лужайку все равно уже не спасти.
– Очень мудрое решение, королева Этта, позволить Хеби поесть вдалеке от Тинтальи. Прими мою благодарность. – Он взглянул через плечо на свою изнывающую от нетерпения драконицу, и лицо его смягчилось. – Она ужасно изголодалась, ведь ей пришлось нести меня в такую даль. И нам предстоит еще долгий путь, на остров Иных, а оттуда – в Клеррес. – Тут он заметил меня и, отвернувшись от королевы, воскликнул: – Принц Фитц Чивэл, ты здесь! Я принес тебе важные вести!
Я поспешно подошел к нему:
– Тинталья уже все рассказала мне, генерал Рапскаль. Я удивлен, что ты здесь.
– Как и все мы, – холодно заявила Этта. – В особенности потому, что ты так и не назвал мне причину своего… визита. – В тоне ее явственно сквозила неприязнь.
Но не меньше раздражения королевы меня испугало то, как Кеннитссон смотрел на Хеби. Он вдруг шагнул вперед и, миновав опешивших стражников и даже Рапскаля, пошел прямо к ней.
У меня перехватило дыхание. Драконица была голодна, а Кеннитссон был ей никто. Но Хеби только изогнула шею и посмотрела на него сверху вниз глазами, где плавно кружились вихри.
– Принесите этой великолепной драконице бочку воды! – внезапно приказал принц. – Она сгорает от жажды! Столь прекрасное создание не должно так страдать! И где наконец эти козы? Почему их до сих пор не привели? И приведите заодно бурого бычка! Она умирает от голода! – И этот болван двинулся к голодной драконице, вытянув вперед руку.
Толпа тревожно загомонила, рот Этты приоткрылся в немом ужасе.
– Нет! – крикнул Уинтроу, устремляясь вперед.
Я думал, что Рапскаль бросится на помощь принцу. Он и правда двинулся с места, но зашагал не к Кеннитссону и Хеби, а ко мне. Краем глаза я заметил, что Соркор метнулся на лужайку вслед за своим воспитанником, тоже вытянув руку, но было ясно, что он не успеет.
Однако Хеби только вытянула шею и тихо коснулась чешуйчатым носом ладони принца. Я смог наконец перевести дыхание. Что заставило его так поступить – безумная отвага или драконьи чары?
Он поднял другую руку и коснулся щеки драконицы.
– Красавица! – сказал принц, и драконица нагнула голову, подставляя ему бровь, чтобы почесал.
Дружный вздох и одобрительный ропот, прокатившиеся по толпе, заставили меня понять то, чего я не замечал прежде: жители Пиратских островов обожали своего принца. В моих глазах он был всего лишь великовозрастным маменькиным баловнем, но его изящные манеры и эта показная храбрость зачаровали собравшихся. Тут раздалось отчаянное блеяние: из-за угла дворца привели коз. Хеби подняла голову и оглянулась на них через плечо.
– Иди, – сказал ей принц. – Утоли свой голод, чудеснейшее создание!
И он бесстрашно остался стоять, где стоял, когда драконица развернулась и поскакала к животным. Второй раз за этот день мне пришлось наблюдать, как дракон набрасывается на свои жертвы, и слушать одобрительный рев зевак.
– Берегись! – предупредил Лант, делая шаг вперед, чтобы оказаться рядом, а Пер поспешил прикрыть меня с другой стороны.
Ко мне шел Рапскаль, заранее вытянув руку для пожатия и сверкая широкой белозубой улыбкой на покрытом алой чешуей лице. Я протянул свою руку, мы пожали друг другу запястья, но, вместо того чтобы отпустить меня, генерал потянул меня вперед, словно я забыл о вежливости.
– Не стой тут, Фитц Чивэл! Мне еще надо представиться здешней королеве! – Повысив голос, он крикнул: – Ешь вдоволь, Хеби, блистательная моя! Принц, благодарю за любезную встречу! Теперь, когда о моем драконе так хорошо позаботились, я могу передать Фитцу Чивэлу все, что ему следует знать.
И он потащил меня за руку через перепаханную лужайку. Лант и Пер поспевали следом. Сзади раздалось тревожное мычание, и, оглянувшись через плечо, я увидел, как к драконице тащат и подгоняют перепуганного бычка.
– Отпустите его! – крикнул Кеннитссон, и пастухи послушались.
Они едва успели унести ноги, когда бык и дракон вступили в схватку. Бык был задиристый, с неподпиленными рогами. Он несколько раз пытался забодать Хеби, но она подпрыгнула и опустилась ему на спину всеми четырьмя лапами: так кошки ловят мышей. Бык снова взревел, а потом раздалось жуткое хлюпанье, и мычание резко оборвалось. Пер тихонько застонал от отвращения, но толпа взревела в пиратском ликовании. Рапскаль, даже если бы и хотел, не смог бы устроить жителям Делипая лучшего развлечения, чем бой быков на королевской лужайке.
Принц торжествующе вскинул руки над головой и прокричал:
– Не бойтесь ее, мои добрые граждане! Эта алая красавица пришла с миром!
Ответом ему был оглушительный и радостный рев толпы.
Королева Этта и ее свита успели отойти вглубь портика, но Уинтроу остался стоять на крыльце. Он подал нам знак присоединиться к ним. Мы с Рапскалем стали подниматься по широким мраморным ступеням к королеве. Она стояла, будто окаменев, и смотрела на устроенное сыном представление.
Я услышал, как она прошептала:
– Он унаследовал дар отца завоевывать сердца людей. Это хорошо.
Преодолев еще несколько ступеней, мы поравнялись с Уинтроу. На лице у него застыла улыбка. Там же ждали нас Янтарь и Спарк, вид у них был растерянный.
Уинтроу дружески приветствовал меня и, понизив голос, спросил:
– Что это было? Что еще ты принесешь к нашему порогу, Фитц Чивэл? Сначала безумный корабль, который решил похитить нашего принца и втянуть его в твою месть, а затем драконы на нашей лужайке!
Взгляд Этты был прикован к сыну.
– Не спеши, Уинтроу. Похоже, сегодня мы положим начало дипломатическим связям между нашим королевством и Дождевыми чащобами. – Королева покосилась на Уинтроу. – Думаю, принц, который водит дружбу с драконами, заслуживает невесты с приданым побогаче. – Она убрала руку с рукояти сабли у пояса и с улыбкой обратилась к Рапскалю; в голосе ее звучали нотки веселья: – Приветствую. Я Этта, королева Пиратских островов. А это мой главный министр и адмирал Уинтроу Вестрит.
– Наслышан о вас обоих. – Рапскаль поклонился Этте. – Я Рапскаль, генерал драконьих торговцев Кельсингры. Боюсь, о милостивейшая королева, я не посол, а лишь смиренный вестник драконов. – Он так и не выпустил моей руки и теперь благожелательно похлопал по ней. – Будучи в наших краях, принц Фитц Чивэл хотел знать, не случалось ли путям драконов в далеком прошлом пересекаться с путями Слуг бледного народа. Нам удалось узнать ответ на этот вопрос у Айсфира, и очень важно, чтобы Фитц Чивэл знал: пусть его враги – наши враги, наше возмездие важнее его мести. – Повернувшись ко мне, он добавил: – Поверь, я расскажу тебе все куда короче, чем Тинталья, и не столь нетерпеливо.
– Спасибо, успокоил, – пробормотал я и удивился, услышав, как королева тихонько хихикнула, услышав это.
– Без сомнения, ты можешь объяснить мне, как вторжение драконов связано с замыслом этого человека спасти свою дочь? – обратилась она к нему.
– Роковое совпадение! – заверил Этту Рапскаль. – Но умоляю, нельзя мне поесть и напиться, прежде чем начинать рассказ?
Уинтроу, поколебавшись, улыбнулся ему:
– Прошу во дворец. Я присоединюсь к вам вскоре, только отдам кое-какие распоряжения страже. Большинство из наших солдат никогда не имели дела с драконами. Однако я наслышан, что с драконами одно неосторожное слово или поступок могут стоить кому-то жизни.
– Скажи моему сыну, чтобы явился ко мне, – велела Этта.
– О, он не захочет покидать Хеби, – простодушно заявил Рапскаль. – Я видел, какое у него сделалось лицо, и почувствовал, что он пришелся Хеби по душе. Он не отойдет от нее, пока она ест, а возможно, и пока она будет спать.
Уинтроу слушал его и кивал:
– Скорее всего, так оно и будет. Принц и драконица совершенно очарованы друг другом. На моего брата Сельдена она произвела почти такое же впечатление. Да и людям нравится смотреть, как их принц дружит с драконом.
В лице королевы не дрогнуло ни единой черточки.
– Тем не менее я желаю его видеть.
Уинтроу принял приказ к исполнению и оставил нас. Рапскаль крепко взял меня под руку (что мне ничуть не понравилось), и мы двинулись следом за королевой Эттой. Ее стража выстроилась вокруг нас, и это мне тоже не понравилось, но я прикусил язык. С королевами, как и с драконами: одно неосторожное слово или поступок может иметь самые серьезные последствия.
Во дворце было прохладно, яркие солнечные лучи не проникали в покои. Повсюду, куда ни глянь, были выставлены пиратские трофеи былых времен: гобелены и статуи, удивительные ткани и заморские сокровища. Без всяких церемоний королева сама проводила нас в гостиную.
– Принеси еды и напитков, – велела она кому-то из слуг.
– О, я буду очень благодарен, – сказал Рапскаль и повернулся ко мне. – Хеби не могла угнаться за Тинтальей, как ни старалась. Она знала, что Тинталья не станет ждать нас. Наше дело спешное, у нас очень мало времени – даже для того, чтобы доставить это послание.
Королева Этта заняла место во главе длинного стола. Стульев вокруг него на нас хватало с избытком. Я подвел Рапскаля к столу и усадил его по левую руку от королевы, а сам сел рядом с ним, оставив место для Янтарь возле себя. Лант сел через один стул от меня, а Пер и Спарк, поколебавшись, присоединились к нам. Они переглянулись: мол, надо же, мы – за столом пиратской королевы!
Королева Этта обвела нас всех взглядом.
– Добро пожаловать в мой дом! – провозгласила она.
Но Элдерлинг не уловил насмешки в ее словах.
– Ты так любезна, – бесхитростно ответил Рапскаль. – И гораздо красивее, чем я думал! О, а вот и закуски, и питье, за которыми ты посылала. Так хочется есть и пить, просто умираю!
Едва служанка наполнила его бокал, он схватил его и жадно выпил.
Этта уставилась на него. Я думал, она отчитает его за дурные манеры, но она только оперлась на один из подлокотников кресла, и стало ясно: передо мной женщина-пират, ставшая королевой.
– А ты куда искреннее и простодушнее, чем полагается послу, насколько я их себе представляю.
– Да, я такой, – радостно согласился Рапскаль, подставляя служанке бокал, чтобы она вновь наполнила его. – Только я не то чтобы посол. Может, я и генерал, и командую армией Кельсингры, когда я там, но в этой миссии я скромный слуга своего дракона, точнее, всего драконьего племени! Я позабочусь, чтобы все драконы Кельсингры узнали о здешнем гостеприимстве!
– Как мило с твоей стороны! И что, мне надо радоваться этому? Или ужасаться?
Она снова оглядела нас всех и громко рассмеялась. Похоже, речи Рапскаля больше забавляли, чем оскорбляли ее.
Вошел Уинтроу и сел по правую руку от королевы.
– А где мой сын?
– Он проводит время с красной драконицей. Велел привести еще трех коров. – Уинтроу посмотрел на меня. – Твоя ворона присоединилась к ним.
– Ей нравится общество Хеби, – сказал я.
Мне много о чем хотелось спросить, но я помнил, что мы сидим за столом у королевы.
– Итак, мой сын отправится с тобой спасать твою дочь. И каким-то образом это означает, что ему придется общаться с драконами?
Королева Этта сурово смотрела на меня, но прежде, чем я нашелся с ответом, заговорил Рапскаль. Он уже успел подчистить все со своей тарелки и жадно следил за слугой, который нес нам блюдо с тонко нарезанным мясом.
– Давайте я все объясню. Мы прилетели сказать Фитцу Чивэлу и леди Янтарь, что драконы одобряют их замысел возмездия и дают им свое позволение. Больше того, как только мы покончим со своим делом, мы отправимся за ними в Клеррес и довершим те разрушения, что начнут они. Мы камня на камне не оставим от города и его окрестностей.
Он схватил бокал и приник к нему, не замечая, как от его рассказа глаза королевы широко распахнулись.
Рапскаль, тяжело отдуваясь, поставил бокал на стол.
– Фитц Чивэл – не единственный, кто пострадал от деяний Слуг. Нам они причинили куда большие беды! Объединившись с Богомерзкими, они перерыли песчаные берега, где драконы отложили яйца, и все яйца украли. А когда из них стали вылупляться змеи, их убивали или держали в неволе! Мы сегодня же полетим к острову Иных и будем защищать яйца, закопанные там, пока не наступит лето и змеи не появятся на свет. Тинталья будет сторожить кладки и помогать вылупившимся змеям добраться до моря, а мы с Хеби выследим и убьем всех Богомерзких, расплодившихся там.
– Богомерзкие? – робко спросила Янтарь.
До этой минуты она ничего не говорила, лишь внимательно слушала.
– Так мы их называем. Бывает, что драконица, которая слишком много времени проводила с людьми, откладывает яйца и из них появляются такие вот твари – ни люди, ни змеи, ни Старшие. Злобные уродцы. Мы прикончим их. Один только Айсфир знал, какое зло они нам причинили. Как выкапывали яйца в устьях рек, где драконы зарывали свои кладки, как охотились на только что вылупившихся змей, пытавшихся доползти до моря. Одних змей они убивали и пожирали или продавали их тела Слугам Белых. А других держали в плену, собирали их телесные выделения и делали из них зелья и снадобья. – Чешуйчатые губы Рапскаля изогнулись от омерзения. – Богомерзкие пьют эти выделения! Утверждают, что это позволяет им заглядывать в будущее или в далекое прошлое.
Уинтроу со стуком поставил бокал на стол.
– Этта, – проговорил он севшим голосом, – мы там были. Берег Сокровищ. Эти существа… Змея, которую я освободил…
– Я помню, – еле слышно отозвалась она.
Уинтроу заговорил, обращаясь к Рапскалю:
– Однажды Кеннит взял меня на этот остров. Он хотел знать, что Иные напророчат мне. Думаю, он бывал там прежде. С Игротом. По обычаю, если ты находил что-то на берегу Сокровищ и отдавал это созданиям, живущим на острове, они предсказывали тебе будущее. Но я не нашел сокровища. Зато нашел огромную змею, которую держали в яме, забранной решеткой. Каждый прилив приносил свежую воду в яму, но от жизни в такой тесной тюрьме змея выросла чахлой и искалеченной. Она заговорила со мной… Я сумел освободить ее. Хотя на пути к свободе она коснулась меня и ободрала кожу до мяса, и к тому же я чуть не утонул.
– Я помню, – повторила Этта. – А еще Соркор рассказывал мне, что было, когда Кеннит приплыл туда раньше. Он предпочел уничтожить то, что нашел, но не отдать тому созданию.
– Таков уж был Кеннит, – проговорил Уинтроу, и я не мог понять, чего в этих словах было больше – приязни или страха.
На несколько мгновений за столом повисло молчание. А потом…
– Ты герой! – воскликнул Рапскаль, стукнув кулаком по столу. – Я расскажу это Хеби и всем драконам. – И он замолчал, глядя в пустоту перед собой.
Уинтроу и Этта переглянулись. Неужели один лишь я почувствовал, как он обменивается мыслями со своей драконицей? Вдали, в гавани, затрубила Тинталья.
Рапскаль вскочил и вдруг стал стаскивать кольца со своих пальцев. Покончив с этим, он с лязгом пододвинул горку украшений по столу к Уинтроу. В глазах его стояли слезы.
– Это украшения работы Старших – слишком ничтожный дар для того, кто освободил змею из плена Богомерзких. Благодарность драконов – редкое сокровище. И все Старшие тоже тебе благодарны. – Он перевел взгляд на Этту. – И Хеби говорит, что твой сын отправится с Фитцем Чивэлом, чтобы помочь ему отомстить, верно? Хеби очень рада. Она очень высоко ценит его. И обещает, что когда мы прилетим в Клеррес, то найдем его! – Он уже не говорил, а кричал: – Твой сын будет крушить врагов, сидя у нее на спине!
И вновь королевскую гостиную заполнила тишина.
Молчание нарушила Янтарь.
– Так драконы отправятся в Клеррес, чтобы отомстить? – спросила она то ли с надеждой, то ли с благоговейным ужасом.
Рапскаль поставил бокал и покачал головой:
– Не сразу. Сейчас нам важнее защитить яйца. Только когда все змеи вылупятся, а все Богомерзкие будут казнены, мы полетим в Клеррес.
– Когда мы с тобой говорили в прошлый раз, мы считали, что моя дочь мертва. Теперь мы думаем, что она могла остаться в живых. Что Би могут держать в плену в Клерресе…
Янтарь перебила меня:
– Если драконы нападут на город, когда она будет там, она может пострадать. Или погибнуть.
Рапскаль кивнул:
– Скорее, погибнуть. Когда мы обрушим наш гнев на Клеррес, от него мало что останется. Драконы будут рушить дома, поливать людей и животных своим едким ядом… – Он с довольным видом кивал. – Во дворце калсидийского герцога вряд ли кто уцелел. – Тут он огляделся, увидел ужас на наших лицах и сказал: – Я понимаю, что вас тревожит. Поверьте.
– И ты замолвишь за нас слово Тинталье и Хеби? Попросишь их помочь нам? Или хотя бы дать нам попробовать спасти Би, прежде чем разрушать город? – спросила Янтарь сдавленным от волнения голосом.
Рапскаль свел вместе кончики длинных пальцев и уставился на свои алые ногти. Мы молча ждали. Наконец он произнес еле слышно:
– Я скажу им. Но… – Он поднял голову и честно посмотрел мне в глаза. – Я ничего не могу обещать. Думаю, вы уже и сами поняли. Драконы, они не… Для них люди, ну… – Он говорил все тише и наконец умолк.
– Не имеют значения. – Мои слова упали тяжело, как окоченевшие на лету птицы.
– Точно. Мне жаль. – Рапскаль стал вертеть в руках вилку. – Вся ваша надежда – на то, что вы сумеете добраться туда первыми. И попробуете спасти девочку, пока драконы не осадят город. Мне правда жаль.
«Но действительно ли ему жаль? – подумал я. – А может, он сам как дракон. Может, ему невдомек, почему жизнь одного-единственного ребенка так важна».
Рапскаль вскинул голову, словно прислушиваясь к чему-то.
– Хеби наелась, – сообщил он. – Вы хорошо позаботились о ней. Спасибо. – И снова он уставился в пустоту. Потом улыбнулся. – Похоже, Тинталья тоже сыта. Теперь они будут спать. Этот долгий перелет утомил их. Хеби была на грани изнеможения. – Он посмотрел на меня и выгнул бровь, словно намекая на некий секрет, известный только нам двоим. – К счастью, я прихватил с собой… укрепляющее средство. Завтра я дам его ей. А остаток дня и всю ночь ей нужно поспать. И мне тоже. – Он с улыбкой повернулся к Уинтроу и Этте. – Вы не могли бы приготовить для меня комнату и ванну? Честно говоря, у меня все тело ноет. Так высоко над землей всегда ужасный холод! Я немного поспал в седле, но отдыхом это не назовешь.
Глаза королевы Этты недобро сощурились: ей явно не понравилось, что с ней обращаются, будто с горничной. Я уже думал, что она вскочит из-за стола и выхватит саблю, но Уинтроу успел встать первым. Он хорошо знал, когда терпение его королевы подходит к концу.
– Если ты изволишь пройти со мной, генерал Рапскаль, я буду рад предоставить в твое распоряжение мою спальню. Думаю, так будет быстрее всего. Дамы и господа, прошу нас извинить.
И они ушли, а мы с моими спутниками остались наедине с королевой Эттой. Она вдруг резко поднялась на ноги:
– Вы должны отплыть как можно скорее. Чтобы попасть в Клеррес прежде драконов и спасти твоего ребенка.
– Это так, – признал я, стараясь, чтобы голос не выдал моих чувств. Мне все еще трудно было принять покорность судьбе, прозвучавшую в словах Рапскаля. Союзники, которых я так надеялся привлечь на нашу сторону, обернулись новой угрозой.
– И ты повезешь моего сына навстречу большим опасностям, чем я думала.
– Вполне возможно.
Этта медленно кивнула:
– Он сын своего отца. Все эти драконы и их месть… Теперь он уж точно не отступится. – Она посмотрела на меня пристальным, оценивающим взглядом. – Да, Фитц Чивэл, ты принес нам больше тревог, разрушений и загадок, чем Делипай видел за долгие годы.
Раздался стук каблуков, и в комнату вошел Кеннитссон. В глазах его пылал огонь, какого я не видел в нем прежде.
– Матушка! Я пришел сказать, что намерен отплыть завтра же. Чем раньше мы прибудем в Клеррес, тем раньше сможем воздать за преступления, которые уже давно требуют отмщения.
Он быстро обвел нас взглядом, повернулся и вышел.
Этта долго молча смотрела вслед сыну.
– Весь в отца… – проговорила она и повернулась ко мне. – Я надеялась оттянуть ваше отплытие. Теперь я распоряжусь, чтобы на ваш корабль погрузили все необходимое до темноты. – Она поднялась из-за стола и добавила таким тоном, что у меня мурашки побежали по спине: – Видящий, ты потерял свое дитя. Смотри не потеряй мое.

Глава 21
Под парусами

В первый раз гора заполыхала летом. Одни говорят, что это землетрясение пробудило далекую гору, другие – что гора пробудилась и от этого содрогнулась земля. 
Земля под нами задрожала не впервые. Сотрясения случались постоянно, поэтому мы всегда строили дома из камня, богатого Серебром. Такие дома можно при помощи магии заставить стоять вопреки всему и помнить свое предназначение. Но в тот день толчок был такой сильный, что, хотя почти все здания устояли, сама земля разверзлась от реки до района Лудильщиков. Позже эта расщелина заполнилась водой, и мы привыкли считать ее частью города. 
На город выпал черный дождь, капли которого содержали черный песок. Он покрыл улицы и многих людей, а также трех драконов стал одолевать кашель. Черные тучи сгустились над Кельсингрой, и двенадцать дней мы не видели солнечного света, и дни эти были подобны ночам. Птицы падали замертво, и волны реки выносили на берег мертвую рыбу. 
И все это время далекая вершина горы Сайзфолк, прежде убеленная снегом, пылала, словно котел с расплавленным железом. 
Брусок камня памяти 941, найденный в коридоре Аслевджала и переведенный Чейдом Фаллстаром

На рассвете следующего дня драконы улетели. Этта сдержала свое слово. Всю ночь мы трудились, принимая на борт провизию и другие необходимые грузы и готовясь отплыть, как только начнется отлив. Не думаю, что драконицы соизволили предупредить о своем отбытии или попрощаться хоть с кем-то. Они взлетели, и наша ворона принялась выписывать круги под ними, горестно каркая. А Тинталья и Хеби взмывали по спирали все выше и выше над Делипаем и наконец полетели куда-то на юго-восток. Проводив их взглядом, я опустил глаза и увидел, что Проказница, подняв все паруса, плывет за ними. Мимо как раз проходил Брэшен, и я обратил его внимание на нее.
– Мне сообщили вчера вечером. Проказница решила отправиться за драконами к острову Иных, чтобы посмотреть, что там будет. А потом, возможно, последовать с ними в Клеррес.
Я посмотрел им вслед, гадая, чем это обернется для меня, но Брэшен хлопнул меня по плечу:
– Эй, бочонки с элем сами в трюм не спустятся.
И я отправился туда, где Клеф крутил ворот.
Вскоре на небольшой лодке прибыл принц Пиратских островов. На веслах сидел Соркор. Для своих лет он греб с завидной силой и сноровкой. Посередине лодки стояли два резных сундука и матросская киса. Кеннитссон устроился на носу, и перья его шляпы трепетали на ветру. На одном из сундуков сидел нарядно одетый паж.
Клеф заметил их и решительно направился к капитанской каюте. Вскоре оттуда вышли Альтия и Брэшен. Альтия сердито поджимала губы и щурилась, как рассерженная кошка. Брэшен держался спокойно, как человек, уверенный в своей власти.
Кеннитссон поднялся по веревочному трапу первым, за ним мальчишка. Соркор присоединился к нам на палубе. Двое матросов, присланные Эттой, спустились в лодку, чтобы поднять на корабль сундуки.
Пока Кеннитссон оглядывался по сторонам, Соркор тяжело вздохнул и сказал:
– Ну вот и мы…
– Парагон Ладлак! Ко мне, парень, ко мне! – закричал Совершенный.
Не удостоив Альтию и Брэшена ни словом, ни взглядом, Кеннитссон зашагал к носовому изваянию.
Уже на ходу он бросил через плечо девочке-пажу:
– Барла, присмотри за моими вещами! Проследи, чтобы в каюте все было устроено, как я люблю. И пошевеливайся.
Соркор проводил его взглядом. Щеки старого пирата залились краской.
– Я бы хотел отправиться с вами, – тихо сказал он.
– Тут и так достаточно капитанов для одного корабля, – возразил Брэшен, постаравшись смягчить отказ шутливым тоном. – Если еще и ты будешь на борту, каждый матрос из Делипая станет оглядываться на тебя, прежде чем выполнять мои команды или приказания Альтии.
– Это верно, – признал Соркор. Мы стояли и смотрели, как на палубу поднимают первый из тяжеленных сундуков. Соркор тихо вздохнул. – Ты хочешь, чтобы у вас были развязаны руки, верно? Вам не надо, чтобы я вмешивался, если вдруг мне покажется, что вы слишком суровы с нашим юным принцем.
– Это так, – согласился Брэшен. – Для меня он не мальчик и уж подавно не принц. Корабль хочет, чтобы он плыл с нами. Ты хочешь, чтобы он научился нашему делу. – Капитан невесело хохотнул. – А я хочу, чтобы на борту не было перепалок. А это значит, мне придется обращаться с ним ровно так же, как с любым другим матросом.
– Так я ему и сказал вчера вечером, когда его мать вешала ему на шею этот амулет. Только, по-моему, он не услышал ни слова из того, что мы ему говорили. Ладно, вверяю его в ваши руки. – Он повернулся к Барле, которая присматривала за погрузкой сундука. – Девочка, скажи им, пусть спускают обратно. Матросская киса – вот единственное, что нужно моряку. – Соркор расправил плечи и снова обратился к капитанам: – Кеннитссон и Треллвестрит неплохо ладили, когда Проказница заходила в Делипай. Уинтроу старался по возможности сводить их вместе – хотел, чтобы ваш сынишка нахватался понимания нашей политики и приобрел малость лоску. Уж прости, это Уинтроу так говорил, не я!
Брэшен криво усмехнулся:
– Лоску, значит? По мне, так у Эйсына и так хватает того лоску, что нужен настоящему торговцу. Но я не в обиде.
– Я был бы благодарен, если бы ваш парнишка присмотрел за нашим. Он мог бы научить его морским делам точно так же, как сам многому научился у Кеннитссона. Пусть покажет ему весь корабль, от клотика до киля. Я понимаю, что Кеннитссону придется хлебнуть лиха, прежде чем он освоится. Он никогда не жил на борту. Никогда не… – Соркор покачал своей большой головой. – Это я недоглядел, – сказал он хрипло.
– Я преподам ему нашу науку, – понизив голос, сказал Брэшен. – Ему придется научиться гибкости, но ломать его я не стану. И первое, что ему предстоит усвоить, – это умение выполнять команды. – Он прочистил горло и бросил на старого пирата извиняющийся взгляд. – Стисни зубы и не вмешивайся, Соркор. – И вдруг гаркнул на весь корабль: – Кеннитссон! Твой багаж на борту! Ступай и убери его! Эйсын, покажи парню его гамак и помоги устроиться!
Эйсын примчался, заранее улыбаясь, но его усмешка померкла, когда он увидел, как выгружают обратно в лодку сундук. Барла пожала плечами и спустилась вслед за багажом. Вскоре на борт поднялась одна из наших новых матросов; через плечо у нее был перекинут мешок с вещами. Она поставила его на палубу, как раз когда подошел Кеннитссон. Он не мешкал, однако и не торопился.
Принц взглянул на Брэшена, приподняв бровь.
– Мой гамак? – переспросил он с ироничной улыбкой, явно уверенный, что капитан оговорился.
– Рядом с моим! – встрял Эйсын. – Хватай кису, и пошли вниз.
Уловил ли Кеннитссон намек на лице друга?
– Вниз? – повторил принц, и брови его взлетели еще выше.
Он требовательно посмотрел на Соркора, ожидая, что тот вмешается.
По лицу старого пирата было видно, как нелегко ему это дается, однако он сказал без тени вызова:
– Счастливого плавания, капитан Трелл. Спокойного моря и попутного ветра.
– Боюсь, нам не приходится надеяться ни на то, ни на другое, отправляясь на юго-восток в это время года, но спасибо за пожелание. Передавай мой низкий поклон королеве Этте. Хотел бы я еще раз поблагодарить ее за то, что она помогла нам собраться в плавание и передать грузы и деньги нашим торговым партнерам.
– Уверен, она знает, как ты ей благодарен.
Я видел, как Соркору не хочется уходить. Кеннитссон стоял у него за спиной, и на лице принца постепенно проступало негодование, – казалось, он не верил своим глазам и ушам. Эйсын подхватил его кису.
– Где мои сундуки? – возмущенно поинтересовался Кеннитссон. – И где мой паж?
– Твоя матросская киса вон, у Треллвестрита. Я лично положил туда все, что тебе понадобится в плавании.
Соркор повернулся и медленно пошел туда, где за бортом покачивалась его плоскодонка. Из-за фальшборта высунулась было Барла, но старик махнул ей, чтобы спускалась обратно в лодку. Девочка с озадаченным видом повиновалась. Соркор перекинул ногу через фальшборт:
– Не посрами память о своем отце. Стань мужчиной.
Кеннитссон свирепо уставился на него, щеки побагровели.
– Я уже мужчина! – взревел он вслед Соркору.
Брэшен заговорил ровным тоном:
– Эйсын, поставь кису.
Тот подчинился, и капитан повернулся к пиратскому принцу:
– Матрос, ты способен управиться с собственной кисой? Если нужно, я могу попросить принца Фитца Чивэла помочь тебе.
Его голос звучал абсолютно бесстрастно. Перед нами был капитан, испытывающий на прочность нового члена команды.
Я наблюдал за ними, как за участниками кукольного представления, прислонившись к фальшборту неподалеку. Услышав свое имя, я с готовностью выпрямился и подошел. Правда, было не очень понятно, зачем тут моя помощь: киса не выглядела слишком большой или тяжелой. Но я обещал делать все, что от меня потребуется в этом плавании, и был намерен держать слово.
– С дороги! Сам справлюсь! – прорычал Кеннитссон.
Капитан Трелл чуть дернул головой, и я послушно отошел. Кеннитссон был достаточно крепок, чтобы нести свою поклажу, но применял силу с избыточностью, свойственной избалованным мальчишкам. Напомнив себе, что этот парень – не моя забота, я отправился в каюту Янтарь.
Там, скрестив ноги и положив на колени одну из тетрадей Би, сидел Шут.
– А я подумал, может, ты все-таки отправился в Делипай с остальными.
– Любоваться видами? – отозвался он, указав на свои невидящие глаза.
Я сел рядом с ним, пригнув голову, чтобы не удариться о верхнюю койку.
– Я надеялся, зрение уже отчасти вернулось к тебе. Ты же смотришь в тетрадь.
– Я ощупываю тетрадь, Фитц, – сказал он со вздохом и протянул листы мне.
Сердце мое тревожно встрепенулось: это был не дневник сновидений, а другой, тот, куда Би писала о нашей жизни. И открыт он был на странице, которую я Шуту не читал. А вдруг он догадался? Я бережно закрыл тетрадь, завернул ее в свою рубашку, куда заворачивал всегда, и убрал в потрепанный мешок. Я боялся, что Шут мог случайно найти в моих вещах Серебро.
Но сказал только:
– Надо бы поосторожнее с моим мешком. Там лежит подарок Рэйна, огневой кирпич. Нельзя, чтобы он опрокинулся.
Аккуратно спрятав вещи под койку, я сообщил:
– Кеннитссон уже на борту. С ближайшим отливом отплываем.
– А Лант, Пер и Спарк уже вернулись?
– Они еще успеют. Ланту надо отправить с голубиной почтой несколько писем. Пер попросил помочь ему передать весточку его матери, а Спарк хотела написать Чейду.
– Значит, сегодня мы наконец снова тронемся в путь. – Он глубоко вздохнул, и в этом вздохе чувствовалась тревога. – Но до цели еще так далеко, а каждая минута в пути – лишняя минута в плену для Би. И каждую минуту она может умереть.
При этих словах во мне всколыхнулся страх. Я подавил его и запретил себе бояться. Ожесточил свое сердце и убил в себе надежду. И попытался поделиться этим средством от тревоги с Шутом:
– Шут, я знаю, что ты веришь в это, что тебе снятся сны… Но стоит мне размечтаться, допустить, что мы идем в Клеррес не для того, чтобы убить врагов, а чтобы спасти Би, я перестаю быть собранным и решительным убийцей. А холодная решимость отомстить – это все, что у меня осталось.
Его лицо вытянулось от тревоги.
– Но, Фитц, она жива! Мои сны со всей определенностью говорят об этом! Как жаль, что я не могу их тебе рассказать!
– Так тебе уже не один раз снилось, что Би жива? – спросил я неохотно. Не было уже никаких сил слушать, как он выдает желаемое за правду.
– Да, не раз, – ответил Шут. И добавил, чуть склонив голову к плечу: – Хотя, возможно, один лишь я могу так истолковать эти сны. Не столько увиденное во снах, сколько ощущения, которыми эти сны полнятся, убеждают меня, что это все о ней. – Он помолчал, погрузившись в задумчивость. – А что, если я могу поделиться с тобой этими снами? Если ты коснешься меня, но думать будешь не об исцелении, а о том, чтобы заглянуть в них?
– Нет. – Отказ прозвучал резко, и я попытался смягчить впечатление. – Шут, я не властен над тем, что происходит, когда наши разумы соприкасаются. Все происходит само с какой-то неизбежностью. Нас словно несет течением.
– Как та река Силы, о которой ты говорил? Поток магии?
– Нет. Это другое.
– Тогда что же это?
– Ну как я могу объяснить то, чего сам не понимаю?
Он фыркнул:
– Ну вот! А когда я так говорю, ты злишься!
Я попытался вернуться к тому, с чего начался разговор:
– Ты говорил, что тебе снились еще сны про Би.
– Да.
Короткий ответ, нераскрытая тайна. Я не отступал:
– Что за сны, Шут? Где ты видел Би во сне? Что она делала?
– Знаешь, мои сны не показывают мне отрывки из ее жизни. Это лишь намеки и знамения. Как во сне про свечи. – Он снова наклонил голову. – Ты помнишь, как Би описала увиденное. Но вот что я тебе скажу: это очень старый сон. Многие пророки видели его. Он может означать очень многое. И все же я думаю, что это сон о нас. Сны Би более прозрачные, чем все, о каких я слышал. Вспомни, как она видела нас в обличьях паяца и волка.
– Как один и тот же сон может сниться разным людям? – Я отбросил его слова – они только сбивали с толку. Голос мой, будто по собственной воле, сделался низким и угрожающим, как волчье рычание.
Слепые глаза Шута распахнулись чуть шире.
– Да вот может. Это позволяет Слугам судить, какой сон вернее сбудется. Если его видят многие, значит это случится почти наверняка. Сон про свечи – обычное дело среди тех, в ком течет кровь Белых. Каждый видит его немного по-своему, и все же не составляет труда понять, что это один и тот же сон. Мне вот снилась развилка. Вдоль одной дороги были расставлены четыре свечи. Она вела к каменному домику с низкой дверью и без окон. Такие домики строят для мертвых. Другую дорогу освещали три свечи. Она вела туда, где пылал огонь и кричали люди. – Он тихонько вздохнул. – Я стоял и смотрел на все это. И тут откуда-то из темноты вылетела пчела и стала кружить, жужжа, у меня над головой.
– И ты думаешь, что это сон о моей Би? Потому что «Би» означает «пчела»?
Он медленно кивнул:
– Но не только поэтому. Просто такое уж ощущение осталось у меня от этого сна. Но это не единственный мой вещий сон.
– И что означают твои сны? – спросил я, хотя крепко сомневался, что его нынешние сны значат больше, чем мои.
Когда я вернул Шута из мертвых, он сказал, что новое будущее, то, которое мы с ним создали, сокрыто от него. Возможно, он просто слишком отчаянно мечтает снова видеть грядущее и разум играет с ним злую шутку, выдавая желаемое за действительное?
– Я мог бы сказать: «Ты не хочешь это услышать», но это была бы неправда. А правда в том, что я не хочу говорить. Но я знаю, что должен! – поспешно добавил он, прежде чем я успел возразить.
Шут прокашлялся и опустил голову, словно уставился на свои руки. Он потер друг о друга кончики пальцев, будто вспоминая боль. Некоторые ногти на его обнаженной руке уже отросли, другие, похоже, тоже восстанавливались. Я отвел глаза, чтобы не видеть это напоминание о том, через что ему пришлось пройти. Тело может исцелиться, но душевные раны, оставленные пытками, будут вечно сочиться ядовитым гноем. Я наклонился и взял Шута за руку в перчатке:
– Скажи мне.
– С ней плохо обращаются.
Я был готов к этому. Если Би жива, вряд ли похитители добры к ней. Но услышать это из чужих уст было все равно что получить удар кулаком под дых.
– Как? – выдавил я.
«Это всего лишь сны», – напомнил я себе. Возможно, просто морок.
– Не знаю. – Он говорил хриплым шепотом. – Мне снилось, как волчонок вылизывает ее раны и прижимается к ее боку, чтобы согреть. Мне снилось нежное белое деревце, с которого оборвали все цветы; ветки его были жестоко перекручены.
Я пытался вздохнуть – и не мог. Шут тихонько застонал, и я понял, что до боли сдавил его пальцы. Я ослабил хватку и перевел дыхание.
– Но еще мне снилась рука, сжимающая факел. Не знаю, как понимать этот сон. Факел упал на землю, и кто-то наступил на него. И голос произнес: «Лучше идти в темноте, чем следовать за ложным маяком». – Помолчав, он добавил: – Самое странное, что сначала было темно. А ослепительный свет вспыхнул, когда факел затоптали.
– А почему ты решил, что это сон о Би?
Шут смутился:
– Я не уверен, но может статься, что это так. И… это был такой обнадеживающий сон. Мне хотелось поделиться им с тобой.
В дверь торопливо постучали и, не дожидаясь ответа, ее распахнули.
– Ой! – пискнула Спарк, увидев, что мы с Шутом держимся за руки.
Я отпустил Шута. Спарк быстро овладела собой и объявила:
– Капитан Трелл просит всех способных к работе подняться на палубу. Время поднимать якорь. Клеф послал меня разыскать вас. А Пера и Ланта он приставил к делу, как только мы вернулись.
Меня порадовало, что появился повод закончить разговор о мрачных снах, но рассказ Шута крутился в голове весь день. Я охотно учился морскому делу, лишь бы не тревожиться о судьбе дочери. Потому что думать о любой ее судьбе было мне как острый нож. Би больше нет, ее разметало в потоке Силы. Или Би жива, и в эти минуты ее пытают.
Я работал до полного изнеможения, а на ночь устроился в гамаке в матросском кубрике, чтобы заснуть без снов под разговоры, ругань и смех.

* * *

На следующий день после отплытия из Делипая меня нашел мрачный Пер:
– Вы не видели Пеструху?
Пока он не сказал, я даже не замечал, что ворона давно не показывается.
– Не видел, – ответил я. И скрепя сердце добавил: – Вороны живут на суше, Пер. Там, на Делипае, для нее полно еды. Я знаю, что ты делился с ней, когда мы перебивались впроголодь. Но может быть, теперь она решила, что лучше кормиться самой.
– Я недавно подкрасил ей перья. Что с ней будет, когда чернила сойдут?
– Не знаю.
Она дикая сердцем и навсегда останется такой. Птица ясно дала понять, что не желает быть связанной Даром. Я постарался забыть о ней.
И все-таки у меня камень с души упал, когда на второй день вдалеке послышалось карканье. Мы с Пером как раз залезли на мачту и стояли на выбленках, держась за рею. Ворона казалась лишь крохотной тенью у горизонта, но, мерно работая крыльями, она подлетала все ближе к кораблю и наконец, издав приветственный звук, плюхнулась на руку Пера.
– Без сил, – выдала она. – Совсем.
Перебирая лапками, Пеструха поднялась ему на плечо и устроилась у самого подбородка мальчишки.
– Клянусь, иногда мне кажется, что она понимает каждое наше слово, – сказал я.
– Каждое слово, – подтвердила птица и уставилась на меня блестящим глазом.
Я вытаращил глаза: кончик ее клюва серебрился.
– Пер, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос не выдал волнения, – держи ее подальше от лица. У нее клюв в Серебре.
Парень испуганно замер и проговорил дрожащим голосом:
– Я ведь совсем не чувствую магии. Может, на меня и Серебро не подействует.
– Или подействует. Пожалуйста, пересади ее подальше от своего горла.
Он поднял руку, и ворона перебралась к нему на запястье.
– Что ты наделала? Откуда у тебя Серебро на клюве, красотка? Как ты? Ничего не болит?
Пеструха принялась приглаживать клювом маховые перья. Они не засеребрились, но я заметил, что они куда чернее, чем были раньше.
– Хеби, – каркнула она. – Хеби поделилась. Хеби научила.
Ах, ну да! Рапскаль же говорил на Делипае об «укрепляющем средстве». Как я раньше не догадался? И мне кажется или каждый раз, пообщавшись с драконами, ворона начинает лучше говорить на человеческом языке?
– Будь осторожна со своим клювом, – мягко предупредил я.
– Фитц – дур-р-рак! Я и так остор-р-рожна. Только очень устала. Отнесите меня к Совершенному. – Она снова забралась Перу на плечо, зыркнула на меня и прикрыла глаза.
Трелл крикнул нам снизу, чтобы мы пошевеливались, а то чего расселись, как чайки. Пер, пропустив приказ капитана мимо ушей, спросил:
– Так мне отнести ее к Совершенному?
– Боюсь, она все равно до него доберется. И пусть она и говорит, что осторожна, ты должен быть осторожен вдвойне. Предупреди всех, чтобы не стояли у нее на пути.
Брэшен снова взревел, и Пер торопливо полез вниз. Пока он по-паучьи карабкался и скользил по канатам, крича, что Пеструха вернулась, я спускался не столь поспешно.
– Ты что, правда принц? – спросил Кеннитссон, когда мы с ним поравнялись.
Я задумался. Принц я или бастард? Дьютифул провозгласил меня принцем.
– Принц, – тихо сказал я. – Но незаконнорожденный, а потому не стою в очереди на трон.
Тот пожал плечами – ему было неинтересно.
– Этот парень, Пер, он ведь раньше служил у тебя на конюшне?
– Да.
– Вы работаете вместе, и он совсем не выказывает тебе почтения.
– Он уважает меня, просто не напоказ. Поэтому со стороны не слишком заметно.
Кеннитссон хмыкнул, не столько презрительно, сколько задумчиво. Уже первые дни в качестве простого юнги изменили его. У него хватило ума понять, что, раз уж ему предстоит жить в кубрике с матросами вроде Ант и Пера, лучше оставить королевские замашки. Он сменил свой изящный наряд на простые холщовые штаны и хлопковую рубашку, в каких ходили мы все. А когда Ант сказала ему, что распущенные волосы могут намотаться на канат и содрать с него скальп, он стал заплетать их в косу. Ладони обмотал кожаными ремнями: я подозревал, что под ними уже образовались волдыри. Пеньковые канаты – не самая мягкая штука на свете.
Больше Кеннитссон ничего не добавил, поэтому я поспешил дальше, чтобы быть наготове, когда капитан отдаст новый приказ.
Прошло несколько десятилетий с тех пор, как я последний раз служил на корабле, и мне никогда не доводилось трудиться на палубе такого огромного судна, как Совершенный. Будучи живым, он вносил свой вклад в наше плавание. Пусть он и не мог сам поставить или убрать паруса, но мог крикнуть рулевому, чтобы подправил курс, чувствовал, где течение быстрее, и предупреждал, какой трос подтянуть. Он отлично чувствовал глубины и фарватеры и с гордостью хвастался этим умением перед новыми членами команды, когда мы выходили из гавани Делипая и после, когда мы осторожно лавировали среди Пиратских островов, прежде чем выйти в открытое море. А очутившись на просторе, он стал так быстро резать волны, что у нас не хватало рук, чтобы делать все необходимое при таком темпе.
Я не единственный удивлялся способностям живого корабля: новые матросы из Делипая в открытую восхищались тем, как Совершенный вносит свою лепту. Вскоре штурман робко попросила разрешения показать носовому изваянию свои карты и исправить их в соответствии с его указаниями. Сам Совершенный стал вести себя почти добродушно, учитывая его настроение в прошлые дни, и особенно дружелюбно он держался с Эйсыном и Кеннитссоном.
И все-таки переход из пассажиров в палубные матросы дался мне нелегко. Я всегда втайне гордился тем, как я крепок на шестом десятке. Этим я был обязан по большей части давнему исцелению Силой: та магия до сих пор бродила в моем теле, залечивая любые его повреждения. Но здоровый – еще не означает привычный к тяжелой работе. Первые дни на палубе тянулись для меня очень долго. То, как грубеют ладони от постоянного взаимодействия с жесткими пеньковыми тросами, совсем не похоже на мозоли от тренировок с мечом и топором. Ноги, руки и спина постоянно ныли. Постепенно мышцы рук снова окрепли, живот стал плоским. Тело само исцеляло себя, но восстановление причиняет боли не меньше, чем повреждение.
Даже с пополнением из Делипая матросов все равно не хватало, в особенности тех, кто имел опыт службы на живых кораблях. Когда моя вахта заканчивалась, я все равно не мог быть уверен, что мне удастся спокойно отдохнуть. Крик «Полундра!» мог раздаться в любую минуту. Как и предсказывал Брэшен, тут не было попутных течений, которые помогли бы нам двигаться на юго-запад. О суше напоминало лишь размытое пятно облаков на горизонте. Когда я проснулся на следующий день, то не увидел и его.
Спарк и Пер радовались жизни. Они проворно карабкались по вантам вместе с Ант. Клеф оказался хорошим учителем, а теперь к нему в наставничестве присоединился и Эйсын, опытный матрос. Лант работал рядом со мной, пытаясь развить в своем взрослом теле навыки, которые оно куда охотнее восприняло бы в юности. Я сочувствовал ему, но Лант не жаловался. Все мы съедали свои порции до последней крошки и использовали любую свободную минуту, чтобы поспать.
Дни текли в размеренном ритме. Будь я моложе и не желай ничего, кроме как заработать себе на хлеб, я был бы вполне доволен жизнью. Если прежде матросы Совершенного злились на нас за то, что мы так круто изменили их жизнь, то теперь нам волей-неволей пришлось работать вместе, и их враждебность постепенно исчезла. Я избегал любых разговоров, которые могли бы напомнить им, что в конце нашего пути Совершенный задумал превратиться в драконов.
Я поражался тому, как терпеливо Брэшен обходился с Кеннитссоном. Он часто приставлял нас к какому-то делу вместе и при этом всегда обращался ко мне «принц Фитц Чивэл». В конце концов я понял: так он пытался показать Кеннитссону, что даже особы королевских кровей беспрекословно выполняют его команды и берутся за самую черную работу. Но думаю, в глубине души Кеннитссон стремился овладеть морским ремеслом не по приказанию Трелла, а по собственному желанию: он хотел стать самым лучшим и умелым среди матросов. Смотреть на его потуги без слез было трудно. Услышав, что нужно что-то сделать, он бежал наперегонки с более опытными матросами и кричал: «Я могу!» Когда ему пытались помочь делом или советом, он пренебрежительно отмахивался. Он был не дурак, но его подводили гордость и желание всегда доказывать свою правоту. Еще больнее было смотреть, как Эйсын разрывается между родителями и человеком, с которым он хотел подружиться. Кеннитссон относился к нему снисходительно, как к игривому щенку, и порой пренебрежительно отзывался о его матросских умениях. Я замечал, как Эйсын иногда заново сматывает трос, небрежно уложенный в бухту Кеннитссоном, или переделывает его узлы. Я помалкивал, но уж если Эйсыну не удалось скрыть это от меня, то его отец точно знал обо всем. А если Брэшен смотрит на это сквозь пальцы, мне уж точно не следует вмешиваться. И все-таки удивительно было наблюдать, как Кеннитссон то отчаянно пытается научиться чему-то, то снова превращается в принца-всезнайку.
Старший помощник Клеф знал Эйсына с младенчества, поэтому я ожидал, что эти двое окажутся друзьями, и был удивлен, когда Клеф сдружился с Кеннитссоном. Клеф был еще мальчишкой, юнгой на Совершенном, когда Кеннит изнасиловал Альтию и попытался отправить Совершенного на дно. Однако к его сыну Клеф относился без предубеждения. А принц, как я обратил внимание, более охотно прислушивался, когда на его ошибки указывал Клеф, а не капитан. Я опасался, что Пер станет ревновать Клефа, но парень благополучно влился в их компанию, и вскоре они уже садились на камбузе рядом. Когда однажды вечером Пер присоединился к этим троим за игрой в кости, я не стал волноваться, зная, что его уже приняли за своего. Мальчишки знают, что им нужно.
На протяжении нескольких вечеров я наблюдал, как Кеннитссон сперва будто не замечал Пера, а потом стал поддразнивать его и подшучивать в той манере, что обычно предвещает дружбу. Однажды Кеннитссон и Пер сговорились и обыграли Эйсына в карты, оставив того без единого сухого боба (бобы они использовали вместо денег). А когда Эйсын раскрыл заговор и притворно рассердился, Пер окончательно стал одним из них. Клеф стал приставлять Пера и Кеннитссона к работе вместе, и я видел, как Пер объяснял принцу разные премудрости своей работы. Они сдружились, и мне подумалось, что это хорошо для них обоих.
Но не все шло гладко. Я не стал вмешиваться, когда Эйсын и Кеннитссон напоили Пера до зеленых чертей. Каждый молодой человек должен пройти через это испытание. И хотя ему и будет плохо весь следующий день, особого вреда не случится. Эйсын по натуре был скорее озорник, чем мелкий пакостник. Однако я не предвидел, что Пер, напившись, поведет их в нашу каюту полюбоваться на чудесные вещицы работы Элдерлингов, подаренные в Дождевых чащобах. Когда я улучил минуту заглянуть в каюту, все трое были основательно пьяны, а Пер, держа в руках один из Чейдовых гремучих горшков, пытался объяснить приятелям, что это, по его мнению, такое. Кирпич Элдерлингов лежал красной стороной вниз, и одеяло под ним уже начало дымиться. Одеяло мне было не слишком жаль, а вот то, что тетради Би лежали в опасной близости от него, мне очень не понравилось.
Я выпроводил всех троих крепкими ругательствами, а Перу еще и отвесил пинка в корму. На следующий день он долго извинялся, стоя у фальшборта и то и дело прерываясь, когда его одолевала рвота. Кеннитссон и Клеф позже тоже принесли свои извинения, хотя и не так бурно. Этот случай скрепил их дружбу, и я решил, что за Пера теперь можно волноваться не больше, чем за любого матроса на борту Совершенного.

* * *

Однажды вечером, когда я пытался отоспаться после тяжелого дня, Спарк безжалостно разбудила меня и сказала, что меня ждут в каюте Янтарь. Я пошел, протирая глаза. Каждый день тяжелой матросской работы давался мне нелегко.
– Это важно! – шепнула Спарк, с кошачьей ловкостью пробираясь между гамаками.
Пер уже был на месте, такой же ошалевший и растерянный, как я. К моему облегчению, нас встретила не Янтарь, а Шут.
– Надо продумать, как мы будем спасать Би, – объявил он.
– Ты все-таки уверен, что она жива? – спросил Пер.
Ему явно до дрожи хотелось услышать «да». Мне неприятно было это видеть.
– Уверен, – мягко сказал Шут. – Понимаю, вам всем трудно принять это, ведь мы так долго считали, что нам остается лишь мстить. Но я уверен, что она жива. И это все меняет.
Пер с сомнением покосился на меня, и я порадовался, что Шут этого не видел. И никак ему не ответил.
– Вы все изучили карту, которую сделал Фитц? Важно, чтобы вы хотя бы в этих пределах знали устройство замка Клеррес.
Они кивнули, и Спарк подтвердила вслух:
– Да.
– Как я уже говорил, попасть на остров можно только в отлив. Мы присоединимся к толпе людей, дорого заплативших за право прохода. Я постараюсь скрыть свое лицо, чтобы меня никто не узнал. Надо продумать, за кого будете выдавать себя все вы.
Мне захотелось тяжело вздохнуть, но я сдержался. Лучше бы я в одиночку проник в замок, чтобы подсыпать яду или перерезать несколько глоток.
– Когда мы окажемся в замке, надо будет, не привлекая внимания, отстать от потока паломников и спрятаться. Возможно, нам придется разделиться. Не забывайте: Би не знает в лицо меня и Спарк. Поэтому, когда стемнеет, мы встретимся на банном дворе – там ночью никого – и разделимся на две группы: Фитц пойдет с Пером, а я – с Лантом и Спарк. Так в каждой группе будет боец и человек, умеющий обращаться с замками. – Он улыбнулся в сторону Спарк.
Чем дальше, тем хуже. Лант сидел, глядя на свои руки. Пер жадно ловил каждое слово. Спарк, похоже, помогала составлять этот план, поскольку совсем не выглядела удивленной.
– Есть всего четыре места, где могут держать Би. На крыше цитадели раньше был гарем, теперь его превратили в темницы для ценных пленников – тех, кого следует наказать, но не пытать днем и ночью. Она может быть там или в домах, где держат Белых на развод.
Я понял, о чем он заговорит дальше, и заранее содрогнулся.
– Но есть еще два уровня подземелий замка. На первом расположены каменные темницы, которые от коридора отделяет решетка. Боюсь, что Би может быть там. – Он напряженно вздохнул. – На самом нижнем уровне находятся самые отвратительные темницы и место, где людей пытают вдумчиво и неспешно. Там же есть клоака, куда сливаются отходы замка и откуда в прилив они вытекают в море. Там царит тьма и воздух смердит испражнениями и смертью. Это самое страшное место, где могут держать Би. И поэтому первым делом я буду искать ее именно там. Моя группа начнет с самых глубоких подземелий. Фитц и Пер, вы проверьте в темницах на крыше. Если найдете Би, отправляйтесь в банные дворы. Если нет, посмотрите в домах Белых.
Пер открыл было рот, но я жестом велел ему помалкивать.
– Если даже там ее не окажется, все равно возвращайтесь к баням, – продолжал Шут. – Мы обыщем темницы, а потом проверим вход в туннель, через который мне когда-то помогли бежать. Если нам повезет и мы найдем Би, двое из нас сразу же уведут ее этим путем, а третий отправится к баням, чтобы встретиться с вами и вывести через подземный ход.
– А что, если мы не найдем подземный ход? – спросил Лант.
– Мы возьмем с собой одежду для Би или, может быть, плащ-бабочку. Отыскав ее, мы снова спрячемся, а утром покинем замок вместе с толпой просителей.
Шут сцепил пальцы обеих рук в замок. Он сам понимал, что его план никуда не годится; говорить ему об этом не было нужды. Это был отчаянный замысел человека, которому очень хотелось, чтобы все сложилось именно так.
– А если мы не найдем ее? – срывающимся голосом спросил Пер.
– Тогда мы все равно спрячемся и покинем замок, смешавшись с толпой на следующий день. Такое может случиться, я ведь не знаю, что в точности означают мои сны: что Би в Клерресе или что ее только везут туда. Возможно, нам придется подождать.
– А драконы? – спросил Лант. – Тинталья и Хеби, насколько я понял, хотят во что бы то ни стало осуществить свою месть. Вдруг они прилетят в Клеррес, пока мы еще будем в пути?
Не разжимая пальцев, Шут вскинул руки и прижал их к сердцу. Он облизнул губы.
– Мне остается уповать лишь на то, что, если бы нечто столь ужасное случилось, я бы увидел это во сне. Но пока мои сны ничего такого не предрекают. И потому у меня есть надежда. – Он резко мотнул головой, словно пытаясь вытряхнуть оттуда вопрос Ланта. – Все поняли свою задачу? Никто не возражает?
Я не кивнул, но, похоже, никто этого не заметил.
Спарк ответила за всех:
– Мы согласны. И может быть, теперь вы сможете заснуть.
Шут потер лицо ладонями, и только тут я заметил, что он весь извелся от нетерпения. Лишь благодаря урокам Чейда я сумел взять себя в руки и сказать спокойно и сердечно:
– Ложись спать, старый друг. Нам с Пером тоже пора в гамаки, скоро наша вахта. Нам всем надо отдохнуть, пока есть возможность.
– Пока есть возможность, – согласился он.
Мы вышли из каюты, и Спарк благодарно кивнула мне. Мы с Пером отправились на боковую, Лант увязался за нами. Когда мы отошли достаточно далеко от каюты Шута, он поймал меня за рукав и заставил остановиться.
– Ты веришь, что Би жива? – понизив голос, спросил Лант.
Пер подошел ближе, чтобы слышать.
Я ответил, осторожно подбирая слова:
– Шут верит в это. Он хочет прежде всего найти ее. Мне нравится такой план. – Это была ложь. Я добавил: – Но это не помешает мне убить всех, кто похитил мою дочь.
На этом мы и расстались. Я снова завалился в гамак, но заснуть уже не смог.

* * *

Дни тянулись один за другим, а вокруг ничего не менялось. Вставая, чтобы заступить на вахту, и прежде чем идти спать, я окидывал взглядом горизонт, но, куда ни посмотри, была одна лишь вода. Погода стояла хорошая, постепенно теплело. Мы все успели загореть, лишь кожа Янтарь оставалась светло-золотистого оттенка, не такая бесцветная, как у Шута в молодости, но намного светлее, чем у лорда Голдена. Когда-то Шут рассказал мне, что считается, будто Белые Пророки, исполнив свое предназначение, становятся смуглее. Его кожа сделалась, наоборот, светлее, и я гадал, не означает ли это, что Слугам удалось помешать ему достичь цели. Янтарь помогала на корабле чем могла: чистила репу и картошку, сращивала концы канатов. Работая с тросами, она снимала перчатку, и пенька легко расплеталась и сплеталась по велению ее серебряных пальцев. У меня это вызывало неприятные воспоминания о том, как Верити шлифовал своего каменного дракона, и я старался не смотреть на нее за этим занятием.
Янтарь проводила с Совершенным больше времени, чем хотелось бы капитанам. Совершенный радовался ее обществу, и часто, когда она играла для него, к ним присоединялись Кеннитссон и Эйсын. Пеструха тоже любила проводить время возле изваяния. Я был очень занят, а Янтарь подолгу сидела на полубаке, так что мне редко выпадал случай повидаться с Шутом и некогда было задумываться о том, как отстраненно держится Янтарь.
Мы продвигались к цели медленно. Океанские течения не благоволили нам. Погода стояла благоприятная, но ветер то и дело менялся. Бывали дни полного штиля, когда паруса беспомощно обвисали. Порой, глядя на бесконечную воду вокруг, я сомневался, что мы вообще движемся. Чем дальше на юг, тем становилось теплее. Наступило лето, и вечерами солнце подолгу не садилось.
Однажды я пораньше отправился спать, закрыл глаза. Я устал, мне было скучно, но сон не шел. Попытался сосредоточиться в настоящем, как учил меня мой волк, отбросив тревоги о будущем и мысли о прошлом. Это всегда давалось мне нелегко, и тот день не стал исключением.
Я лежал неподвижно, надеясь уснуть, и тут в Силе раздался шепот.
Пап? 
От потрясения я вздрогнул, попытался сесть и потерял ее. Нет, не так. Ляг, лежи тихо, дыши медленно и глубоко, жди… Жди. Словно затаился на дереве над звериной тропой в ожидании добычи. Жди…
Пап, ты меня слышишь? Это Неттл. Я получила твое письмо голубиной почтой, и у меня есть для тебя новости. Пап? 
Я медленно, глубоко дышал, с трудом удерживаясь на грани сна и бодрствования. Наконец решился погрузиться в поток Силы. Казалось, он стал слабым, почти неуловимым.
Неттл, я здесь. У тебя все хорошо? Как твой ребенок? 
Меня пробрала дрожь. Дитя Неттл, мой внук. Все эти недели я о них даже не вспоминал.
Еще не родился. Но уже скоро.  Ее ответ был тихим, будто подхваченный ветром шепот, но вместе с ним пришло ощущение благодарности и приязни оттого, что моя первая мысль была о ней и ее ребенке. Мы получили твое письмо, но я не все поняла в нем. Зачем ты просишь отправить в Кельсингру целителей, владеющих Силой? 
Я думал, так будет лучше для всех. 
Я открыл ей свой разум и дал ощутить, как больно мне было смотреть на искалеченных обитателей чащоб. К этому я прибавил практические соображения: если бы мы помогли этим людям, это стало бы началом нерушимого союза, а кроме того, исследуя Кельсингру и все, что там сотворено Силой, мы сумеем лучше понять природу магии. Я предостерег ее о Серебре и сообщил, что, по моему убеждению, это то самое вещество, в которое Верити окунул руки, чтобы закончить своего каменного дракона.
Оно невероятно мощное и опасное. Смотри, чтобы Чейд не пронюхал о нем, а то он не успокоится, пока не заполучит его для опытов. Как там Чейд? Я скучаю по нему, и Лант тоже. 
Тсс! Не произноси мысленно его имя! 
Ее предупреждение запоздало. Я ощутил легкое дуновение: так бриз играет с парусами, прежде чем мощный порыв ветра наполнит их. А потом Чейд ворвался в мой разум, стирая меня. Он был безумен, торжествовал в своем сумасшествии и наслаждался Силой.
ФИТЦ! 
От его громогласного зова мою сущность выплеснуло в поток Силы. Он завертелся водоворотом, промочив меня насквозь, словно Чейд бешено размешивал варево в котле.
ВОТ ТЫ ГДЕ, МОЙ МАЛЬЧИК! Я ТАК ПО ТЕБЕ СКУЧАЛ! ИДЕМ, МНЕ СТОЛЬКО НУЖНО ПОКАЗАТЬ ТЕБЕ! 
Дьютифул! Все круги, ко мне! Ко мне! Держите лорда Чейда! Не давайте ему выплескиваться! 
Меня вырвали из тела. Я растянулся, стал тонким и неглубоким, как лужа вина на столе. Я стал мельтешением снежинок на ветру, тающим облачком пара от дыхания в морозную ночь. Кто-то кричал и плакал, кто-то с кем-то боролся. А потом отчетливо, как каплю ледяной воды, угодившую за шиворот, я ощутил робкое прикосновение другого разума.
Пап? Ты мне снишься? Пап? 
Мы с Би никогда не соприкасались разумами в потоке Силы. Я не мог слышать ее голос, не мог видеть ее лицо. Но ощущение, которое я уловил, могло исходить только от Би, в этом не было никаких сомнений.
Би? Это ты? Так ты жива? 
Пап? Где ты? Почему ты не пришел спасти меня? Пап? 
Би! Где ты?  – Узнать это было для меня важнее всего.
На корабле. Он плывет в Клеррес. Папа! Они меня мучают. Пожалуйста, помоги! Почему ты не пришел за мной? 
И вдруг словно всесокрушающий ветер налетел на нас.
Би? Так у нее есть Сила? У моей дочери, у моей Шайн, точно есть. Ах, какая у нее Сила, но они не подпускают ко мне мою доченьку! 
Пап? Папа! 
Чейд, словно ураган, обрушивался на меньшие сущности в потоке Силы и раскидывал их. Я испугался, что Би унесет, переломает, разметает при первом же столкновении. И оттолкнул ее.
Би, уходи! Проснись, отстранись, разорви связь! Не касайся моего разума! 
Папа?  – Она вцепилась в меня, отчаянная и напуганная.
Не было времени успокаивать ее. Я оттолкнул Би, как оттолкнул бы с дороги, если бы на нее мчалась обезумевшая лошадь. До меня донеслись ее страх и обида, но я рванулся прочь, чтобы она не могла дотянуться до меня, и обратился к Чейду, пока тот не спалил разум моей дочери.
Чейд, прекрати! Ты слишком силен! Ты выжжешь всех нас дотла, как Верити сжег беднягу Августа. Обуздай свою Силу, Чейд, прошу тебя! 
И ты, Фитц? Ты тоже пытаешься мне запрещать? Предатель. Вы все бессердечные. Это моя магия, мое право по рождению, мой триумф! 
Так влейте ему в глотку, если надо! Быстро! Уже три ученика бьются в судорогах! 
Это была Неттл: где-то далеко-далеко она одновременно кричала на кого-то и передавала приказ, вкладывая в него всю свою Силу. Я ощутил гнев и обиду Чейда: старик решил, что мы сговорились против него. Мы все против него, конечно, ведь мы завидуем его магии и хотим выведать его секреты. Никто из нас никогда по-настоящему не любил его, никто, только Шайн.
И вдруг все исчезло – резко, будто опустился занавес после кукольного представления. Я больше не чувствовал ни ревущей Силы Чейда, ни шепота Неттл. Но хуже всего, когда я попытался нащупать Би, то не нашел ничего. Совсем ничего.
Я понял, что лежу на полу у гамака. Щеки мои мокры от слез.
Она была там, моя Би, ураган Силы рвал и швырял ее, а она сейчас далеко, в плену, и ее мучат. Шут был прав во всем. Не желая сдаваться, я снова нырнул в поток Силы и стал искать Би. Снова и снова, снова и снова, пока не обессилел вконец. Когда пришел в себя, оказалось, что я свернулся клубком на полу, все тело болит, голова раскалывается. Чувствовал себя древним стариком, словно мне много сотен лет. Я не спас и бросил на произвол судьбы не только свою дочь, но и своего пожилого наставника.
Чейд, бедный Чейд… Он заблудился в магии, о которой так мечтал. Будто оседлал взбесившегося жеребца, и тот несет его куда пожелает. Сегодня мы сильно обидели Чейда, и я знал, что он далеко не впервые чувствовал себя брошенным и гонимым. Мне так хотелось очутиться рядом с ним, сесть у кровати, взять за руку и сказать, что его любят и всегда любили. То, как ему не хватало любви, жгло меня не меньше, чем его Сила.
Но как бы отчаянно мне ни хотелось быть с Чейдом, тревога за дочь взяла верх. Би сказала, что она на корабле и он идет в Клеррес. Она жива, совершенно точно жива! Но ей так плохо… И все-таки она жива. И не понимает, почему я не спас ее. Похитители жестоко с ней обращаются. Но она жива! Радость этого открытия звенела во мне, как колокола. Кипучее счастье знать наверняка, что Би выжила, соперничало со страхом за нее. Каково ей было столько месяцев провести одной в руках врагов? А я еще и оттолкнул ее, когда она потянулась ко мне.
Но она жива! Без всяких сомнений, жива! Это знание было как глоток воздуха для утопающего, как дождь после засухи. Я с трудом встал на ноги. Она жива! Надо сказать Шуту. Теперь наша главная задача – спасти ее!
А уж потом убить всех, кто отнял ее у меня.

* * *

– Я же говорил тебе, что она жива.
Меня все еще била дрожь, я не мог отдышаться после того, как обегал весь корабль в поисках Шута. А леди Янтарь не проявила к известию никакого интереса. Ну как тут не взбеситься?
– Это совсем другое дело! Твой сон мог указывать на то, что Би жива, а мог и не указывать. А я чувствовал ее Силу! Би говорила со мной! Я знаю, что она жива. Ее везут в Клеррес. И похитители делают ей больно.
Янтарь разгладила юбки. Я нашел ее у фальшборта; она стояла там, обратив невидящий взгляд на море. Волны бились о борт, но невозможно было понять, движемся мы или стоим на месте. А мне до боли в груди было нужно, чтобы корабль двигался, чтобы, рассекая волны, летел в Клеррес.
Она обратила слепые глаза на меня и снова отвернулась к морю:
– Я же говорил тебе. Много недель назад. Много месяцев назад. Еще в Оленьем замке я убеждал тебя, что мы должны спешить в Клеррес. Послушай ты меня тогда, мы уже были бы там и ждали ее прибытия. Все было бы иначе. Все!
Она говорила резко, с упреком. От имени Шута, но она была не Шут.
Я стоял и молча смотрел на нее. И уже хотел повернуться и уйти, когда Янтарь заговорила снова. Очень тихо.
– Это так утомляет. И раздражает. Всю жизнь никто не верил, что я истинный Белый Пророк. Но ты-то – мой Изменяющий. Ты сам видел, что мы сумели сделать. Ты привел меня к порогу смерти и вернул из-за этого порога. Да, я знаю, я уже могу гораздо меньше, чем прежде. Я даже вижу теперь только свет и тени. Но когда я говорю тебе, что снова стал видеть сны, когда я говорю, что видел нечто во сне, и это правда или будет правдой, уж ты-то, Фитц, в отличие от всех прочих, мог бы не сомневаться во мне. Представь, что я стал сомневаться, правда ли ты владеешь Силой, и говорить: «А может, это был просто обычный сон?» Разве тебе не было бы обидно?
– Пожалуй, – признал я.
То, что она не пожелала разделить мою радость от обретенной уверенности, а только отчитала меня за былые сомнения, было как пощечина. Зря я так спешил к ней. Надо было оставить новости при себе. Она что, не понимает, как опасно было надеяться, что моя дочь жива? Как я боялся, что станет со мной, если это окажется не так? Неужели ей невдомек, как это больно – парить на седьмом небе от радости, что Би жива, и обмирать от страха за нее? Вот Шут бы это понял! При этой мысли я вдруг с изумлением понял, насколько все далеко зашло. Я что, правда в глубине души думаю, что Шут и Янтарь – это совершенно разные люди?
Да. Думаю.
Янтарь не спасала Кетриккен, не тащила меня на своей спине сквозь ночную вьюгу. Она никогда не встречалась с Ночным Волком. Ее не пытали и не изувечили. Она не служила верой и правдой королю Шрюду среди опасностей и изменников. Я стиснул зубы. Что, собственно, связывает меня с Янтарь? Да почти ничего.
Она безжалостно гнула свое:
– Послушай ты меня, мы сейчас ждали бы и наблюдали. Мы могли бы вернуть Би до того, как ее запрут в цитадели. А теперь нам остается только гадать, кто прибудет в Клеррес раньше – они или мы.
Мне хотелось возразить, но так ничего и не придумал. Янтарь слишком резко набросилась на меня с упреками. Я не успел поведать ей, как Чейд бушевал в потоке Силы, а Неттл и ее маги пытались его остановить. А теперь и не расскажу.
Я выпрямился, отпустив леер, и сказал:
– Пойду немного посплю.
Может быть, позже, когда Шут вернется, я поделюсь с ним своими страхами, испытанными в Силе, и о том, как мучительно переживаю за Би. Как я оттолкнул ее от Чейда, но и от себя тоже. Я пришел к Янтарь, потому что не находил себе места от счастья, что говорил с Би, и отчаяния, что больше ее не чувствую. Но оказалось, никому нет дела до обуревающих меня чувств. Рассказать Ланту означало бы заставить его переживать об отце. И чтобы Спарк волновалась из-за Чейда, я тоже не хотел. И не стоило давать Янтарь лишний повод для нападок на меня.
– Уходи, – сказала она тихо и беспощадно. – Уходи, Фитц. Беги от того, чего не хочешь слышать. От того, чего не хочешь чувствовать. От того, чего не хочешь знать.
При первых ее словах я замер было, но она продолжала, и я сделал так, как она сказала, – пошел прочь. Повысив голос, Янтарь закричала мне вдогонку:
– Жаль, я не могу сбежать от того, что знаю! Жаль, я не могу не верить в свои сны!
Я не замедлил шага.

* * *

Корабль никогда не спит. Всегда часть матросов стоит на вахте, а все остальные готовы выскочить на палубу по первому приказу. Но я спал как убитый, когда кто-то потряс меня за плечо. Я проснулся, готовый к драке. В тусклом свете затененного фонаря увидел Спарк: она смотрела на меня с тревогой и изумлением.
– Что? – прошептал я, но она только покачала головой и жестом попросила пройти за ней.
Я тихо выбрался из гамака и на цыпочках пошел между спящими матросами.
Мы поднялись на палубу. Ветер дул слабый, море было спокойно. Яркие звезды, казалось, висели над самой головой, месяц – как завиток стружки. Я вышел, как был, босиком и без рубашки, но воздух был такой теплый, что я не пожалел об этом.
– Что-то случилось?
– Да.
Я ждал.
– Я знаю, вы стали хуже обо мне думать с тех пор, как я принесла Янтарь вашу тетрадь. Потому что я подглядывала за вами, чтобы узнать, где вы ее держите. И у вас есть полное право не доверять мне. Когда я в прошлый раз пыталась поговорить с вами об этом, вы ясно дали понять, что не желаете знать чужих секретов. А теперь я снова предам ради вас и подозреваю, что ваше мнение обо мне станет еще хуже. Но я не могу больше держать это в себе.
Мое сердце упало. Я подумал об их отношениях с Лантом и похолодел, представив, что́ она может рассказать мне.
– Это Янтарь, – прошептала Спарк.
Я набрал воздуха, чтобы заявить, что не желаю слышать ее секретов. Янтарь злилась на меня, и это ее чувство служило мне стеной. Я не хотел рушить эту преграду. Было горько и обидно. Если Янтарь скрывает что-то от меня, но делится этим со Спарк – на здоровье, пусть хранят свои тайны при себе.
Но Спарк было все равно, хочу я это знать или нет. Девушка торопливо заговорила:
– Она видит во сне вашу смерть. Пока мы спускались по реке, этот сон пришел ей всего один, может, два раза. Но теперь он снится почти каждую ночь. Она говорит во сне, кричит, пытается предостеречь вас и просыпается, вся дрожа, в слезах. Она ничего мне не рассказывает, но я знаю, потому что она говорит во сне. «Сын умрет? Как сын может умереть? Так нельзя, должен быть другой путь, другой способ…» Но если выход и существует, по-моему, она не может найти его. Это снедает ее. Не знаю, почему она сама не рассказала вам о своих кошмарах.
– Ты только что от нее? Она знает, что ты отправилась поговорить со мной?
Спарк покачала головой:
– Этой ночью она вроде бы спит спокойно. Даже когда она просыпается в слезах, я притворяюсь, что сплю. Однажды я попыталась помочь ей, но она велела не трогать ее и оставить в покое. – Спарк смотрела себе под ноги. – Не хочу, чтобы она узнала, что я рассказала вам.
– Она не узнает, – пообещал я, раздумывая, как и когда я расскажу Шуту, что мне все известно.
Он говорил: чем чаще снится сон, тем вернее тот сбудется. За годы нашего знакомства Шут много раз помогал мне уходить из-под носа у смерти. Я вспомнил, как он привел Баррича на верхнюю площадку башни в ту ночь, когда Гален избил меня. Вдвоем они оттащили меня от парапета, к которому я полз, чтобы броситься вниз, потому что Гален внушил мне, что так нужно. Шут предупредил меня, что в Горном Королевстве меня попытаются отравить. Тащил меня на спине, раненного стрелой. Он часто говорил мне, что, если верить его снам, я почти никак не мог остаться в живых, однако он любой ценой защищал меня от гибели, чтобы я помог ему изменить мир.
И мы справились. Шут видел во сне, что его смерть неизбежна, но вместе нам удалось преодолеть и это.
Я верил его снам – мне приходилось, – вот только порой они были такие страшные, что верить не хотелось. И тогда я притворялся, что могу жить наперекор им.
И вот теперь он видит во сне мою смерть. Или нет? Кто такой теперь Нежданный Сын из его видений – я или все-таки Би? А вдруг он уверен, что, как бы мы ни спешили спасти ее, ничего не получится? Мысль о собственной гибели совершенно не тронула меня. Если, чтобы спасти Би, надо будет умереть, я пойду на это с радостью. Значит, все-таки хорошо, что Лант и Шут отправились со мной: будет кому отвезти ее в Олений замок. Риддл и Неттл позаботятся о Би. Возможно, они воспитают ее даже лучше, чем я.
Но если Шут видел во сне, что мы прибудем в Клеррес, а Би все равно погибнет… Нет. Не могу в это поверить, и не стану. Я этого не допущу.
Может, поэтому Янтарь ничуть не обрадовалась, когда я рассказал ей свои новости? Может, она считает, что Би жива, но мы не успеем спасти ее?
Нет! Это должен быть я. Это я – Нежданный Сын, а не Би. Эда и Эль, молю, пусть это буду я.
Спарк все это время напряженно смотрела на меня, лицо ее в свете звезд казалось бледным.
– Шут не впервые видит во сне мою смерть, – сказал я ей и криво улыбнулся. – Не забывай, пусть он Пророк, но я – Изменяющий. Тот, кто меняет судьбы. Я не собираюсь умирать и не допущу, чтобы кто-то другой умер. Иди спать, Спарк. Отдыхай, пока есть возможность. Что будет, то будет. Или не будет.
Она не спешила уходить. Я видел, что в ее душе происходит какая-то борьба. Наконец Спарк подняла взгляд, посмотрела мне прямо в глаза и с вызовом сказала:
– Она видит больше, чем говорит.
– Так было всегда.
Я отвернулся и стал рассеянно смотреть на воду.
Спустя время за моей спиной послышались легкие удаляющиеся шаги. Только тогда я перевел дыхание. Вот бы все закончилось. Вот бы все сомнения и вопросы остались позади. Они выматывают больше, чем бой на топорах. Мне так надоело ждать и готовиться. Но впереди в неверном свете луны простирается бескрайнее море, словно мятая бумага.
Где-то по этой воде скользит другой корабль, тот, на котором мою дочь везут в Клеррес. Опережает он нас? Или отстает? Остается только гадать.

Глава 22
Плащ-бабочка

Осы жалят, когда их гнезду грозит опасность. Я пошла принести матери новый цветочный горшок из кладовки. Они были сложены один на другой, и я взяла верхний из стопки. Я не знала, что осы построили гнездо между этим горшком и тем, что был под ним. Они налетели на меня роем. Я убежала, но они погнались за мной. Они жалили меня снова и снова, и каждый укус жег как огонь. Они не как пчелы: те могут ужалить только ценой своей жизни. Осы больше похожи на людей, которые могут убивать снова и снова, а сами продолжать жить. Мои щека и шея распухли, кисть руки превратилась в бесформенный комок с торчащими из него пальцами-сардельками. Мама помазала места укусов соком папоротника и прохладной глиной. А потом взяла масло и огонь и убила их всех, сожгла их гнездо и их невылупившихся детей за то, что́ осы причинили ее дочери. Я тогда еще не могла говорить разборчиво. Меня потрясло то, как она рассердилась на них. Я вообще не знала, что моя мама может испытывать такую ледяную ярость. Я уставилась на нее в отсветах пылающего гнезда, и мама кивнула мне: «Пока я жива, никто не сможет обидеть тебя и остаться безнаказанным». И я поняла, что не стоит рассказывать ей всего о других детях. Мой отец раньше был убийцей. Моя мать осталась убийцей до сих пор. 
Дневник Би Видящей

Во множестве песен поется о плаваниях за край мира. Герой одной баллады спустился по огромному водопаду и попал в страну, где жили добрые и мудрые люди и странные животные. В других моряки оказывались в краях разумных говорящих зверей, которым они, люди, казались противными и глуповатыми. Больше всего мне нравилась история о том, что если плыть долго-долго – туда, где кончаются все карты, и еще дальше, то попадешь в удивительную землю, где ты сам еще ребенок, и сможешь поговорить с собой и предостеречь себя от ошибок. Но в нынешнем странствии мне начало казаться, что за краем мира попадаешь в страну, где есть только нескончаемый труд, скука и все тот же пустой горизонт день за днем.
Правда вот в чем: то, что для кого-то неизведанные земли, другим знакомо как свои пять пальцев. Совершенный утверждал, что ходил в Клеррес и окрестные земли, когда капитаном на нем был Игрот, и что Кеннит тоже успел побывать там, еще ребенком. У Игрота была страсть к предсказаниям и знамениям, и ее, судя по рассказам, он передал Кенниту. Среди членов команды, которые присоединились к нам на Делипае, была опытная женщина-штурман. Она никогда не бывала в Клерресе, но от деда ей досталась карта тех морей. Когда морские пути, знакомые Брэшену и Альтии, остались далеко позади, она стала все больше времени проводить с ними. Каждую ночь они сверяли курс по звездам и спрашивали Совершенного, правильны ли их расчеты, а он, как правило, соглашался.
Дни тянулись медленно и сливались в один бесконечный день. Что-то, достойное внимания, происходило редко. Однажды выдался почти полный штиль, и Клеф вызвал ветер игрой на дудочке. Если это и была магия, я такой раньше не видел и теперь ничего не почувствовал, поэтому решил списать все на совпадение. Пер посадил занозу в ступню, и ранка воспалилась. Альтия помогла вытащить занозу и обработала ранку снадобьями из двух незнакомых мне трав. Перу разрешили день отдохнуть. Пеструху окончательно приняли в команду. Она всегда была если не с Янтарь, то с Совершенным. Чаще всего ворона восседала на плече или даже на макушке изваяния. А когда ветер был попутный и корабль рассекал волны, птица летела перед ним.
Самое неприятное в скуке, что ее начинаешь ценить только тогда, когда случается беда. Или когда несчастье нависает над тобой. Я отстраненно наблюдал, как меняются отношения в команде. Между отдельными людьми росло напряжение, как всегда бывает в долгих походах. Я надеялся, что все эти скрытые бури развеются и минуют нас, но однажды, когда мы с Лантом чинили парус, он сказал такое, что я похолодел.
– Кеннитссону нравится Спарк. Слишком сильно нравится.
– Я заметил, что она ему по душе.
На самом деле она была по душе всем. Ант поначалу воспринимала ее как соперницу, и Брэшен порой покрикивал на девушку за то, что она забывала об осторожности, стараясь не отстать или даже превзойти Ант в деле. Но соперничество вскоре переросло в крепкую дружбу. Спарк была веселая, компанейская, умелая и не отлынивала от работы. Свои темные кудри она стала заплетать в толстую непослушную косицу, ступни ее огрубели от бега босиком по палубе и выбленкам. Ее кожа под южным солнцем сделалась цвета мореного дуба, а мышцы окрепли от работы. Спарк сияла здоровьем и дружелюбием. И Кеннитссон провожал ее глазами на палубе, когда она работала, а за обеденным столом почти всегда умудрялся сесть напротив нее.
– Все это замечают, – мрачно сказал Лант.
– И что?
– Ничего. Пока – ничего.
– Но ты опасаешься, что это плохо обернется?
Он посмотрел на меня, словно не верил своим ушам:
– А ты разве нет? Он же принц, он привык получать все, на что положит глаз. И его отец был насильником.
– Он – не его отец, – сказал я, однако в душе у меня всколыхнулась тревога. Я осторожно спросил: – А Спарк пугает его интерес? Она просила тебя защитить ее?
Лант ответил не сразу.
– Нет. Пока не просила. Мне кажется, она не замечает опасности. Но я не хочу дожидаться, когда беда случится.
– И ты хочешь, чтобы я вмешался?
Он воткнул иглу в парусину, сложенную в несколько слоев.
– Нет. Я просто хочу, чтобы ты знал заранее. Тогда, возможно, ты поддержишь меня, если до этого дойдет.
– До этого не дойдет, – сказал я тихо.
Лант обернулся и уставился на меня широко распахнутыми глазами. Я сказал:
– Если ты не дурак, то не станешь ничего предпринимать, пока Спарк не попросит тебя защитить ее. Она не из тех девушек, что прячутся за спину мужчины. Если возникнут сложности, она сама разберется. И по-моему, если ты попытаешься вмешаться, прежде чем что-то произойдет, она только разозлится на тебя. Если хочешь, я могу поговорить с капитанами. Это их корабль, и они поддерживают на нем порядок. Я понимаю, что ты неравнодушен к Спарк, но…
– Хватит. Я последую твоему совету, – резко сказал он и принялся шить с каким-то остервенением.
Остаток дня я наблюдал за Спарк и Кеннитссоном. Не было сомнений, что он обращает на нее внимание, и ей это, похоже, льстит. Я не замечал, чтобы Спарк заигрывала с Кеннитссоном, но она смеялась над его шутками. Нетрудно было догадаться, что Ланту, зажатому в тисках чести и долга, больно это видеть. Мне же смотреть на эту суету было, с одной стороны, тоскливо, а с другой – завидно. Сколько лет прошло с тех пор, как я мучился от ревности или терзался сомнениями, зная, что могу претендовать на любовь той, кого люблю? Хорошо, конечно, что все эти страдания остались в прошлом, но это напомнило мне о грузе прожитых лет.
Я колебался: стоит ли вмешиваться? Можно, конечно, поговорить со Спарк наедине, но она, чего доброго, обидится, решив, что я ставлю интерес Кеннитссона ей в вину. А может быть, поговорить с Кеннитссоном? Но кто его знает, что из этого выйдет. Если он всего лишь по-дружески заигрывает, я выставлю себя дураком, лезущим не в свое дело. А если принц питает искренние чувства к Спарк, может получиться как тогда, когда леди Пейшенс пыталась убедить меня оставить Молли в покое. Все осложнялось еще и тем, что мы с Кеннитом постепенно становились друзьями. Он оставался вспыльчивым и обидчивым, но честно старался стать хорошим моряком. Худо-бедно наловчился сам отстирывать свою одежду и вообще делать все то, что за него всю жизнь делали слуги. Правда, он пока с трудом понимал, стоит ли обижаться, когда матросы подшучивали над ним. Непросто было преодолеть стену гордости, которая отделяла его от остальной команды, но он старался.
Не раз я тайком доставал плащ-бабочку и невидимкой выходил на палубу. На корабле мало возможностей побыть одному, а так я мог спокойно сидеть в уголке, не путаясь под ногами, и никто не обращал на меня внимания. После стольких лет, когда я шпионил для Чейда, я не чувствовал себя виноватым, случайно услышав чужие разговоры, но нарочно подслушивать не пытался. Не мое дело, что Ант близко сдружилась со штурманом из Делипая, и я вовсе не собирался прислушиваться, когда Брэшен и Альтия печально беседовали на корме.
Однажды вечером мое укромное местечко оказалось занято: двое матросов устроились там покурить. Тогда я, неслышно ступая, отправился на бак. Остановившись там, где, как я надеялся, можно было не опасаться изваяния, я встревожился, увидев, что на палубе лежит, вытянувшись во весь рост, Кеннитссон. Я осторожно приблизился еще на пару шагов и понял, что глаза его закрыты, но грудь мерно вздымается и опускается, словно в глубоком сне.
Совершенный заговорил, понизив голос, как отец у постели спящего ребенка:
– Я знаю, что ты там.
– Я так и думал, что ты знаешь, – столь же тихо ответил я.
– Подойди ближе. Я хочу поговорить с тобой.
– Спасибо, но я лучше буду говорить отсюда.
– Как хочешь.
Я молча кивнул, опустился на корточки, привалившись спиной к фальшборту, запрокинул голову и стал смотреть на звезды.
– Что? – настойчиво спросил корабль. Изваяние, скрестив руки, полуобернулось ко мне.
Его лицо было так похоже на мое собственное за вычетом прожитых лет, что я говорил будто с самим собой.
– Когда-то, давным-давно, я пытался уйти от всего. От семьи, от своего долга. Какое-то время мне казалось, что это принесло мне счастье. Но только казалось.
– Ты имеешь в виду то, что я хочу стать собой. Снова стать двумя драконами, которые томятся в плену этой деревянной оболочки вот уже шесть ваших поколений.
– Да.
– Думаешь, это не принесет мне счастья?
– Не знаю. Мне просто кажется, ты еще можешь передумать. У тебя есть семья. Тебя любят. Ты…
– В неволе.
– Я знаю, каково это. Но…
– Я не собираюсь оставаться кораблем. Побереги силы, человек. – Он помолчал немного и добавил: – Пусть мы и похожи, но я – не ты. Моя жизнь сложилась совершенно иначе. И я не просил пробуждать меня, чтобы сделать слугой.
Мне хотелось сказать, что тоже вовсе не мечтал стать тем, кем меня сделала моя семья. Но потом подумалось: а правда ли это? Грудь Кеннитссона медленно поднималась и опускалась. Очень медленно.
Я попытался опуститься рядом с ним на колено, но корабль сказал:
– С ним все хорошо. Не буди его.
Маленький амулет с лицом его отца покоился у принца между ключицами. Тонкая серебряная цепочка врезалась в кожу. Мне было бы очень неприятно, если бы что-то вот так вот обвилось вокруг моей шеи.
– Ему амулет не доставляет неудобств.
– Амулет говорит с ним?
– Тебе-то что за дело? Это тебя не касается.
– Может, и касается.
«Ты идешь по тонкому льду, Фитц…» Может быть, лучше все-таки было бы обсудить это с Альтией, а не с кораблем…
Я набрал воздуха и осторожно начал:
– У тебя на борту есть девушка по имени Спарк. Она под моей защитой.
Корабль презрительно фыркнул:
– Я знаю ее. Она мне приятна. И она не то чтобы нуждается в твоей защите.
– Она очень способная, но я не хочу, чтобы ее вынудили защищать себя. И если уж на то пошло, не думаю, что Кеннитссону это сойдет с рук.
– На что ты намекаешь? – возмутился корабль, и я почувствовал, как он внезапно навалился на мои стены. Я запоздало укрепил свою защиту. Верхняя губа изваяния приподнялась в почти что волчьем оскале. – Ты смеешь так дурно думать о нем?
– Никогда не слышал, чтобы кто-то утверждал, что его отец не насиловал Альтию. А в амулете на шее Кеннитссона заключены мысли его отца. Разве у меня нет причин волноваться?
– Нет! Он – не его отец. Воспоминания отца не перешли к нему. – Корабль помолчал и зловеще добавил: – Они перешли ко мне. Я впитал их, чтобы они не достались никому другому.
И вдруг меня швырнули на палубу с такой силой, что я ободрал колени и ладони о необструганные доски. Попытался встать, но кто-то обрушился на меня, прижав всем весом, взяв горло в «замок» железной рукой.
Его борода оцарапала мне щеку, когда он прорычал:
– Экий нежный мальчонка! Брыкайся сколько хочешь, я тебя все равно объезжу. Люблю бодреньких жеребчиков.
Меня схватили за волосы и вдавили лицом в палубу. Я пытался разжать его хватку на горле, но мои пальцы беспомощно соскальзывали с толстой вышитой ткани его рубашки.
Я хотел закричать, но не хватало дыхания. Уперся ладонями в палубу и попробовал сбросить его с себя. Кто-то другой рассмеялся, когда насильник навалился на меня и сдавил горло, окончательно перекрыв воздух. Перед глазами у меня потемнело, и я с ужасом понял, что он собирается сделать со мной.
Я рывком пришел в себя, снова став Фитцем. Уронил руки, которыми вцепился в несуществующую лапищу у своего горла. Я тяжело дышал от боли и страха, доставшихся мне от того мальчика. С трудом поднялся на ноги. Во мне бушевали злость, смертельная обида и черный ужас, который был сильнее меня. «Это не повторится!» – поклялся я и окончательно стал собой. Это не моя боль. Не моя бессильная ярость, не мой стыд.
– Кеннитссон ничего этого не знает, – мягко продолжал корабль, словно и не обрушивал на меня бурю воспоминаний. – Не уходи, человек-олень. Постой там, и я покажу тебе еще картинок из детства Кеннита. У меня их много. Я помню, как он полз, истерзанный, истекающий кровью, туда, где Игрот не мог до него добраться. Ночи, когда он метался в жару, дни, когда его глаза были такими заплывшими от побоев, что едва открывались. Позволь мне разделить с тобой мои теплые семейные воспоминания.
От его слов мне стало дурно, но я только разозлился еще больше:
– Если он… если с ним самим такое творили, почему он сам поступил с Альтией так же? Как мог он превратиться в такое же чудовище?
– Интересно: ты ведь человек, как и он, однако, как и я, не можешь понять этого. Возможно, это был его единственный способ избавиться от прошлого. Чтобы перестать быть жертвой, он должен был стать… зверем? Ты даже представить не можешь, как он сражался с чудовищами, осаждавшими его сны. Как изо всех сил пытался стать не таким, как Игрот. Игрот иногда строил из себя утонченного аристократа. Понятия не имею, откуда взялась эта личина.
Кеннит никогда не понимал, зачем Игрот заставлял его делать то или другое. Наряжал его в кружевную рубашку и велел прислуживать за столом, а потом избивал и срывал с него наряд. Это Кеннит изрубил мое лицо. Ты знал? Я тогда держал его на руках. Игрот хохотал, глядя, как Кеннит рубит топором мои глаза. Таков был уговор: Кеннит ослепит меня и Игрот не будет его больше насиловать. Но Игрот никогда не держал слова. А вот мы держали. Ох, как же мы хранили верность клятвам, которые дали друг другу темными кровавыми ночами!
Корабль скрипнул зубами. На меня накатила волна чужих переживаний, но сердце забилось быстрее, и я стал дышать коротко и часто. «Странно, – подумал я, – что сюда еще не прибежали Альтия и Брэшен».
Корабль подслушал мою мысль и ответил:
– О, они догадываются и подозревают, но не знают всего, что происходит у меня на борту. Вот и наш разговор останется для них тайной. Столько лет, столько лет я жил в плену этого тела и в плену страданий истерзанного мальчика. А потом настал день, когда мы убили их. Кеннит собрал щепу, оставшуюся от моего лица, измельчил в пыль и подмешал им в похлебку. И когда они захлебывались рвотой, когда ползали, обхватив живот, не в силах встать на ноги, он лишил их жизни тем же самым топором, что ослепил меня. Он убил их одного за другим, и их кровь и память впитались в мои доски. Каждый, кто был свидетелем его позора и унижений, ощутил этот топор. И последним – Игрот. Как же ласково Кеннит оскопил его… И все это я тоже помню, человек-олень. – Он на время умолк, отвернулся от меня и стал смотреть на воду впереди. – Можешь ты это вообразить? Каково это – беспомощно смотреть, как юное создание, которое ты любишь, мучают и унижают? Смотреть и не иметь возможности убить его мучителя, не убив его самого? Снова и снова я забирал у него воспоминания. Дважды я забирал его и прятал его в себе, пока он не исцелялся душой достаточно, чтобы вернуться в собственное тело. Я мог сделать так, чтобы эти воспоминания померкли в его разуме, но стереть их не мог.
Голос корабля доносился словно издалека, когда он рассказывал о делах столетней давности.
– Кеннит не мог жить с этими воспоминаниями. Ему бы пришлось убить себя. Поэтому он убил меня вместо себя. Так мы договорились. Я хотел жить с этой памятью не больше, чем Кеннит. Мы убили их всех, одного за другим, и Игрота – последним. Потом Кеннит взял немалую долю добычи, что нашлась на борту, сел в лодку и стал смотреть, как я опрокидываюсь и набираю воду. Я хотел умереть. Я честно пытался. Я думал, у меня получится. Но мне не нужен воздух, не нужна пища. Я висел под водой вниз головой. Волны играли мной, потом меня подхватило течение. И когда я понял, что оно несет меня домой, то не стал противиться. Меня нашли плавающим килем вверх в проливе, ведущем в Удачнинскую гавань. Я мешал проходу кораблей. Меня вытащили на берег и приковали к суше. «Безумный корабль» звали меня. Отверженный. Там меня и нашли Альтия, Янтарь и Брэшен.
В ясном ночном небе над нами сияли звезды; корабль плавно резал волны, подгоняемый легким, но постоянным ветром. Легко было представить, что, кроме нас, в мире не осталось ни одной живой души. Молодой человек на палубе не шелохнулся за все это время. Может, это Совершенный погрузил его в такой глубокий сон? Многое ли из того, что узнал я, он поведал Кеннитссону? И почему решил поделиться этим со мной?
– Ничего из этого я ему не передам, – сказал корабль. – Когда я превращусь в драконов, я унесу все с собой.
– Думаешь, человеческие воспоминания померкнут, когда ты станешь драконами?
– Нет, – ответил он с уверенностью. – Память драконов и память змей от вылупления из яйца до превращения в дракона – это то, что удерживает нас в целости. Мы ничего не забываем, если, конечно, не случается беды с коконом. Я сброшу эту оболочку и твое обличье, но всегда буду нести в себе ужасные воспоминания о том, что люди способны творить друг с другом просто забавы ради.
Я понял, что мне почти нечего ему ответить. Я посмотрел на спящего Кеннитссона:
– Так он никогда не узнает, через что прошел его отец.
– Он уже знает достаточно. Соркор и Этта рассказали ему то немногое, что знали сами. Носить в себе настоящие, живые воспоминания ему ни к чему. Зачем ему знать больше?
– Может, чтобы понять, почему его отец сделал то, что сделал?
– О! Ну вот ты теперь знаешь, через что прошел Кеннит в детстве. Легче ли от этого тебе стало понять то, что сделал Кеннит, став взрослым?
Я слушал биение своего сердца.
– Нет.
– Вот и я не понимаю. И он не поймет. Так зачем обременять его этой ношей?
– Возможно, чтобы он никогда не совершил ничего подобного?
– Этот кусочек драконьего кокона у него на шее, кусочек, на котором вырезано подобие Кеннита, его мать носила куда дольше, чем сам Кеннит. Ее сделали шлюхой еще в детстве. А Кеннит был первым человеком, от которого она увидела добро. Можешь себе представить, кем она его считала? Человека, спасшего ее от такой жизни?
– Не могу.
– Поверь мне, Кеннитссон знает об изнасилованиях куда больше, чем готов признать, и вряд ли станет творить с другим то, что ненавидела его мать. – Он глубоко вдохнул и выдохнул – воздух зашумел, как волна, накатывающаяся на мелкий песок. – Возможно, поэтому мать и повязала амулет так туго ему на шею, прежде чем пустить ко мне на борт.
Кеннитссон зашевелился. Перекатился, открыл глаза и молча уставился в небо. Я затаил дыхание и замер. Плащ был не самой надежной защитой. Он в точности повторял рисунок того, что было позади меня, но сейчас его трепал ветер, и я испугался, что представляю собой странное зрелище.
Но Кеннитссон не смотрел на меня. Он заговорил, обращаясь то ли к звездам, то ли к кораблю:
– Я должен был появиться на свет на этой палубе. И вырасти здесь. Я так много упустил.
– Мы оба многое упустили, – отозвался Совершенный. Голос его был нежен. – Но что было, то прошло, сын. Мы возьмем то, что оставила нам судьба, и сохраним это в своих сердцах навсегда.
– Ты превратишься в драконов и покинешь меня.
– Да.
Кеннитссон вздохнул:
– Ты даже не задумался, прежде чем ответить.
– Другого ответа быть просто не могло.
– А ты будешь возвращаться, чтобы повидать меня? Или просто улетишь раз и навсегда?
– Этого я не знаю. Разве такое можно знать заранее?
Кеннитссон почти с мальчишеской наивностью спросил:
– А как ты сам надеешься, что с тобой будет?
– Наверное, мне придется заново учиться быть драконом. И нас будет двое, я и не совсем я. О том, что будет дальше, я ничего не могу сказать. Скажу только, что те дни, которые нам остались, я буду с тобой.
Я тихо удалился. Этот разговор был не для моих ушей. Мне с лихвой хватало собственной боли; мне незачем было слушать, как еще одного ребенка бросает отец. К тому же я слишком задержался с изваянием. Янтарь, а может, и Спарк, наверное, уже спят. Я двинулся по палубе, временами замирая и держась подальше от людей. В темноте под палубой, у двери в каюту Янтарь, я тихо снял плащ, встряхнул и аккуратно сложил его. Потом тихо трижды постучал в дверь. Никто не ответил, и я тихонько толкнул ее.
Шут лежал навзничь на полу. Света из иллюминатора едва хватало, чтобы разглядеть его.
– Фитц, – тепло приветствовал он меня.
Я посмотрел на него, потом на верхнюю койку:
– А где Спарк?
– На вахте. А ты что, опять брал бабочковый плащ?
– Как ты узнал?
– Я слышал тихий хлопок за дверью. Как будто кто-то встряхнул ткань. Я подумал, что это мог быть плащ, и ты только что подтвердил мою догадку. Куда ты ходил на разведку?
– Я не ходил на разведку. Просто это единственный способ побыть одному. Оставаться невидимым, даже когда рядом кто-то есть. Но я говорил с Совершенным.
– Опасный способ убить время. Отойди, пожалуйста.
Я попятился и прижался спиной к двери. Шут резко подтянул колени к груди и попытался из этого положения вскочить на ноги. Но не смог и рухнул боком на койку так тяжело, что наверняка остались синяки. Он не издал ни единого звука, медленно встал и сел на край койки.
– Пока не получается. Но получится.
– Уверен, что получится.
Если вообще возможно чего-то добиться одной только силой воли, Шут освоит свои старые трюки.
Я пошарил под койкой и вытащил свой старый мешок. Проверив, не перевернулся ли огневой кирпич Элдерлингов, положил рядом с ним плащ-бабочку. Сунул руку глубже, под сложенную одежду и тетрадки Би. Проверил, на месте ли флаконы с Серебром, пощупав их сквозь ткань, в которую они были завернуты. Гремучие горшки Чейда лежали на самом дне.
Сложив вещи обратно так, чтобы никакой беды не случилось, я небрежно спросил:
– Ничего больше не снилось, Шут?
Он хмыкнул, не желая отвечать. Потом проговорил:
– Надо было догадаться, что мои сны не тайна для Совершенного. Что он тебе сказал?
– О твоих снах ничего. Зато очень… живо показал мне, как Кеннит стал тем, кем он стал. – Я засунул мешок под койку, следя, чтобы ничего в нем не перевернуть, и сел рядом с Шутом. – Какие все-таки люди чудовища. Я бы лучше был волком.
К моему удивлению, он вдруг прислонился ко мне плечом.
– Я тоже. – Шут умолк, потом заговорил снова: – Прости меня. Я разозлился на тебя. Это было нечестно. Но и с твоей стороны было нечестно не верить моим снам. Ты с тех пор говорил с Би?
– Нет. Я пробовал несколько раз, но не смог отыскать ее. Мне приходится быть очень осторожным – где-то там есть Чейд, ревущий, как шторм. Дважды он налетал на меня и требовал, чтобы я к нему присоединился. В первый раз я ощущал присутствие Неттл и ее круга, они пытались удержать его, вернуть его в тело и запереть там. В другой раз я совсем не почувствовал их. Но если Чейд преследует меня, нельзя, чтобы Би попалась ему под руку. Он может начисто сжечь ее способности к Силе. Она явно чувствовала себя неуверенно, и я оттолкнул ее. Я знаю, что она растерялась и ничего не поняла.
Я умолк. Больше Шуту знать не надо. Моя боль и вина принадлежат только мне.
– Ты мне ничего этого не рассказывал.
– Ты тогда злился. – Я помолчал. – Ладно, твоя очередь. Что ты видел во сне?
Он ничего не сказал.
Я постарался, чтобы мой голос звучал по-прежнему небрежно:
– Наверное, ты видел, как мы оба умрем. Опять.
Шут глубоко вдохнул и ощупью отыскал рукой в перчатке мое запястье.
– Я стараюсь не спать, Фитц. Я сижу тут, на койке, в темноте, днем и ночью, и стараюсь не спать. Потому что не хочу видеть сны. Но я их вижу. И мне так хочется рассказать кому-то эти сны, записать их, что аж дурно становится. Но записать я их не могу, я слишком плохо вижу, да и чернил у меня все равно нет. И я не хочу их никому рассказывать.
– Тебе плохо оттого, что ты держишь сны в себе?
– Это как одержимость. Истинно пророческие сны должны быть рассказаны, на худой конец – записаны. – Он глухо рассмеялся. – Слуги на это и рассчитывают. Они собирают урожай снов, которые видят эти несчастные полу-Белые, как крестьяне собирают гроздья винограда с лоз. Все отправляется в библиотеку, где хранятся сны и предсказания. И все обрабатывается, зерна отделяются от плевел. Все хранится. Со ссылками и перекрестными ссылками. Все в их распоряжении, чтобы они в любой момент могли заглянуть и понять, что они могут предсказать и какую выгоду из этого извлечь. – Он еще тяжелее привалился к моему плечу, как ребенок, ищущий утешения после ночного кошмара, и я обнял его одной рукой. Он покачал головой. – Фитц… Они знают, что мы идем. Би у них в руках, и они знают, что мы идем. Это не кончится добром ни для кого из нас.
– Так расскажи мне. Чтобы мне не пришлось идти вслепую.
Он коротко хохотнул:
– Нет, Фитц. Это я иду туда вслепую. Ты умираешь. Ты тонешь. В темноте, в холодной морской воде, в собственной крови. Вот. Теперь ты знаешь. Понятия не имею, что хорошего нам это принесет, но теперь ты знаешь.
Меня пробрал мороз по спине. Пусть мои губы и пытались сказать, что я не верю ему, но мое сердце верило.
– А можно я просто замерзну до смерти? – спросил я с напускным легкомыслием. – Я слышал, это хорошая смерть: засыпаешь – и все.
– Прости, – сказал он, и я понял, что он тоже изо всех сил старается, чтобы голос не выдал его чувств. – Я не могу выбирать. Мне лишь говорят, что так будет.
– А что будет с тобой?
– Это-то и есть самое страшное. Думаю, я переживу тебя.
На миг меня охватило облегчение. Потом это прошло: Шут ведь не уверен, что выживет!
– А Би? – Мой голос дрогнул. – Знаю, ты видел во сне, что она жива. Мы спасем ее? Она вернется домой?
Он заговорил неуверенно:
– Мне кажется, она как ты. Она – перекресток многих возможных будущих. Мне снилась она в короне, где чередовались зубцы из пламени и тьмы. Но иногда я вижу ее как сломанные оковы. Символ освобождения. И разбитый сосуд.
– Что значит разбитый сосуд?
– Нечто безнадежно сломанное. Что нельзя починить, – тихо сказал он.
Мое дитя. Дочь Молли. Безнадежно сломана, сломлена… В глубине души я понимал, что, пережив такое, она не может не сломаться. Как сломался когда-то Шут, как сломался я сам. При этой мысли в груди мучительно защемило.
Голос мой дал петуха, когда я сказал:
– Ну что ж, кого из нас не ломали? Тебя ломали. И меня тоже.
– Мы оба прошли через это и стали сильнее.
– Мы прошли через это, – поправил я.
Я так и не смог понять, что именно сделали со мной пытки Регала. Часть меня умерла в той темнице – в прямом и переносном смысле. Теперь я жив. Потерял ли я больше, чем обрел, или наоборот? Что толку гадать?
– Что еще? – деловито спросил я.
Шут вдруг клюнул носом и тут же снова выпрямился. Тогда я задал другой вопрос:
– Сколько времени ты уже не спишь?
– Не знаю. Я задремываю и просыпаюсь, не имея представления, сколько я проспал. Слепота странная штука, Фитц. Нет ни ночи, ни дня. И темноты тоже нет, если хочешь знать.
– Еще какие-то сны или видения хочешь рассказать?
– Мне снится орех. Пытаться расколоть его опасно. Порой я слышу бессмысленный стишок: «Ловушку смастерили, ловца словили». Но это не всегда сны. Порой я вижу… будто перекресток, от которого расходится бесчисленное множество путей. В молодости я видел эти пути часто и ясно. А после того как ты вернул меня к жизни, долгое время совсем не видел. До тех пор, пока Би не коснулась меня тогда, на ярмарке. Это было невероятно. Дотронувшись до нее, я почувствовал, что она – средоточие множества дорог. И она тоже их видела. Мне приходилось удерживать ее от поспешного выбора. – Его голос сорвался.
– И что было потом? – завороженно спросил я.
– Потом, насколько я понял, ты ударил меня ножом в живот. Несколько раз, но после второго я сбился со счету.
– О… – Меня будто холодом окатило. – Я не был уверен, что ты что-то из этого помнишь. – (Он тяжело привалился к моему плечу.) – Прости меня.
– Поздно виниться. – Шут похлопал меня рукой в перчатке и со вздохом выпрямился. – Я тебя уже простил.
Что тут ответишь?
Он продолжал:
– Совершенный. Когда мы вышли на причал в Трехоге, я поднял голову и увидел Совершенного… Он весь светился, столько путей исходило из него. На том распутье начинались и другие, одни вели обратно в Кельсингру, другие – на висячие улицы Трехога, но большинство путей вело в Клеррес, и самые прямые и короткие исходили от Совершенного.
– Поэтому ты так настаивал, что мы должны путешествовать только с ним?
– Теперь ты мне веришь?
– Я не хочу верить. Но верю.
– Вот и со мной то же самое.
Мы оба погрузились в молчание. Я ждал. Спустя какое-то время стало понятно, что Шут спит глубоким сном, прислонившись ко мне. Я осторожно высвободился и уложил его на постель. Потом наклонился и поднял на койку его ноги. Это напомнило мне, как я укладывал Неда обратно в кровать, после того как он просыпался от кошмаров много лет тому назад. Шут подтянул колени к груди, сжавшись в комочек, словно пытаясь защититься. Я снова сел на край койки. Он погрузится в сон и будет видеть сны, хочет того или нет.
А я погружусь в Силу. Медленно выдохнул, вместе с воздухом отпустив свои защитные стены, и тут же ощутил присутствие корабля.
– Прошу прощения, – пробормотал я, как если бы налетел на прохожего в толпе.
Не обращая больше на него внимания, я потянулся прочь, нащупывая поток Силы. И нашел его. Поток встретил меня таким спокойствием, какого я не ощущал в нем уже много месяцев. Он был мирным и постоянным, как ветер, что дул в наши паруса и нес нас к цели. Я скользил в нем, позволив своим мыслям и воле нести меня к Оленьему замку и моей дочери Неттл.
Она спала. Я осторожно вошел в ее сон и ласково разбудил.
Как ты? Как твое дитя? 
Чейд умер. 
Новость пронеслась от нее ко мне, насыщенная желанием как можно скорее дать мне знать. Ее скорбь окатила меня, пробудив во мне пока еще смутное горе. Поначалу только это я и почувствовал. Не стал спрашивать, что случилось. Чейд был стар, смерть надвигалась на него уже давно. В последнее время он больше не мог пить травяные настои и возвращать телу молодость при помощи Силы, и дни его были сочтены.
Это я виновата. Мы дали ему кору дерева делвен, чтобы лишить его Силы. В последнее время его Сила сделалась такой непостоянной… То все спокойно, то вдруг будто вьюга налетает. Двое из новых учеников отказались учиться дальше, испугавшись его магии. Даже Шайн уже страшилась его всплесков Силы: как бы она ни глушила собственные способности, он хватал ее и тащил в поток. Она была в ужасе. Мы все были в ужасе! 
И я разрешила давать ему кору делвена. Я заменила всех пажей, кто бегал для него с поручениями, заподозрив, что они приносят ему не только еду и питье. Три дня его поили настоем коры, и на четвертый кора заглушила его Силу. И он превратился… в старика. Доброго, но капризного старика. Мы снова позволили Шайн навещать его. До этого я не подпускала ее к нему, а он… он, похоже, не понимал, почему мы не даем ему видеться с дочерью. Он уже так плохо соображал… Разговаривал с портретом Шрюда. Ох, Фитц, боюсь, он так и умер в уверенности, что я была с ним жестока и отобрала у него дочь и Силу просто так, из жадности. Просто чтобы управлять им. 
Я почувствовал присутствие Риддла. Должно быть, его разбудил ее плач. Ощущение было такое, будто он сомкнулся вокруг нее, как броня, кованая металлическая оболочка, защищающая и поддерживающая. Все и вся, чему вздумается причинить ей вред, будет иметь дело с ним. Я думал, что горе лишило меня дара речи, но тут у меня отлегло от сердца.
Хорошо, что Риддл рядом с тобой. 
Да, хорошо. Я скажу ему. 
Вы получили наши письма голубиной почтой? 
Да, получили. Чейд так и умер, сжимая в руке письмо от Ланта. Не знаю, сколько раз Шайн пришлось перечитывать его вслух для него. Когда мы нашли Чейда мертвым, он улыбался. Безмятежно и счастливо. 
Я вдруг спохватился:
Надо будет сказать Ланту… –  А потом понял: Нет, я не смогу. 
Ты правильно решил вначале. Ты должен сказать ему. Как я должна была сказать тебе. 
Скажу. 
Я еще не знал, как и когда скажу, но решил сделать это. И Спарк тоже. Возможно, в эту минуту я стал лучше понимать, почему Шут не желал говорить со мной о своих снах. Мне не хотелось сообщать им эту новость. И в то же время мне отчаянно нужно было поделиться с кем-то своим горем, словно это было бремя и часть его можно было переложить на плечи других, кто обязан нести его.
Да,  сказала Неттл. И я рада, что ты жив. Все последние несколько дней я снова и снова пыталась дотянуться до тебя. Но никому из нас это не удавалось, и мы начали опасаться худшего. 
Я ведь на живом корабле. А он такой… вездесущий.  Даже общаясь с Неттл в Силе, я чувствовал, как корабль подслушивает. Прости, что заставил вас волноваться. 
Я все понимаю. Прямо сейчас разбужу Дьютифула и скажу ему. 
И тут я, сам того не желая, вывалил на нее собственные новости:
Шут видел во сне, что Би жива. И знаешь, что случилось, когда в прошлый раз я попытался поговорить с тобой и между нами вклинился Чейд? Я почувствовал присутствие Би. Я узнал ее. 
Ветра всех миров дули между нами, и волны с тихим шорохом накатывали на все побережья. Какую новость было труднее принять? Что Чейд мертв или что Би, возможно, еще жива?
Потрясение Неттл волной накрыло меня.
Где она? Что с ней? Над ней издевались? Она думает, что мы ее бросили? Как она смогла остаться жива, пройдя сквозь столпы Силы? Как вообще могло такое случиться, что она жива, когда мы оплакали ее много месяцев назад? 
Я не знаю.  Мучительно было сознавать, как многого я не знаю. Нет, я не стану говорить беременной дочери, что ее младшая сестра в эти минуты страдает. Я солгу, и совесть моя останется чиста. Хватит с нас тех мучений, что выпали на мою долю. Не буду перекладывать на ее плечи это бремя. Мы лишь еле-еле соприкоснулись разумами. Я знаю, что ее везут в Клеррес. Мы тоже туда направляемся, но неизвестно, кто из нас ближе к цели. Знаю только, что она на корабле и он держит путь в Клеррес. И все. И Шут видел во сне, что она жива. Не так уж много, но это придает мне сил продолжать. 
Внезапно ее мысли сделались резкими: в Неттл проснулась великая воительница.
Я соберу армию солдат и магов. Эллиана уже не раз предлагала это. Мы придем, заберем своих и не оставим от этого места камня на камне и никого в живых. 
Нет! Пока что не посылай никаких больших армий в ту сторону. Мы считаем, что наша единственная надежда – проникнуть в гнездо врага скрытно. 
Ты попытаешься договориться с похитителями, чтобы они вернули Би? 
Это мне в голову не приходило. Я отправился в дорогу, думая лишь о мести врагам. И когда оказалось, что Би жива, это только придало мне решимости пустить им кровь.
Я пока еще плыву в Клеррес. Вот доберусь туда, осмотрюсь, тогда и буду решать, как быть. Возможно, и правда придется попробовать переговоры. 
Есть много способов вести переговоры. Взять заложников – первое, что пришло мне на ум. Мысли подобного рода продолжали крутиться, и я знал, что Неттл их слышит.
Как ты себя чувствуешь? 
Замученной. Усталой. Счастливой… иногда. 
Иногда. Когда она задумывается о своем ребенке, а не о смерти Чейда и не о том, как страдает ее кроха-сестра.
Мне жаль, что я разбудил тебя. И мне жаль, что Чейд умер. Я скажу Ланту. А теперь тебе надо отдохнуть. 
Она рассмеялась:
Отдохнуть… Гадая, как там Би в руках у похитителей. Ах, папа, бывает ли наша жизнь легка? 
Лишь изредка, милая. Лишь изредка. 
Я отстранился от нее, и мы разошлись, словно разомкнули руки. Некоторое время я парил один в потоке Силы. А что, если где-то здесь остался некий призрак Чейда, Верити или моего отца? Мне случалось сталкиваться с какими-то иными сущностями в Силе. Я так и не понял, кто это, но они были намного больше меня. Больше? Насыщеннее, глубже, более оформленные? Кто они – Эда и Эль? Древние Элдерлинги или маги, сумевшие более полно погрузиться в этот поток?
Я собрался с духом.
Би? Ты слышишь меня? 
Я нарисовал свою доченьку перед внутренним взором. Крошка Би. Вот она стоит в своих старомодных одежках и смотрит на меня с сомнением снизу вверх. Я ощутил ускользающий аромат жимолости теплой летней ночью. А потом остро осознал, сколько всего сделал не так, когда должен был заботиться о ней. Нет! Так я ее никогда не найду.
Преодолев собственное нежелание, я попытался восстановить тот миг, когда мы соприкоснулись мыслями. Когда Чейд налетел на нас, словно летний шквал на утлую лодчонку, угрожающий и неугомонный, и расшвырял нас в разные стороны.
Фитц, мальчик мой! 
Эхо в необъятном потоке Силы. Обрывочное воспоминание о Чейде, будто запах духов, принесенный ветром. Мертв. Его больше нет.
Горе утраты было слишком сильно. Я снова попытался отыскать Би, но словно шарил ощупью в темной воде. От моей дочери не осталось ни следа, как от Чейда.
Я вынырнул из потока Силы и открыл глаза в темной каюте Шута. Он спал глубоким сном. Больше никого здесь не было. Сидя на полу, я подтянул колени к груди, обхватил и уткнулся в них лбом. Мальчик Чейда залился горькими слезами.

Глава 23
Клеррес

Нежданный Сын приходит, облаченный в мантию власти, которую никто не видит, но все чуют. Она сверкает и парит, морочит голову, туманит взгляд. В моем сне он один, потом их двое, потом три создания. Он распахивает мантию – под ней он пылает огнем гнева, и я отшатываюсь и падаю навзничь, ощутив жар этого пламени. Он запахивает мантию и исчезает. 
Нежданный Сын появляется в разном обличье. Всего его видели во сне уже сто двадцать четыре раза. За последние тридцать лет – семьдесят раз. Во всех случаях сновидцы утверждали, что сон предвещал беду. Один говорил, что ощущал себя прислугой, которая старается умаслить хозяина, но знает, что наказание неизбежно. Другой говорил о стыде в предчувствии заслуженной кары. 
Я тоже видела сон о Нежданном Сыне. Я считаю, что это сон о воздаянии и наказании тем, кто меньше всего этого ожидает. И я видела его более дюжины раз. Я уверена: то, что сулит этот сон, неизбежно сбудется. Я изучила записи других снов о Нежданном Сыне, пытаясь выяснить, откуда он придет и кого покарает. Мне не удалось найти никаких указаний на это. 
Делла из рода Коратин, сон 729-й

Клеррес оказался самым странным местом, какое мне довелось видеть. Я стояла на палубе и смотрела во все глаза, забыв о поручении Двалии. Прямо впереди была гостеприимная бухта с до невозможности голубой водой. Со всех сторон по берегам бухты стояли приземистые розовые, белые и светло-зеленые дома с плоскими крышами и множеством окон. На крышах некоторых красовались маленькие остроконечные шатры, другие были оплетены плющом, так что виднелись только окна.
Дальше, за домами, простирались невысокие округлые холмы, окрашенные в золотой и бурый. Тут и там росли одинокие раскидистые деревья с толстыми стволами, а на одном из холмов виднелась ровная полоска зелени – возможно, фруктовый сад. На дальних холмах темнели неровные пятна – пасущиеся стада. Черно-серые животные, наверное, были овцами, но я разглядела и каких-то других, невиданных, больших, как коровы, с ветвистыми рогами и горбами на загривке. На нашем корабле уже убрали паруса и спустили шлюпки. Матросы, голые по пояс, налегали на весла, буксируя нас к причалу. Медленно-медленно мы подходили к берегу.
Город ступенями спускался к берегу бухты, изгибавшемуся подковой. Одна сторона «подковы» выдавалась в море вытянутым мысом. А перед ним был большой остров, расположенный так, словно когда-то он был частью мыса, а потом откололся. На острове высилась крепость, и ее стены цвета слоновой кости ослепительно сверкали на солнце. Остров и сам был белый. Берега его, сложенные из обрушившихся белых валунов, по-настоящему искрились. Кварц. Я однажды нашла камень с такими вот блестящими вкраплениями, и Ревел объяснил, что это кварц. Берега вокруг крепости были совершенно голыми – ни деревца, ни травинки. Мне подумалось, что остров словно поднялся со дна океана вместе с волшебным замком на нем.
Внешние стены были высокие, с зубцами поверху. На каждом из четырех углов стояла мощная сторожевая башня, и вершины башен изображали черепа огромных и жутких чудовищ. Глазницы черепов смотрели на четыре стороны. А за внешними стенами высилась неприступная цитадель. По ее четырем углам тоже стояли башни, узкие, с длинными шпилями, и на самом верху у каждой было расширение вроде луковицы или, скорее, соцветия на пере лука. Никогда еще я не видела башен таких высоких и стройных, таких ослепительно-белоснежных на фоне синего неба.
Я не могла отвести глаз от острова. Вот он, конец моего пути. Мое будущее.
Отчаяние всколыхнулось во мне, но я придавила его ледяными глыбами равнодушия. Мне все равно. Я одна. И обойдусь в одиночку. Я видела два сна, с тех пор как отец оттолкнул меня. Два сна, о которых я боялась думать, чтобы о них не пронюхал Виндлайер. Эти сны пугали меня. Очень сильно. Я просыпалась в темноте по ночам и жевала рубашку, чтобы никто не услышал, как я плачу. Но когда я успокаивалась, все становилось ясно. Я не вполне четко видела свой путь и тем не менее понимала, что должна идти одна. В Клеррес.
Меня послали отнести грязные тарелки из каюты Двалии обратно на камбуз. Обычно она поручала такие дела не мне. Думаю, на этот раз она выбрала меня, чтобы показать Виндлайеру, что я теперь не только пользуюсь ее доверием, но и становлюсь любимицей. Я отточила свое подобострастие и покорность до совершенства и зашла в этом дальше, чем отваживался Виндлайер. От меня все время исходил тонкий лучик покаянного смирения. Это было опасно, приходилось все время держаться настороже, чтобы Виндлайер не пробрался в мой разум. С тех пор как он выпил змеиной слюны, он сделался до ужаса сильным. Но сила его была силой вола, которая хороша, чтобы действовать с размахом и крушить стены. А я была не стеной. Я была крошечным округлым камешком, твердым, как орех, и гладким, как галька, так что ему не за что было уцепиться. Я чувствовала, как он пытался, и не раз. Приходилось быть очень маленькой и выпускать наружу только те мысли, что не имели ко мне особого отношения. Рабское обожание Двалии, например.
Я была очень последовательна в своем притворстве, даже стояла возле ванны, когда Двалия мылась, с полотенцем наготове, а потом опускалась на колени и вытирала ее мозолистые стопы и толстые пальцы. Я вытирала ее ноги так, что она стонала от удовольствия, и подавала одежду так, словно помогаю облачаться особе королевской крови, а не гнусной старухе. Мне так хорошо удавалось водить ее за нос, что это почти пугало меня, ведь для этого приходилось думать как сломленная рабыня. Я боялась, что однажды эти мысли станут по-настоящему моими. Я не хотела быть ее рабыней, но жить без угроз и побоев оказалось таким облегчением, что закрадывалась мысль, будто на лучшее мне и надеяться не стоит.
У меня привычно защемило в груди – наверное, сердце. Я слышала, как говорят про «разбитое сердце» или «камень на сердце», но не подозревала, что именно так себя и чувствуешь, когда весь мир отворачивается от тебя. Я смотрела на остров, который наверняка и был Клерресом, и пыталась убедить себя, что смогу как-то там устроить свою жизнь. Потому что теперь я знала точно, что никогда не вернусь домой. Мы с отцом соприкоснулись разумами, и он оттолкнул меня, отшвырнул с такой силой, что я проснулась, вся дрожа, и меня затошнило. Я потянулась к Волку-Отцу, но и он не понимал, что случилось. Ну и вот. Все кончено. Я одна в целом свете. Никто не придет спасти меня. Никому нет дела до того, что со мной станет.
С тех пор как я это осознала, прошло несколько дней, но что еще хуже – с тех пор минуло несколько очень долгих ночей. Днем, под взглядами Двалии и Виндлайера, мне некогда было задумываться о своей судьбе. Все силы уходили на то, чтобы не давать Виндлайеру проникнуть ко мне в голову и убеждать Двалию, что я теперь сделалась до невозможности запуганная и услужливая. В дневные часы боль оттого, что отец меня бросил, была как неумолчное гудение, как бесконечное море вокруг. Днем я выживала, плавая в океане боли.
По ночам я тонула в ней. Мое одиночество сделалось абсолютным с тех пор, как я дотянулась до отца, а он оттолкнул меня. Я пыталась притвориться, что он не отверг меня, делала это как могла, но это было все равно что складывать осколки чашки в надежде собрать из них чайник. Там были и другие голоса. Один, кажется, принадлежал моей сестре, а может, и нет. И множество чужих, незнакомых. Один из них кричал и ревел. Не знаю, как мне удалось дотянуться туда, где они все были, но отец почувствовал мое присутствие. «Уходи!» – велел он мне, словно там было опасно, но сам не побежал вместе со мной. Не обнял, не прижал к себе, не защитил. Остался посреди бушующих голосов. А когда я отважилась позвать его снова, он грубо оттолкнул меня. И так сильно, что я не удержалась и стала падать, теряя его, теряя всякую надежду, что когда-нибудь меня спасут и я снова заживу жизнью, где будет место добру. Я кубарем свалилась обратно в себя, в свою крохотную одинокую сущность, и обнаружила, что Виндлайер вынюхивает щель в моей броне. Я не решилась даже заплакать вслух.
Сделала свои стены крепкими-прекрепкими. Волк-Отец предупреждал меня. Когда я держу стены такими прочными, никто не может до меня достучаться. Да я тогда и не хотела, чтобы кто-то говорил со мной. Не хотела никому нравиться, и уж подавно мне не надо было, чтобы меня любили. И сама не собиралась никогда никого любить.
Боль в сердце вдруг превратилась в боль в животе. К ней добавилась боль от невысказанных и незаписанных снов. Но видения, что являлись мне теперь, я не решалась никому поведать. Они были пугающие и мучительные, искусительные и ужасающие. И требовали, чтобы я сделала их явью. Чем ближе становился конец пути, тем более правдивыми они делались для меня, словно надвигалось будущее, которое я должна была осуществить.
Я закрыла глаза на мгновение, открыла их снова и стала смотреть на город, выкрашенный в нежные цвета. Заставляла себя любоваться им, воображая себя одним из его счастливых жителей. Как хорошо будет ходить, спешить по этим улицам, здороваться со знакомыми, спеша по поручению Двалии… И однажды сбежать.
Нет. Нельзя думать об этом, нельзя строить планы. Еще рано. Какое чудесное место, как хорошо мне тут будет! Как я счастлива, что мы наконец здесь! Я позволила этим мыслям просочиться наружу. Оказалось, что я могла подкармливать Двалию таким образом, даже когда не видела ее. Разум Двалии сделался для меня к этому времени различимым среди других. И разум Виндлайера тоже. Я на пробу брызнула в него этим воображаемым счастьем. На мгновение он проникся теплом, а потом яростно шлепнул эту мысль, будто прогоняя муху. Он не умел беззвучно говорить со мной. Порой ему удавалось донести до меня ту или иную мысль при помощи магии, но, по-моему, это выходило у него больше случайно, чем намеренно. Я не слышала, что он думает, но чувствовала его недоверие. А под ним таилась боль. Иногда Виндлайер искренне верил, что я могла бы стать ему братом и любить его так, как никто не любил. Он видел путь для нас, какого я никогда не видела.
На миг мне стало ужасно стыдно при мысли, что Виндлайер в эти минуты, возможно, чувствует себя таким же одиноким и покинутым, как я. Но я вышвырнула эту мысль и закрыла для нее дорогу обратно. Нет. Он помог похитить меня, помогал разрушить мой дом, обманул ту единственную, кто был добр ко мне на этом жутком пути, и сделал так, чтобы ее убили. Виндлайер не имеет права надеяться, что его полюбят за все это.
Эти размышления разожгли во мне ярость, а я уже знала, что любые сильные переживания создают бреши в моей броне. И запретила себе ненавидеть. От этого живот заболел пуще прежнего, но я не отступала. Снова стала разглядывать миленький город на берегу, его домики, похожие на пирожные на полках. Мне будет тут восхитительно хорошо. Я нацепила на лицо радостную улыбку, отнесла поднос на камбуз и оставила его там. На обратном пути в капитанскую каюту мне пришлось уворачиваться от матросов, которые принялись сновать по палубе. Мы заходили в гавань, и у них прибавилось дел. Один обругал меня, когда я еле успела отпрыгнуть у него с дороги. Маленькие лодки спешили к нам навстречу, матросы убирали паруса. Бухты канатов ждали, когда лодки подойдут, чтобы отбуксировать нас к причалу. Конец пути неотвратимо надвигался.
Прежде чем войти в каюту, я постучала, на случай если капитан решил напоследок еще раз навестить свою возлюбленную. В ответ чарующий голос Двалии велел мне войти.
– Сложи это все! – распорядилась она, едва увидев меня.
Двалия имела в виду горы одежды, которую перемерила и отвергла. В каждом порту капитан покупал ей обновки. Интересно, как она поступит с этим гардеробом, когда мы сойдем на берег и леди Обриция вновь станет Двалией? Она увлеченно раскладывала украшения, подаренные капитаном, на ажурной шали, тоже полученной от него. Покончив с этим, Двалия аккуратно свернула шаль, подогнув края, и связала в небольшой узелок. К этому времени я уже убрала почти все ее полупрозрачные и кружевные наряды в сундук.
– Вы будете скучать по нему? – Вопрос сам собой возник у меня в голове и тут же сорвался с языка. Двалия нахмурилась, и я поспешно добавила: – Он так хорошо к вам относится! Приятно, должно быть, когда кто-то ценит вас по достоинству.
Она прищурилась, глядя на меня. Я слегка переборщила с лестью, но изобразила на лице подобострастный интерес и отвела глаза, чтобы запереть сундук. Исподтишка я покосилась на Виндлайера. Он очень медленно собирал свои жалкие пожитки и запихивал их в потрепанный мешок. С тех пор как я стала любимой служанкой Двалии, она давала ему все меньше и меньше поручений. Казалось бы, он должен радоваться, что ему достается меньше работы, но он, тоскуя по вниманию Двалии, только больше злился на меня. Во мне росло нехорошее подозрение, что он что-то замышляет, но, если и так, он отлично скрывал свои мысли. Я и сама кое-что задумала. Замысел медленно обретал очертания у меня в голове, но я боялась думать о нем подолгу, чтобы Виндлайер не учуял. Этот план мне следовало составить давным-давно, еще зимой, когда меня только похитили.
Нет. Нельзя думать об этом в присутствии их обоих, когда они не спят. Я снова заставила себя вспомнить прелестные разноцветные домики и мечтать о чудесной жизни в этом милом городе.
Двалия наконец снизошла до ответа:
– Мне следовало бы скучать по нему. – Она глубоко вздохнула и расправила плечи. – Но такая жизнь не по мне. Мне не нужно расположение мужчин, чтобы взять от жизни то, что мне положено. – Прозвучало это так, будто она едва ли не злилась на него за заботу и внимание. Двалия повернулась к Виндлайеру. – Помнишь, что ты должен сделать, когда мы сойдем на берег?
– Да, – безрадостно ответил он.
Она искоса посмотрела на него:
– И ты уверен, что справишься?
– Да. – Виндлайер взглянул на меня и тут же отвел глаза. От этого мне на миг стало не по себе.
– Отлично.
Двалия встала, одернула платье и пригладила волосы. В то утро я заплела ей косу и тщательно заколола ее в узел на затылке. Теперь Двалия поправила прическу с таким видом, будто на самом деле была красавицей, какой ее видел капитан. В ушах ее покачивались блестящие серьги, сеть из серебряных колец с вкраплениями крохотных драгоценных камней оплетала шею. Но над ожерельем было ее некрасивое круглое лицо, навсегда обезображенное шрамом от моих зубов. Из отцовских свитков я знала, что шрам можно было бы убрать при помощи магии Видящих, Силы, но я не стала говорить ей об этом. Пусть будет козырем в моем рукаве: возможно, он еще спасет мне жизнь. Или, по крайней мере, заинтересует ее достаточно, чтобы она решила не убивать меня сразу. Я попыталась вспомнить, какой доброй, внимательной и заботливой она казалась в самом начале, когда только явилась за мной. Виндлайер наколдовал.
Тот робко спросил:
– А они знают, что мы возвращаемся? Симфэ и Феллоуди?
Двалия молчала так долго, что я уже решила: она не станет отвечать. Потом все же сказала:
– Короткие сообщения с голубиной почтой только сбили бы их с толку. Я расскажу все, когда предстану перед ними.
Он втянул воздух, словно испугавшись такой перспективы.
– Они, наверное, очень удивятся, что ты вернулась одна.
– Одна? – рявкнула она. – Я везу трофей, который обещала добыть. Нежданного Сына.
Виндлайер покосился на меня из-под полуопущенных век. Мы оба знали, что Двалия уже не считает меня Нежданным Сыном. Я думала, у него хватит ума промолчать, однако он сказал:
– Но Би ведь девочка, сама знаешь.
Она пригрозила ему кулаком:
– Это не имеет значения! Хватит болтать о том, чего ты своим умишком понять не способен! Я все улажу. Я со всем разберусь. А ты не говори никому, что она девочка. И вообще держи рот на замке. Ты понял меня? Уж это-то под силу и такому недоумку, как ты. Просто ничего не говори.
Он открыл было рот, потом тупо и преданно кивнул. Двалия подошла к иллюминатору на корме и стала смотреть на бескрайнее море. Может, она жалеет, что возвращается домой?
Улучив минутку, когда Двалия не гоняла меня с поручениями, я, как могла, пригладила волосы. Мне удалось умыться грязной водой, оставшейся после ее мытья, и промокнуть лицо полотенцем, прежде чем вынести все из каюты. Одежки мои износились, зато были более или менее чистыми. Из самой истрепанной рубашки я сделала себе мешок и сложила туда свою сменную одежду – ее у меня было совсем немного. Связав рукава, чтобы получилось нечто вроде ручки, повесила узел на плечо. Я продумала, кем стану притворяться. Буду честно смотреть всем в глаза и всячески стараться угодить Двалии. Совершенно безвредный ребенок, которого нечего бояться. Никто не заподозрит, кто я на самом деле.
Снаружи раздались крики матросов, и донесся городской шум. Нас буксировали прямо к причалам, лучами расходившимся от многолюдных набережных. Мы с Виндлайером взялись с разных сторон за сундук с нарядами Двалии и с трудом выволокли его на палубу. Двалия засунула узелок с украшениями в роскошную вышитую сумочку. И вот мы стоим на палубе, так чтобы не путаться под ногами матросов, и ждем, когда корабль подведут к причалу, пришвартуют и спустят сходни.
Только тут к нам подошел капитан. Он взял руки Двалии в свои, целомудренно поцеловал ее в щеку и сообщил, что уже выслал гонца, чтобы снять для нее комнаты в чистой и приличной гостинице. К сожалению, он не сможет проводить нас туда, но пошлет двух крепких парней, чтобы несли ее сундук и защищали ее. Он обещал вместе с ней отправиться в замок Клеррес, когда она пойдет туда спрашивать о своем будущем, ибо надеется, что в прорицании найдется значительное место для него.
Леди Обриция жеманно улыбнулась и поблагодарила его. Длинные, выгнутые дугой перья на ее шляпке развевались на ветру. Она напомнила, что ее дело в Клерресе очень личное, но обещала встретиться с ним ближайшим вечером. И ее слуги прекрасно смогут сами донести сундук, так что нет нужды посылать кого-то. Капитан нахмурился было, обеспокоившись за судьбу возлюбленной, но его лоб быстро разгладился: я ощутила, как Виндлайер направил капитанские мысли в нужное русло. Конечно же, с ней все будет хорошо. Ни к чему волноваться за нее. Она столь же умна, как и красива, и он ценит ее независимость.
И все-таки он сошел вместе с нами на причал. Там снова взял руки Двалии в свои, и она запрокинула голову, чтобы встретить его полный обожания взгляд.
– Будь осторожна, моя прелестница, – проговорил капитан и наклонился, чтобы поцеловать ее на прощание.
Я почувствовала, что сделал Виндлайер: он отдернул пелену обмана в тот самый миг, когда их губы почти соприкоснулись. Капитан увидел Двалию такой, какой она была на самом деле. И отшатнулся, так и не поцеловав ее. Виндлайер мгновенно вернул чары на место, но капитан уже отошел на шаг назад. Он заморгал, потер глаза обеими руками и робко посмотрел на Двалию.
– Я слишком давно не спал. Стоило мне оказаться на твердой земле, как голова пошла кругом. Леди Обриция, увидимся вечером. Поужинаем вместе.
– Конечно, – едва слышно отозвалась она.
Он отвернулся, потирая лоб, и поднялся на корабль. Очутившись на палубе, он снова посмотрел на нас, и Двалия помахала ему рукой в перчатке. Капитан усмехнулся, как мальчишка, помахал в ответ и вернулся к своим делам. Двалия несколько мгновений смотрела ему вслед. От горя ее невзрачное лицо сделалось еще непривлекательнее. Виндлайер стоял с невинным видом, притворяясь, что ничего не заметил. Однако…
– Он видел меня, – проговорила Двалия низким, угрожающим голосом. – Ты дал ему увидеть меня.
Виндлайер отвел глаза, уставившись вдаль.
– Возможно, на миг мои чары как бы сбились с шага. – Он мазнул по ней взглядом и снова отвел глаза. От меня не укрылось его злорадное выражение, но оно промелькнуло у него на лице слишком быстро, поэтому Двалия ничего не заметила. – Нужно очень много сил, чтобы поддерживать такой обман, – напомнил Виндлайер. – Капитан не из легковерных людей. Следить, чтобы вся его команда денно и нощно видела в тебе леди Обрицию, было непросто. А мне еще приходилось заставлять капитана видеть тебя совсем не такой, какая ты есть, все время, что он проводил с тобой. Это совсем истощило мои силы. Вероятно, сейчас самое время дать мне…
– Не здесь! – прорычала она и, злобно оглядев нас обоих, приказала: – Берите сундук – и за мной.
Виндлайер взялся за одну ручку сундука, я – за другую, и мы пошли. Вещи были не такими уж тяжелыми, но нести их было нелегко, потому что Виндлайер был рохля. Он постоянно менял руку и шел, перекосившись набок, словно с трудом удерживал такую ношу. Сундук постоянно ударялся о мостовую и бил меня по бедру и икре. Примерно каждые сто шагов Двалии приходилось останавливаться и дожидаться нас. Виндлайер старался поддерживать ее личину. Мужчины останавливались и провожали ее восхищенными взглядами. Две женщины всплеснули руками, обсуждая великолепие ее платья и шляпы. Двалия гордо шествовала по улицам, а когда оглядывалась на нас, я замечала в ее глазах довольство, какого никогда не видела прежде.
Мы шли по улицам среди многочисленных прохожих, которые в моих глазах выглядели странно и непривычно. Я догадывалась, что это купцы, моряки и рабочие, но какие же удивительные, непохожие и яркие наряды они носили! Вот мальчик с волосами рыжими, как ржавчина, и руками, усыпанными веснушками, как перепелиное яйцо – крапинками. Вот женщина, возвышающаяся над толпой, со смуглой кожей и обнаженными руками, покрытыми белой татуировкой от кончиков пальцев до широких плеч. Вот лысая девочка в розовом платье скачет рядом со своей лысой мамой, у которой вокруг губ сверкают крохотные самоцветы. Я обернулась, гадая, как же эти камешки держатся на ее коже, и сундук снова ударил меня по тому самому месту на икре, где за время дороги уже набил синяк.
Я чувствовала, что Виндлайеру трудно нести сундук и одновременно морочить голову всем встречным обликом леди Обриции. В третий раз, когда Двалии пришлось дожидаться нас, она сказала ему:
– Вижу, ты снова становишься бесполезным. Ладно. Ни к чему так надрываться. Пока что можешь просто делать так, чтобы нас не замечали.
– Постараюсь.
Ее черты вмиг лишились красоты. Двалия сделалась заурядной и даже хуже. Такой, что второй раз и не взглянешь.
Двалия проталкивалась вперед по улицам, люди неохотно расступались перед ней, а мы тащились следом. Чувствовалось, как истончается магия Виндлайера. Я покосилась на него: он весь взмок, пытаясь тащить вещи и при этом отводить глаза прохожим. Его магия мерцала и дрожала, как умирающий язык пламени на мокром полене.
– Не могу… – пропыхтел он и сдался.
Двалия сердито глянула на него. Понимает ли она, что лишилась своей маски? Но вскоре люди стали замечать ее. Какая-то женщина содрогнулась при виде шрама у нее на щеке. Маленький мальчик вынул палец изо рта и показал на нее. Мать шикнула на него и поспешно увела прочь. Дважды нам встречались бледнокожие; они останавливались и, казалось, собирались поздороваться, но Двалия шла дальше, не обращая на них внимания. На нее уже откровенно таращились, и она наверняка понимала, что ее видят в истинном обличье. Один старый моряк крякнул от омерзения при виде нее.
– Свинья в шляпке, – сказал он своему смуглому приятелю, и они грубо расхохотались, проходя мимо нас.
Двалия остановилась посреди улицы. Она не обернулась, когда мы догнали ее, только бросила через плечо:
– Оставьте этот сундук. Все равно я не собираюсь все это носить. Бросьте его здесь.
Она вынула шпильки, которыми была приколота ее шляпка, швырнула ее на мостовую и решительно зашагала дальше.
Я опешила: в голосе Двалии слышались неподдельные слезы. Виндлайер отпустил ручку сундука, и его край с грохотом упал на мостовую. А я все стояла, не в силах поверить, что Двалия говорила серьезно. Она шла не оглядываясь и так быстро, что мы запыхались, пока догнали ее. За все время путешествия мне приходилось мало ходить, и теперь ноги быстро напомнили об этом. Торопясь за Двалией, я почти не успевала смотреть по сторонам. Только мельком видела чистенькие, просторные улицы. Прохожие тоже были чистые, одетые пусть без изысков, но опрятно. Женщины носили юбки с широким поясом на талии, складками спускающиеся едва ли до колена. Обувались они в сандалии, а их блузки были либо вовсе без рукавов, либо с рукавами такими длинными, что пышные оборки скрывали кисти. Иногда встречались женщины с черными, как у наших женщин, волосами, только невьющимися. Некоторые мужчины носили жилетки прямо на тело и штаны такие же короткие, как юбки у женщин. Наверное, в этих теплых краях ходить так было удобно, но мне эти люди казались полуголыми. Кожа у местных жителей была светлее, чем у уроженцев Шести Герцогств, ростом они были выше, а мои светлые волосы были тут обычным делом. И я не видела ни одного нищего.
Когда причалы, склады и гостиницы остались позади, мы миновали несколько розовых и светло-желтых зданий, бросившихся мне в глаза еще с корабля. Под окнами в ящиках красовались цветы, сбоку у дверей стояли скамеечки. Ставни по случаю погожего дня были распахнуты, и я заметила множество прях за работой в одном таком доме. Из полутемной глубины комнаты позади них доносился стрекот ткацких станков. Мы прошли мимо здания, источающего аромат свежеиспеченного хлеба. Повсюду, куда ни кинь взгляд, царили чистота и порядок. Совсем не таким я представляла себе Клеррес. Глядя на Двалию, я думала, что этот город полон злобных людей, а тут сплошь благодать нежных оттенков.
Кроме нас, по улицам спешили и другие пешеходы. Как и в портовой части города, они были очень разные. Больше всего было светловолосых и светлокожих, одетых по местной моде. Но попадались и те, кто явно пришел издалека и был здесь чужаком. Кроме того, постоянно встречались мужчины и женщины в форме стражи, с вышитой на груди лозой. Многие из них открыто таращились на обезображенное лицо Двалии; некоторые, похоже, узнавали ее, однако, узнав, не пытались поздороваться, а потрясенно отводили глаза. Она, со своей стороны, тоже не пыталась ни с кем заговорить и шла так быстро, что мы обгоняли большинство прохожих.
Путь к белому острову вывел нас на дорогу, идущую вдоль берега. Волны накатывались на пляж. Серо-белый песок блестел поверх гранита. Мы шли по добротной гладкой дороге мимо домов, огородов и увитых плющом беседок. Дети в одинаковых просторных одеждах играли во дворах и сидели на крылечках. Я не могла отличить мальчиков от девочек. Двалия все шла и шла. На ходу она вытащила последние шпильки из волос, и косы упали ей на плечи. Она сняла ожерелье и серьги: я думала, Двалия выбросит их, но она затолкала украшения в сумку. В ней не осталось ничего от леди Обриции. Даже великолепное платье теперь выглядело скорее нелепым, чем красивым.
К собственному изумлению, я начала читать ее чувства. Двалия не расплескивала себя во все стороны, как мой отец. Его мысли и эмоции всегда захлестывали меня, потому-то мне и пришлось научиться ограждать свой разум стенами. Мысли и чувства Двалии были куда слабее. Наверное, я стала улавливать их только потому, что очень долго просовывала тонкие усики собственных мыслей в ее разум. Волк-Отец ведь предупреждал меня: путь наружу – это всегда и путь внутрь. И теперь ее мысли просачивались в мой собственный разум. Я чувствовала, как она злится на то, что никогда не была красавицей, что ее никогда не любили, только терпели, поскольку она приносила пользу. Потом Двалия вернулась мыслями к тем временам, когда единственный раз в жизни любила и была любима. Я увидела высокую женщину, которая смотрела на нее сверху вниз и улыбалась. Бледную Женщину. Потом воспоминание оборвалось, словно раздавленное лавиной льда. Чем ближе мы подходили к острову, тем старательнее она оправдывала себя, черпая силу в своей злости. Она заставит их признать, что справилась с заданием. И не позволит им насмехаться над ней или винить ее.
А потом она отомстит.
Словно почувствовав прикосновение моего разума, Двалия злобно оглянулась на нас:
– Живее идите! Уже начался отлив. Я хочу поспеть пораньше, чтобы не завязнуть в толпе просителей. Виндлайер, хватит киснуть. Идешь, будто вол на бойню. А ты, мерзавка мелкая? Смотри держи язык за зубами, когда я буду говорить перед Четырьмя! Поняла? Чтобы ни звука. А не то, клянусь, я убью тебя.
Она уже несколько дней так на меня не накидывалась, и я опешила от неожиданности. Виндлайер перестал таращиться себе под ноги и вскинул подбородок, но, думаю, сделал это не потому, что она так велела, а обрадовавшись, что мне достался плевок яда. По-видимому, я упала в глазах Двалии, и мы с Виндлайером теперь на равных, а то и хуже. Виндлайер по-прежнему брел враскачку, но уже быстрее. Мне было страшно при мысли о встрече с Четырьмя и очень хотелось расспросить о них, но я помалкивала. Виндлайер все поглядывал на меня, словно надеялся, что спрошу. Я держалась. Несколько раз мой тайный план чуть не просочился в мои мысли, но я отгородилась от них. Мне будет очень хорошо здесь, в Клерресе. У меня начнется чудесная жизнь. Я буду усердной, буду приносить пользу. Когда Виндлайер поворачивался ко мне, я смотрела на него с бездумной улыбкой. У него было такое удивленное лицо, что меня подмывало рассмеяться вслух, но приходилось держаться.
Маленькие дома остались позади, и мы поравнялись с очень большим зданием из белого камня. Оно было лишено каких-либо украшений и вообще изящества; все в нем было подчинено практическим целям. Рядом с ним были большие конюшни с собственной кузницей, а на нескольких открытых площадках стражники, потея, дружно отрабатывали боевые приемы: выпад, удар, отступить. Команды их наставников эхом отражались от стен, пыль стояла столбом.
Дальше началась часть города, больше похожая на ярмарку по случаю Зимнего праздника, чем на городские улицы. Перед крепкими каменными домами там были натянуты полотняные навесы, и к каждому из них тянулась очередь. В тени под каждым навесом на роскошно украшенном кресле, почти как на троне, восседал человек с кожей бледнее моей. Одни продавали маленькие свитки. У других были комоды, как у того человека, кто посоветовал нам искать «Морскую розу». Третьи щеголяли узорчатыми, ни на что не похожими шалями, сверкающими серьгами и кружевными жилетами. Некоторые были одеты в непритязательные бледные оттенки желтого, розового и голубого. Один – или одна? – вглядывался в хрустальный шар на узорчатой подставке глазами цветом точь-в-точь как у форели. Перед ним, сжимая руку юноши, в молчаливом ожидании стояла женщина.
Здесь же можно было купить амулеты на удачу, или чтобы забеременеть, или чтобы овцы лучше плодились, чтобы поля давали хороший урожай, а дети сладко спали по ночам. Эти товары громко предлагали юные отпрыски торговцев, сновавшие среди прохожих с переносными лотками; они кричали пронзительно и неумолчно, как чайки над морем.
Были тут и прилавки с едой, как сладкой, так и сытной. Аппетитные запахи напомнили мне, что мы не ели с самого рассвета и весь день куда-то быстро шли, но Двалия не замедлила шага. Я была бы рада бродить по этому рынку целый день, но она провела нас сквозь него, не глядя по сторонам.
Один раз я услышала чей-то шепот:
– Это точно была она! Это Двалия!
А кто-то ответил:
– Но тогда где все остальные? Все эти небелы на красивых белых лошадках?
Однако она и тогда не повернула головы. Мы торопливо прошли вдоль длинной, плотной очереди. Нам вслед ругались и кричали, что так нельзя, но Двалия упорно проталкивалась вперед, пока не оставила позади себя всех ожидающих. Короткая насыпь из камней и песка упиралась в железные ворота. За ними насыпь вдруг уходила под воду, дальше виднелся каменный остров с белой крепостью. Перед входом стояли четыре крепких стражника. Двое были вооружены пиками и непреклонно смотрели на толпу. У других двоих были мечи. Выглядели они грозно: темноволосые, голубоглазые и мускулистые, такие высокие, что даже женщины были выше моего отца. Но Двалию это не смутило.
– Пустите. Я пройду.
– Нет, не пройдешь. – Стражник даже не взглянул в ее сторону. – Ты отправишься в конец очереди и будешь ждать. Когда вода отступит и дорога полностью обнажится, мы начнем пропускать паломников, как положено, по двое. Так у нас заведено.
Двалия шагнула к нему и заговорила сквозь стиснутые зубы:
– Я знаю, как у вас заведено. Я вхожу в Круг. Я лингстра Двалия, я вернулась. Четверо захотят услышать мой отчет как можно скорее. Не смейте задерживать меня.
Она быстрым взглядом подхлестнула Виндлайера. Я почувствовала, что он честно попытался что-то сделать, но его магия бессильно разбилась об уверенность стражников.
Один из них наклонил голову и искоса посмотрел на нее. Потом толкнул локтем свою напарницу:
– Это она? Двалия?
Женщина-стражник нехотя оторвала взгляд от нетерпеливо бурлящей очереди и уставилась на Двалию. Морщины на лице женщины стали глубже. Потом она заметила Виндлайера рядом:
– Она уехала очень давно, во главе кавалькады на белых лошадях. Может, это и она, только в этом платье ее трудно признать. Но вот этого я узнаю. Это любимчик Двалии, Виндлайер. Вечно был у нее на побегушках. Так что если это он, то она, наверное, и есть Двалия. Надо пропустить.
– Сейчас? Когда еще продолжается отлив и вода перетекает через насыпь?
– Там уже неглубоко. Я точно знаю. Я хочу пройти сейчас. – Тон Двалии не допускал возражений. – Откройте мне ворота.
Они отступили от нее, быстро посовещались. Один стражник нахмурился и показал на Двалию, похоже имея в виду ее нарядное платье, но остальные только пожали плечами, и он вынул засов и распахнул перед нами створки ворот. Те открывались в нашу сторону, и нам пришлось отступить, вжавшись в людскую массу. А когда Двалия двинулась вперед и мы с Виндлайером – за ней, паломники попытались пристроиться следом. Но стражники с пиками вышли вперед и, скрестив древки, заставили очередь отступить. Мы пошли дальше одни.
Насыпь была вымощена каменными плитами, гладкими и ровными, как стол. Двалия дошла до кромки воды и пошла дальше, не останавливаясь. Она не стала приподнимать юбки или снимать туфли. Просто двигалась себе вперед, словно море уже было не властно над дорогой. Мы поспевали за ней. Поначалу и правда было мелко, но вода оказалась вовсе не теплой, а такой холодной, что ноги немели. Дальше дорога быстро уходила глубже, мои туфли промокли; волны доходили мне до лодыжек, а потом и до голеней. Вода отступала, и вскоре я начала ощущать силу прилива, влекущую нас в сторону моря. Виндлайер шел рядом со мной и хмурился.
– Не нравится мне это, – проныл он.
Ни Двалия, ни я не обратили на него внимания, однако вскоре мне пришлось разделить его тревогу. Дорога уходила все глубже, и откатывающиеся от берега волны толкали меня все сильнее. Мне случалось переходить вброд ручьи и маленькие речки, но тут вода была другая, морская. Она пахла иначе и была куда жестче, чем я ожидала. Когда мы начинали путь, казалось, что до ворот на дальнем конце затопленной насыпи рукой подать. Теперь, когда вода уже доходила мне до бедер, берег словно делался только дальше. Даже Двалия замедлила шаг. Я упрямо смотрела ей в спину и брела вперед, борясь с напором течения. Может, сейчас и был отлив, но волны перекатывались через насыпь, и некоторые захлестывали меня по пояс. Виндлайер от страха начал то ли напевать, то ли поскуливать. Он все больше отставал. Когда я обернулась и поняла это, то попыталась ускорить шаг. Вода сделалась еще холоднее, и я запыхалась, борясь с ней. «Пусть он тут и останется», – подумала я яростно. Должно быть, Виндлайер уловил мою мысль, потому что заскулил громче. Раздался всплеск: это он споткнулся и упал. Потом с горестным криком снова поднялся на ноги.
Утони!  – метнула я в него приказ, как стрелу, и быстро захлопнула стены.
Солнце нещадно палило, обжигая кожу на голове сквозь пушок волос, а море леденило ноги. Я обхватила себя руками, прижав к груди узелок со своими одежками. Хотелось пить, но я запретила себе обращать внимание на жажду и боль в мышцах. Жизнь на борту корабля не подготовила меня к сегодняшнему переходу. Солнце отражалось от воды. Я попыталась разглядеть Двалию впереди, но от этого блеска рябило в глазах. Меня начала бить дрожь. Я чувствовала себя совсем больной.
Вода правда стала ниже или мне кажется? Возможно. Я воспрянула духом и рванулась вперед, ссутулившись, борясь с волнами. Когда я снова подняла голову, Двалия уже стояла у ворот, препираясь со стражниками, которые не спешили их открывать. С другой стороны горстка людей ожидала, когда можно будет покинуть остров. Судя по их усталому виду и кожаным и тканым фартукам, это были слуги Слуг. Возможно, они отработали свое и хотят вернуться домой.
Я выбралась на сушу рядом с Двалией. Она неожиданно развернулась ко мне, схватила за шиворот, подтащила к стражнику и встряхнула так, что чуть не приподняла над землей.
– Нежданный Сын! – прорычала она. – Думаете, Четырем понравится, если из-за вас он предстанет перед ними позже?
Стражники переглянулись. Самый высокий спокойно посмотрел на Двалию:
– Ты про старую сказку?
Тут нас догнал трясущийся Виндлайер, и стражник толкнул товарища:
– Это же Виндлайер. Уж этого-то пролазу-евнуха я везде узнаю. Значит, она и правда Двалия. Пропусти их.
Ворота открыли, и мы вошли. Двалия по-прежнему тащила меня за шиворот. Я старалась не сопротивляться, хотя для этого приходилось идти на цыпочках. Не могла оглянуться и посмотреть, идет ли за нами Виндлайер, но слышала, как с глухим скрежетом вернулся на место засов.
Перед нами протянулась дорога, присыпанная коричневатым песком, который поблескивал на солнце. Тропа была прямая и пустая. Слева и справа раскинулся скалистый берег. Только человеческие руки могли сделать его таким пустым и плоским. Никто не смог бы пересечь это пространство незамеченным. Никогда еще не доводилось мне видеть землю настолько безжизненную. Ни травинки, ни насекомого. Глаз только и отдыхал что на валяющихся тут и там камнях размером с ведро. Двалия вдруг выпустила мой воротник.
– Поторапливайся. И помалкивай, – велела она и снова зашагала вперед своим походным широким шагом.
Промокшие, безнадежно испорченные юбки хлопали ее по ногам. Я, как могла, старалась поспевать за ней. Потом подняла глаза на крепость, и голова у меня пошла кругом еще больше, чем от игры солнца на морской ряби. Белые стены твердыни искрились. Мы шли и шли, а она как будто не становилась ближе. Со временем я начала понимать, насколько же эта крепость – или замок? или дворец? – больше, чем мне сперва показалось. С палубы корабля я видела восемь башен. Отсюда, снизу, были видны только две, и бесформенные головы, венчавшие их, походили на черепа. Я ковыляла вперед под палящим солнцем, опустив голову и прикрыв глаза, спасаясь от яркого блеска. Всякий раз, когда я осмеливалась взглянуть вперед, огромное строение в конце длинной дороги выглядело иначе.
Когда мы подошли так близко, что я могла увидеть гребни стен, только запрокинув голову, оказалось, что стены украшены узорчатыми барельефами. Не считая их, стены были белые и гладкие: я не могла разглядеть снизу ни окон, ни даже бойниц, ни дверей. С этой стороны проникнуть в замок было невозможно. Тем не менее дорога вела все прямо и прямо. Барельефы, белые на белом фоне, были намного выше человеческого роста и сверкали даже ярче, чем сами стены. Я присмотрелась к ним, но вскоре отвела глаза и зажмурилась, так ослепительно они блестели. Однако изображения стояли передо мной, даже под закрытыми веками.
Они были мне знакомы.
Этого не могло быть, но я знала, что́ это. Знала из воспоминаний о прошлом, которого не было, или о будущем, которое еще не настало. Этот плющ вился в моих снах. Я нарисовала его на обложке дневника, использовав как рамку для своего имени. На моем рисунке у лозы были листья и цветы-раструбы. Я ошиблась. Это было абстрактное изображение. И тут мне впервые пришло в голову, что художник пытался передать идею, и я, кажется, знаю, что он имел в виду. Это же река, водопадом рушащаяся из настоящего и дробящаяся на тысячи, нет – миллионы, нет – бесчисленное множество рукавов-будущих, и каждый из рукавов тоже разветвляется на бесконечное число возможных исходов. И среди всего этого многообразия вьется единственная, до невозможности узкая, сверкающая тропа – будущее, которое может и должно осуществиться. Если верно направить события. Потому что при условии, что Белый Пророк видит сны, хранит веру и прилагает усилия, чтобы направить мир на нужный путь, время потечет именно туда.
Я открыла глаза – прикрыла их лишь на мгновение, – и барельеф вновь предстал передо мной. И несмотря на все, через что я прошла по дороге, что мне пришлось вытерпеть, и всю мою ненависть к тем, кто привел меня сюда, меня вдруг охватило чувство возвращения к истоку. Наконец-то я здесь.
С каждым шагом мне становилось все яснее: я должна быть здесь. И именно сейчас. Никогда прежде я не знала чего-либо о себе с такой пронзительной ясностью. Дюжина виденных снов всколыхнулась в моей памяти, и я вдруг увидела, как они пересекаются с другими снами, являвшимися мне прежде. Смутный замысел стал кристально четким. Такой же прилив уверенности я ощутила в тот день, когда освободила свой язык. Только однажды до этой минуты мне довелось так ясно увидеть пути – в тот роковой зимний день, когда меня коснулся нищий и множество будущих протянулись от моих ног. О, какое великое благо я смогу сотворить теперь, когда очутилась здесь! Тут меня ждет моя судьба, и только мне под силу придать ей форму. У меня перехватило дыхание. Я смотрела на стену, и сердце мое пело, совсем как в балладах менестрелей. Я здесь, и мне предстоит осуществить величайшее дело моей жизни.
До меня дошло, что стою столбом, только когда мимо проковылял Виндлайер. Он глянул на меня с ненавистью, а мне было все равно. Губы сами собой пытались изогнуться в улыбке. Стены крепче!
– Би, не отставай! – крикнула Двалия через плечо.
– Уже иду! – отозвалась я, но, видно, что-то в голосе выдало меня, потому что Двалия обернулась и уставилась на меня.
Я потупилась, уставившись себе под ноги. Нельзя, чтобы кто-то узнал о том, что́ я теперь поняла. Надо хранить этот секрет глубоко внутри. Новообретенное знание было как драгоценный камень, заляпанный грязью, который и так блестел у меня на ладони, но я знала: чем больше я буду его гладить и крутить в руках, тем ярче он засияет.
И беречь его надо как драгоценность: враги непременно попытаются украсть или отобрать его у меня, если узнают про мою тайну.
Позади нас раздался какой-то шум, я обернулась. Отлив закончился, насыпь обнажилась, и ворота открыли. По насыпи с дальнего берега плотной толпой шли люди, по шесть-восемь человек в ряд. Некоторые уже перебрались на остров, но даже там они не разбрелись, а продолжали шагать по узкой дороге.
– Живее! – снова прикрикнула Двалия.
Теперь было ясно, почему она так спешила: если бы мы шли чуть медленнее, эта толпа обогнала бы нас – возможно, даже затоптала бы.
Впереди, там, где только что была сплошная стена, в белом камне появились щели, непроглядно-черные на белом фоне. Вскоре стало видно, что это очертания дверей, и они широко распахнулись. Оттуда маршем вышел отряд стражи в сверкающих серебристых доспехах и бледно-желтых плащах и выстроился по обе стороны от входа. Я думала, стражники остановят нас, но Двалия свирепо глянула на них, сделала рукой какой-то знак, и они без единого слова пропустили нас в крепость.
Только когда мы прошли под аркой ворот и оказались в крепостном дворе, нам преградили путь. Это был высокий, худой человек с мечом на поясе. Несмотря на богатые доспехи, выглядел он тощим и слабым. На болезненно-бледном лице выделялись розовые пятна там, где с него слезала кожа. Из-под шлема торчали седые пряди волос.
Человек прищурился, глядя на нас.
– Лингстра Двалия, – произнес он так, будто само имя ее было упреком. – Ты покинула эти стены с отрядом небелов верхом на лошадях. Где твои сопровождающие и их прекрасные кони? Почему ты вернулась одна?
– Дай пройти, Босфоди. Нельзя терять время. Я должна немедленно предстать перед Симфэ и Феллоуди.
Он уступил не сразу, сперва задумчиво оглядел ее изуродованное лицо, лохмотья Виндлайера и в последнюю очередь скользнул взглядом по мне. Суровое выражение на его лице сменилось гримасой неодобрения. Он отошел и величественно махнул нам рукой, чтобы мы проходили.
– Ступай, если хочешь, Двалия. Однако, если бы я отправился в сомнительную миссию, а вернулся потрепанным, растеряв все, что мне доверили, я бы не торопился признаться Четырем, что не справился с их поручением.
– Я справилась, – отрезала она.
Мы двинулись дальше, и, проходя мимо него, я услышала, как он пробормотал:
– Это ж надо было, чтобы единственным, кто вернулся живым, оказался Виндлайер, – и сплюнул.
Просторный двор был вымощен белыми и черными плитами, такими чистыми, словно их только что тщательно подмели. Вдоль внешних стен крепости стояли лотки с едой и напитками и тележки с комодами, где, как я теперь знала, хранились предсказания в ореховой скорлупе. Вымпелы и гирлянды почти неподвижно висели в жарком воздухе. В тени под пологами были расставлены столы и стулья для желающих закусить. Казалось, мы попали на праздник, намного более многолюдный и роскошный, чем Зимний праздник в Дубах-у-воды. На миг детское любопытство заставило меня забыть о том, кто я теперь, и мне захотелось побродить между прилавками, покупая сладости и яркие безделушки.
– Пошевеливайся, дура! – прикрикнула Двалия.
Эти радости не для нас с Виндлайером. Я пошла прочь, оставив позади ребенка, которым когда-то была.
Двалия торопливо вела нас к внутренней крепости, более изящной, чем наружные укрепления. Стены ее, похоже, были целиком сложены из гигантских белых костей с филигранно прорезанными в них окнами и дверями. Над этой цитаделью высились четыре башни с верхушками-луковицами, которые я приметила еще с корабля. Казалось невозможным, чтобы такие тонкие и высокие башни выдерживали тяжесть своих наверший.
– Топай уже! – зарычала Двалия и впервые за много дней отвесила мне затрещину.
Старая ранка в углу рта снова начала кровоточить. Я прижала ее пальцем и поспешила за Двалией.
Она провела нас на крыльцо с портиком, к распахнутым настежь двустворчатым дверям. Мы наконец ушли с палящего солнца, и перемена оказалась слишком резкой для меня. Мои туфли так и не высохли, и за мной на безукоризненно чистом полу оставалась дорожка грубого песка с насыпи. Потом мои глаза привыкли к умеренному свету, и я поняла, в каком величественном месте оказалась.
Дверные проемы были отделаны позолотой, а может быть, даже золотом. Кругом висели великолепные картины в пышных рамах, и все изображенное на них во много раз превосходило размером оригинал. С потолка свисали портьеры с кистями. Я никогда прежде не видела белой древесины, но здесь ею были отделаны все стены. Высокие потолки были расписаны загадочными пейзажами. Я чувствовала себя очень маленькой и совершенно неуместной среди всей этой роскоши. Но Двалию она ничуть не смущала.
Женщина, заступившая нам дорогу, была одета в желтое – ярко-ярко-желтое, ярче одуванчиков. Длинные рукава отчасти скрывали кисти ее рук, длинные юбки подметали пол. Воротник доходил до самого подбородка; украшенный цветами головной убор закрывал волосы, оставляя на виду только бледный овал лица. Ее губы были выкрашены в пронзительно-красный цвет.
– Двалия, – проронила она и умолкла, нахмурившись.
Где-то далеко открылась и захлопнулась дверь. Мимо нас к выходу прошли два человека. Когда они вышли на крыльцо, я услышала гомон толпы: просители добрались до крепостного двора. Потом наружная дверь закрылась, отрезав шум.
Двалия заговорила:
– Я должна предстать перед Симфэ. И Феллоуди. Немедленно.
Женщина злорадно улыбнулась:
– Сегодня Четверо не принимают посетителей по одному. Они собрались в Палате Правосудия, чтобы выслушивать жалобы, определять вину и выносить наказания. Ты должна знать, что такие дела назначаются за много месяцев. Однако, – тут она улыбнулась, будто кошка оскалилась, – если хочешь, я могу спросить, не примут ли и тебя в Палате Правосудия?
При этих словах Виндлайер испуганно прижал ладони к щекам, потом зажал себе рот.
– Нет. Я хочу говорить наедине с Симфэ. Или с Симфэ и Феллоуди. Сейчас же, Денейс.
Двалия злобно глянула на Виндлайера, он уронил руки, потупился и втянул голову в плечи, словно ожидая подзатыльника.
Женщина в желтом поджала губы, и на ее лице не осталось почти никаких заметных черт: глаза были серыми, а бровей, как я поняла, присмотревшись, не было вовсе.
– Сегодня это невозможно. Может быть, послезавтра я смогу…
– Если благодаря тебе вести, которые я принесла, задержатся на два дня, думаю, Четверо снимут с тебя кожу. Медленно. Или позволят сделать это мне.
Я думала, Денейс и так бледная, но теперь она сделалась белой, как лучшая бумага моего отца.
– Я передам твою просьбу их секретарям, но…
– Смотри у меня, – перебила Двалия. – Мы подождем приглашения в Палате Радости. Проследи, чтобы нам поскорее принесли питье и закуски. Мы проделали долгий путь.
– Ты не вправе приказывать мне, – скала Денейс, но Двалия только фыркнула.
– За мной, – сказала она и повела нас прочь из круглого зала при входе по одному из веером расходящихся от него коридоров.
Мы шли по белокаменным полам без единого пятнышка, под осуждающими взглядами людей на портретах. Я услышала, как двери позади распахнулись, и, обернувшись, увидела, что Денейс приветствует процессию нарядных людей.
Двалия явно хорошо знала дорогу. Она подошла к дверям, украшенным многочисленными бронзовыми солнцами, толкнула, и мы вошли. Из любопытства я, проходя, провела пальцами по створке. Казалось, ее выточили из цельного куска кости, но у какого животного могли быть такие огромные кости или бивни?
– Закройте дверь! – резко велела Двалия, и я отдернула руку.
Виндлайер шел за мной, он и притворил двери. Сколько времени прошло с тех пор, как я просто стояла посреди комнаты, которая не покачивалась бы на волнах? Я глубоко вздохнула и огляделась. Помещение было устроено так, чтобы посетители дожидались тут приема, испытывая неудобство. Окна, забранные молочно-белыми стеклами, пропускали жиденький свет, но не позволяли выглянуть наружу. Стулья с прямыми спинками, расставленные вдоль стен, были сделаны из твердой древесины. Посреди комнаты стоял стол белого дерева, но на нем не было ни скатерти, ни вазы с цветами, о чем непременно позаботилась бы моя мама. Твердый пол из белого камня, лишенные украшений стены, отделанные белым деревом. Массивные белые балки перекрещивались под потолком. Как только Виндлайер закрыл дверь, все звуки остались снаружи.
Двалия заметила, что я верчу головой, и прикрикнула:
– Иди сядь и сиди!
Мне ужасно хотелось пить и писать, но я понимала, что и жажду, и нужду придется терпеть. Я подошла к одному из стульев и села. Он оказался слишком высоким для меня: мои ноги не доставали до пола. Неудобно. Я подсунула себе под спину свой узелок с одеждой. Не помогло.
Двалия садиться не стала. Она медленно ходила по комнате, словно крыса за стеной. Виндлайер, волоча ноги, таскался за ней, пока Двалия не развернулась и не влепила ему затрещину:
– Прекрати!
Он придушенно всхлипнул, глянул в мою сторону и уселся, выбрав стул как можно дальше от меня. Виндлайер сидел на самом краешке, упираясь в пол носками и крутя в воздухе пятками, словно танцевал под неслышную музыку.
Двалия ткнула в его сторону пальцем:
– Ничего не осталось? Ты что, вообще ничего не можешь?
Его нижняя губа задрожала.
– Ты же знаешь, с теми, в ком много крови Белых, это вообще с трудом получается. Я не мог управлять Денейс. Кроме того, я потратил очень много сил на вас с капитаном и команду. Это было так тяжело…
– Тихо! – Она расстегнула верх платья и принялась рыться за пазухой. Наконец Двалия выудила оттуда кожаный мешочек и достала из него стеклянный флакон. Глаза Виндлайера вспыхнули. – Хорошо, что я приберегла немного. Ты должен убедить Четырех, чтобы выслушали меня и поверили мне.
Он сморщился:
– Всех Четырех? Это будет трудно. Это было бы трудно, даже если бы я выпил все, что положено, а не эти остатки. Колтри! Пожалуй, я смогу управлять Колтри, но…
– Помолчи!
Двалия вытащила пробку, но зелье во флаконе застыло в липкий ком на самом дне. Она вернула пробку на место и потрясла флакон, но комок прилип намертво.
– Вот зараза! – воскликнула она, снова откупорила флакон и попыталась подцепить комок пальцем, но трубочка была слишком длинной, и ее палец не дотягивался. Тогда Двалия сунула флакон Виндлайеру. – Плюнь туда! Потом перемешай и выпей!
Он напустил во флакон слюней и наклонил, пытаясь смешать их с зельем. От этого зрелища у меня к горлу подкатила тошнота, и я отвернулась.
– Не получается! – заныл Виндлайер.
– Разбей флакон!
Тот попытался – швырнул флакон об пол. Трубочка осталась цела. Виндлайер попробовал снова и снова, пока наконец она не разлетелась вдребезги. Комок змеиной слюны оказался на полу, Виндлайер схватил его и, не обращая внимания на прилипшие осколки, сунул в рот. Двалия ждала, буравя его взглядом.
Виндлайер с силой выдохнул через нос. Когда он заговорил, изо рта у него потекла кровь.
– Ничего, – простонал он. – Совсем ничего.
И тогда Двалия врезала ему так, что голова его откинулась назад, он упал навзничь и остался лежать, прерывисто дыша. Не проронив ни слова, она повернулась к нему спиной, подошла к ряду стульев и села.
Виндлайер, отлежавшись, все-таки встал на четвереньки и подполз к стулу недалеко от меня. Забравшись на него, он остался сидеть мешком – мешком с грязным бельем, приготовленным в стирку. Все молчали.
Мы ждали. Никто так и не принес закусок, как потребовала Двалия.
Мы ждали. И ждали.
Давно перевалило за полдень, и низкое солнце било в молочные окна, высвечивая два прямоугольника на безликом полу. Открылась дверь. Вошла Денейс – та самая женщина, что встречала нас у входа.
– Тебя выслушают в Палате Правосудия. Немедленно.
– В Палате Правосудия? Я же сказала тебе, что мне нужно совсем не это!
Денейс повернулась и пошла прочь, не дожидаясь нас. Двалия жестом велела мне подойти и с силой сжала мое плечо.
– Ни слова, – напомнила она мне и толкнула вперед, чтобы я шла первой.
Идти приходилось так быстро, что нечего было и думать обернуться. Вслед за Денейс мы вернулись в зал при входе и двинулись по другому коридору – более широкому и отделанному более элегантно. Идти тоже пришлось дольше, чем в прошлый раз. При каждом шаге мой мочевой пузырь отзывался мучительными позывами.
Коридор заканчивался двустворчатыми дверьми, на которых были выгравированы четыре символа. Они сверкали даже в приглушенном свете. Возможно, они что-то означали, но для меня это были просто четыре загогулины: синяя, зеленая, желтая и красная. Денейс нажала на бронзовую ручку, и двери распахнулись.
Комната была ярко освещена, белый солнечный свет лился сквозь четыре окна в потолке, и я заморгала, внезапно очутившись в этих лучах. Двалия снова стала толкать меня вперед, сквозь толпу зрителей, стоявших молча и неподвижно. Я ковыляла по гладкому белому полу. Потом она заставила меня остановиться, я подняла глаза и увидела возвышение с четырьмя тронами, сделанными из кости и украшенными резьбой. Один из них сверкал рубинами, другой – изумрудами. Еще два – желтыми и синими камнями, незнакомыми мне. Как много самоцветов! Я думала, что и в целом мире столько не набралось бы. Эти мысли поначалу заставили меня забыть о тех, кто восседал на тронах.
Двое мужчин. Две женщины. Одна – молодая, красивая, с бледной кожей и светло-золотистыми волосами. Ее губы были выкрашены красным, а брови и глаза подведены черным. Она была потрясающе хороша, однако смотреть на нее было неуютно. Бледные руки были обнажены, а тело затянуто в алый шелк так туго, что казалось, будто выше пояса на ней нет ничего, кроме краски. Пышная черная юбка доходила ей до колен. Ремешки алых сандалий оплетали лодыжки. Мне подумалось, что носить такие одежды, наверное, больно.
Та, что рядом с ней, выглядела невероятно величественно. Белые прямые волосы каскадом падали на плечи. Глаза были светло-голубые, словно выцветшие, а губы – приглушенно-коралловые. На ней было свободное голубое одеяние, столь же простое, сколь замысловатым смотрелся алый наряд ее соседки. Шею и запястья обвивали нитки жемчуга, и длинные серьги тоже были с жемчугами, и все жемчужины были одна к одной и блестели мягким теплым светом.
Мужчины сидели по краям возвышения. Один – раскрашенный, как кукла. Кожа его была белая, волосы белым пухом липли к черепу. А вот глаза – темные, и скрыть он этого не мог. Он носил темно-зеленый камзол и штаны, а нарядный плащ его был цвета весеннего папоротника. Этот человек смотрел холодно и задумчиво. На другом конце возвышения сидел толстяк – бледный, с волосами скорее белыми, чем желтыми, зато в пронзительно-желтых одеждах. Лютики, одуванчики и нарциссы померкли бы перед желтизной его наряда. Руки он держал сложенными на животе, и все его пальцы, даже большие, были унизаны золотыми и серебряными кольцами. В ушах были толстые золотые серьги-обручи, а под подбородком красовался массивный золотой ошейник, с которого свисали золотые пластины до самых ключиц.
Я непонимающе уставилась на них. Сидя на вычурных тронах в столь тщательно подобранных по цвету одеждах, они выглядели почти нелепо. С каждой стороны возвышения стоял огромный стражник с копьем в руке. Стражи бесстрастно взирали на собравшихся. Потом я заметила, что человек в зеленом пристально и недобро смотрит на меня, и в этот самый миг рука Двалии с силой надавила мне на плечо. Я упала на одно колено и подогнула второе. Виндлайер, оказывается, уже стоял в той же позе. Покосившись на него, я увидела дальше у стены бледных: они стояли там в ряд, одетые в просторные рубашки и штаны светлых оттенков. Волосы их были почти белые, глаза – едва ли не бесцветные. Совсем как у посланницы-бабочки, которую мы с отцом сожгли.
Двалия согнулась в низком поклоне и не поднимала головы, пока одна из женщин на возвышении не заговорила. Голос выдавал ее возраст. В нем слышалось отвращение.
– Выпрямись, лингстра Двалия. Твой поклон выглядит скорее оскорблением, чем проявлением почтения. Ты вернулась спустя столько месяцев, и все это время от тебя не было никаких известий. Воистину удачно, что ты предстала перед нами здесь, в Палате Правосудия. Где свита, которую мы тебе дали? Где небелы и их кони? Подними голову и отвечай!
Волосы падали мне на лоб и лезли в глаза. Я пыталась смотреть сквозь них, пока Двалия говорила:
– О почтенные, позволите ли вы поведать вам все с самого начала? Ибо я прошла долгий и трудный путь. На пути этом меня ждали потери, горькие потери, но сии жизни были не потрачены напрасно, а принесены в жертву, чтобы заполучить именно то, что вы просили. Я привела к вам Нежданного Сына!
С этими словами она схватила меня сзади за воротник и дернула вверх, словно взяла щенка за шкирку. Я уставилась на Четырех. Выражения их лиц поразили меня. Красная выглядела заинтригованной, старуха злилась. Старик с покрытым белилами лицом, похоже, растерялся. Толстяк в желтом подался вперед и пялился на меня, словно на какое-то изысканное лакомство. Этот человек меня пугал.
– О… а это обязательно? – проговорила старуха так, словно Двалия поковырялась в носу и предлагала им осмотреть найденное там. Недоверие и презрение так и сочились из нее. Она покачала головой и, повернувшись к набеленному, сказала: – Я ведь говорила, что опасно отпускать ее со всеми небелами в мир. Она потеряла их всех, а взамен приволокла нам этого оборвыша, словно великое сокровище. Жалкая попытка оправдать неудачу!
– Дай ей сказать, Капра, – сказала красавица.
Голос ее звенел от гнева, но я не могла понять, на кого она злится: на Двалию или на свою соседку.
Старуха обвела взглядом людей в зале. Они жадно тянули шею, любуясь низвержением Двалии. Капра подняла худую руку. Жемчужные браслеты на ней зашелестели, когда взмахом руки она указала на зрителей:
– Вы все – уходите. Ступайте вон.
Пока я продолжала вырываться из хватки Двалии, зеваки потянулись на выход. Потом хлопнула дверь. Капра хмуро глянула на кого-то:
– Привратник, ты тоже ступай. Ты нам не нужен.
Дверь открылась и закрылась снова, на сей раз тише. Я вывернула голову и убедилась, что все ушли. Остались только мы, Четверо и их здоровенные стражники.
Взгляд старухи снова уперся в Двалию.
– Продолжай.
Двалия выпустила мой воротник, и я с облегчением рухнула обратно на пол. Она набрала побольше воздуха и начала:
– Как пожелаете, мои повелители и повелительницы. Три года назад вы дали мне спутников, лошадей и средства, чтобы я могла отправиться для вас на поиски Нежданного Сына. Некоторые утверждали, что это пророчество уже сбылось, что мы уже пережили вмешательство Нежданного Сына в течение времени и лучшее, что мы можем теперь, – это работать с оставшимися нитями. Однако в свете того, что многим стали являться сны о новом Белом, рожденном где-то в глуши, и странные сны о Нежданном Сыне, некоторые из вас посчитали, что я смогу обнаружить его и…
Человек с властным лицом перебил ее:
– К чему ты рассказываешь нам то, что мы и так знаем? Разве мы все не присутствовали при этом решении? Ты что, считаешь нас слабоумными или обеспамятевшими на старости лет?
Женщина, которую звали Капра, злобно нахмурилась:
– Должно быть, она считает нас глупцами, если думает, что я не помню, чего я в первую очередь от нее хотела: поймать этого предателя по имени Любимый! Только ради этого я согласилась отпустить ее. Чтобы привела назад пленника, которому ты помог сбежать!
– Что вы, я вовсе не считаю вас глупыми! Вовсе нет! Но я хотела… Позвольте мне рассказать вам все с начала до конца, и тогда, я верю, вы поймете, что я права. – Чувствовалось, что Двалия мучительно старается собраться с мыслями и говорить гладко. – Как вы помните, изыскания убедили меня в том, что человек, прежде служивший герцогу Калсиды, должен послужить важным звеном в цепи событий, которую я хотела запустить. И вот, пока часть моих небелов задерживала продвижение Любимого, одновременно помогая ему вести нас к цели, я направилась в Калсиду. Я долго изучала пророческие сны и была уверена, что верно истолковала их. Мне требовалось заручиться помощью человека по имени Эллик. Только при поддержке Эллика и верных ему людей я могла надеяться последовать за Любимым к тому, что нам было нужно. Я разыскала Эллика. Я показала ему, на что способен мой помощник Виндлайер, и…
– Хватит попусту тратить наше время! – гаркнула Капра. – Отвечай, что случилось с небелами, доверенными тебе? С самыми лучшими, самыми многообещающими нашими выводками! Где они? И где прекрасные белые кони из конюшен Колтри, на которых вы отправились в путь?
Правда ли молчание затянулось, или мне так только от страха казалось?
– Мертвы. Все мертвы, – безжизненным голосом ответила Двалия.
Я открыла было рот, чтобы поймать ее на лжи. Алария не погибла, ее продали в рабство. И почем знать, что случилось с остальными? Например, с девушкой, оставшейся по ту сторону камня вместе с Шун?
– Мертвы? – Голос женщины в красном дрогнул от ужаса, рот приоткрылся.
– Ты уверена, что они все мертвы?
Желтый наклонился вперед, упершись ладонями в круглые розовые колени.
– Ты сожгла тела? Скажи мне, что ты не бросила их трупы там, где они могут попасть в руки кого-нибудь не в меру любопытного! – Зеленого явно пугала такая возможность.
Капра хлопнула в ладоши, и хлопок прозвучал невыносимо резко.
– Отчет. Дай нам отчет по каждому и каждой. Как они умерли и что произошло с телом. Рассказывай.
Еще один омут безмолвия.
Двалия заговорила тише, чем прежде. Странное спокойствие теперь слышалось в ее голосе.
– Мы проникли в Шесть Герцогств никем не замеченными. Пользуясь предвидением и помощью Виндлайера, мы невидимыми пересекли страну и нашли этого отрока. Памятуя о втором своем задании, я также шла по следу Любимого. Это он и вел нас к нашей цели – Нежданному Сыну. И мы смогли схватить… его. Мы… то есть Виндлайер стер нас из их мыслей. Мы покинули это место, зная, что никто из его обитателей даже не вспомнит о существовании этого ребенка. Все шло хорошо. Мы уже почти добрались до пристани, чтобы подняться на корабль и плыть сюда. И тут… на нас напали. Нас разметало. Некоторых из спутников сразили у меня на глазах. Другие обратились в бегство. Нескольких мне удалось собрать. Я рискнула воспользоваться магией, которой не доверяю и которую не понимаю. Мы…
– Сразили? Обратили в бегство? Откуда же тебе знать, что они мертвы? Как ты можешь быть уверена, что их не схватили и что наши тайны до сих пор никому не известны? Просто уму непостижимо! – Капра вдруг обратила свой гнев на соратников: – Видите, что вы наделали? Теперь-то вы понимаете? Вы послали с ней наших отборных небелов, тех, в ком было больше всего Белой крови, тех, кто подавал самые большие надежды как производитель и сновидец! Нет бы послать обычных солдат, но они же недостаточно хороши для такого дела! Нет, вы отправили с ней лучших, кто у нас был. И мы их потеряли. Мертвы, разбежались кто куда… Может быть, попали в рабство? Может, стали нищими и торгуют снами за еду? А если кто-то сможет использовать их против нас? – И она снова обрушилась на Двалию: – Говоришь, ты шла по следу Любимого? Шла по следу? Он был слепой и хромой, а ты только и могла, что идти по его следу? Что с ним стало? Где он?
– Если вы позволите мне продолжить мой рассказ… – начала Двалия.
Ее голос дрожал, но от чего? От слез, от страха, от гнева?
Во время этой перепалки человек в зеленых одеждах и с набеленным лицом медленно качал головой. Теперь он заговорил:
– Важнейший вопрос Капра задала последним. Где Любимый? Ты обещала вернуть его нам. Только с этим условием мы позволили тебе отпустить его и использовать. Ты говоришь, это было второе  твое задание! Я бы сказал, это было главное! Ты обещала нам привести его обратно живым или представить доказательства его смерти. Хоть это-то ты принесла, я надеюсь?
Тишина повисла такая, что я расслышала, как Двалия облизнула губы. И вновь она заговорила, тщательно подбирая слова:
– Нет, у меня нет таких доказательств. Однако я уверена, что к настоящему времени он уже мертв. – Она вдруг слегка расправила плечи и посмотрела зеленому прямо в глаза. – Все произошло именно так, как я рассчитала, и произошло благодаря моим усилиям. – Ее голос окреп, и следующие ее слова заставили меня похолодеть. – Вы никогда не верили в меня! Вы насмехались надо мной и говорили, будто я замахнулась на большее, чем мне по силам. Но это я, без чьей-либо помощи, изучила его сны, это я сложила кусочки головоломки. Я знала, что смогу использовать Любимого, чтобы он привел меня к Нежданному Сыну. И он привел! Я в одиночку подстроила все так, чтобы это случилось!
В попытке соотнести ее слова с обрывками сведений, которые мне удалось собрать за время нашего путешествия, у меня голова пошла кругом. Слова Двалии наложились на те, которые я вычитала тайком в бумагах отца, когда копалась в его тайнах. Любимый.
Я закрыла глаза, не в силах видеть, как человек в желтом жадно облизывается, словно едва сдерживая страсть. Глаза красавицы горели злорадством. Даже зеленый в изумлении отвесил челюсть. Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как они наслаждаются болью моего отца.
И под закрытыми веками вспыхнула моя собственная боль.
Мой нищий с ярмарки. Человек, который коснулся меня и показал множество будущих, человек, которого отец ударил ножом, человек, которого он бросился спасать, хотя ради этого ему пришлось оставить меня, – это был Любимый. Это был Шут. Белый Пророк. Самый старый и верный друг отца. Все мои подозрения подтвердились. О, как бы мне хотелось ошибаться! Мне сделалось дурно. Меня тошнило при мысли о том, что я была частью этого предательства и это я заставила отца ударить друга ножом.
А еще у меня кружилась голова и дрожали колени при мысли о том, что все оказалось правдой. Они действительно умеют это, Двалия и ее Белые. Просеивают сны и поворачивают будущее так, как им хочется. Они смогли подстроить так, чтобы мой отец ударил ножом своего друга и бросил меня. Дав ему того, кто был ему намного нужнее меня. Может, его Шут, его Любимый, уже мертв. А может, они сейчас вместе? Может, поэтому он оттолкнул меня? Чтобы я не мешала ему радоваться жизни со старым другом? К горлу подкатила желчь. Не будь у меня в желудке пусто, меня бы вырвало прямо на этот чистенький белый пол.
– Доказательства, – тихо сказала Капра, потом сорвалась на крик: – ДОКАЗАТЕЛЬСТВА! Ты обещала нам, что принесешь доказательства. Ты обещала, что своими глазами увидишь его смерть или приведешь его обратно. А ведь я предупреждала, всех вас предупреждала, как опасен он был! И остается, насколько мы можем знать! – Она обратилась к остальным троим: – Вы все сговорились тогда против меня с этой глупой затеей!
– Держи себя в руках! – низким голосом сказала красавица.
– О, сама держи, Симфэ! – огрызнулась старуха. Минуту они таращились друг на дружку, словно полаявшиеся кухарки. – Эта катастрофа – твоих рук дело. Это вы с Феллоуди заварили всю кашу и скормили ее Колтри, а он по наивности вам поверил и встал на вашу сторону. Я испытывала способности Любимого, когда его только доставили к нам. Я знала, что он может, и я предупреждала, всех вас предупреждала! Я держала его при себе, наблюдала за ним, пыталась переделать. А когда поняла, что его не переделаешь, я вас всех предупредила. Надо было покончить с ним тогда, когда он отказался перестать задавать вопросы.
Но нет, вам хотелось получить от него приплод. А Феллоуди хотелось от него кое-чего еще, он так и таскался за ним, будто влюбленный деревенщина. И вы не стали меня слушать! Хотя я лично возилась с ним и знала, как сильно его намерение стать Белым Пророком и изменить мир! Разве мало было того, что он сбежал из-под нашего присмотра в первый раз? Что разнес вдребезги все, что мы так тщательно выстраивали на протяжении половины столетия! Уничтожил нашу Бледную Госпожу, нашу прекрасную Илистору, и Кебала Робреда и снова выпустил в мир проклятых драконов! Как можно было забыть все это? Но вы забыли! Вы не стали принимать во внимание все, что Любимый испортил и разрушил, когда сбежал от нас в первый раз!
Слегка повернув голову, я увидела, что Виндлайер стоит на коленях, прижав подбородок к груди и стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Двалия рядом с ним была как кошка под градом камней: глаза сощурены, челюсть отвисла, будто в нижнюю губу ей вонзился рыболовный крючок. Трое на возвышении выслушивали упреки Капры с разной степенью неудовольствия. Им явно это было уже не впервой, однако перебивать они не решались.
– Он был у нас в руках. – Голос старухи сорвался на визг: – Любимый! Ну и имечко для такого изменника! Можно было просто держать его здесь. Он вернулся к нам по собственной воле. Можно было держать его в одиночестве или даже окружив заботой. Можно было заставить его поверить, что мы простили его, что мы поняли, как необходимо было сделать то, что он сделал. Даже после того, как выяснилось, что он сбивает с пути небелов и подбивает их покинуть Клеррес, вы отказывались видеть, как он опасен. Я говорила: убейте его. Но нет. Двалия из своей вечной зависти настаивала, что у него есть тайна. Но никакие пытки не помогли узнать эту тайну, и все, что тебе удалось выбить из него, – это имя его любовника! А вы все равно отказывались меня слушать! Вы трое думали, что вы умнее меня. Пусть поверит, будто он сбежал, говорили вы. Он слишком слаб и далеко не уйдет, говорили вы, его можно будет снова схватить, когда мы пожелаем. Нет, отвечала я. Я прямо запрещала это. Но вас было трое, а я одна. Вы решили, что я старая дура. Вы выпустили его обратно в мир и скрывали это от меня много месяцев! А когда я все узнала? Вы снова солгали мне!
Чем больше она говорила, тем больше заводилась, опьяненная собственным гневом и правотой.
– Ты, Двалия, клялась, что последуешь за Любимым и он приведет тебя к своей тайне. И что же? В последний миг он сбежал-таки от тебя? Или ты сама дала ему сбежать, а? – Она наставила на Двалию трясущийся костлявый палец. – Забудем пока о небелах, которых ты привела на смерть. Забудем о бесценных белых лошадях и даже об эликсирах, которые ты растратила на свои опыты. Где Любимый?
Двалия подняла голову. Она сдерживала свою ярость, однако не скрывала ее, когда говорила:
– Мертв. Я уверена в этом. Мертв, как ты и хотела. И он умер так, как я желала ему умереть, – от руки своего любовника! Снова и снова вонзал Фитц Чивэл свой нож в живот Любимому, потому что не узнал его после всего того, что я с ним сделала! Даже здоровый человек не выжил бы после такого. А Любимый был отравлен, ослеплен и искалечен уже тогда, когда Фитц Чивэл набросился на него. Я об этом позаботилась. – Двалия выпрямилась. – Поэтому я не сомневаюсь, что он мертв. И, позволив Изменяющему забрать умирающего Любимого, я добилась того, чтобы они оба оставили беззащитной мою цель. Того, кого они так берегли, того, кого, как им казалось, они надежно спрятали. – Тут она снова схватила меня за шиворот и рывком подняла на ноги. – Говорю вам, вот та, о ком говорили все пророчества. И! – выкрикнула она, заметив, что Капра разлепила бледные губы, собираясь заговорить. – И я верю, что этот ребенок – не только Нежданный Сын, но и потомок Любимого! Приплод, который вы, Симфэ, Феллоуди и Колтри, так хотели получить! Я привела ее вам! Я, Двалия! – Она обвела их взглядом и тихо, угрожающе добавила: – Помните, как вы не позволили мне отправиться вместе с Илисторой? Когда вы послали ее в мир одну, не позаботившись, чтобы было кому прикрыть ей спину? И точно так же как я теперь смогла достигнуть цели, так и будь я с ней, она бы осталась жива!
Двалия держала меня за шкирку перед ними, будто пойманного кролика. Разодетый в желтое толстяк посмотрел на меня и сказал с благоговейным трепетом:
– Она и правда похожа на Любимого формой подбородка и расположением ушей. Вполне может быть, что она от него.
– ОНА! – заорала на него Капра. – Ты знаешь, что это значит, Феллоуди? Ты слышал вообще это слово? Сколько раз я гадала, известна ли тебе разница между мальчиками и девочками, или тебе просто все равно! Это не Нежданный Сын. В лучшем случае она – дочь, которую жалкий предатель прижил на стороне. Даже если она и правда от Любимого, кто знает, чья еще кровь в ней смешалась? Она дворняжка. Дворняжка с испорченной родословной. И она не принесет нам ничего, кроме несчастий. – Капра покачала головой, и ее длинные серебристые волосы мягко всколыхнулись. – Двалия, тебя не было три года. И все эти годы сны небелов накапливались и множились. Ты говорила о том, как влияла на события, чтобы найти этого ребенка. Но я знаю: ты повлияла на них куда больше, чем способна осознать. Нас затопили кошмарные сны о гневе Нежданного Сына. Ужасные видения того, как Пророк-с-двумя-жизнями вершит свою месть, заставляют детей просыпаться в слезах. Сны о Разрушителе! О да, ты выстраивала цепочки событий, но твоя маленькая месть завела нас на тонкий лед. «Слепой, он видит путь, и волк следует за ним по пятам!» Пророчество о Нежданном Сыне уже давно сбылось, к нашему несчастью. Все свершилось, и мы искали в новых снах новый путь. Но ты – ты «разбудила спящего волка и разгневала его внутренних драконов»! Ты, с твоим тщеславием и твоей злобой, твоей жаждой мести во имя себя одной, – ты направила нас на темный путь!
Двалия была сильнее, чем казалась. Я уже знала это, но тут она подняла меня над полом и понесла, как я ни выворачивалась и ни брыкалась, к возвышению.
Она швырнула меня в Капру.
Я ударилась о помост под ногами женщины в голубом и грузно упала на пол, обхватив ушибленные ребра. Воздуха в груди совсем не осталась, я не могла даже пискнуть, не то что закричать от боли.
– Ты старая дура! – Двалия не выкрикнула это, а проговорила холодно и мрачно. Стражники схватили ее и потащили прочь от возвышения, но и тогда она продолжала говорить спокойно, будто они ее и пальцем не тронули: – Ты отказывалась читать, что мне удалось узнать, изучив множество снов. Ты не прислушалась ко мне, когда я пыталась предупредить, что за тварь вы впустили в наш дом. Я говорила, что он освободит драконов. Ты сказала – он не сможет. Я умоляла отпустить меня с Илисторой, чтобы я могла защищать ее. Вы все сказали: нет. Кебал Робред справится, сказали вы. Но он не справился, и она умерла. Она умерла ужасной смертью, умерла одинокой, замерзшей калекой, а драконы, которых вы так боитесь, оказались на свободе.
Двалия не пыталась вырваться. Стражники держали ее за локти, но, похоже, чувствовали себя глупо. Виндлайер раскачивался вперед-назад на коленях, громко шмыгая носом. Я лежала там, где упала, пытаясь вздохнуть, глядя на нее.
– Любимый мертв, – продолжала она. – Я знаю это, я чувствую. Я убила его самой страшной для него смертью, и я украла клинок, который он со своим Изменяющим точил на нас. Я привела вам Нежданного Сына из пророчеств, а вы только и способны, что смотреть с высоты своих тронов и отказываться принимать из моих рук знание. Я не удивлена, что Капра не желает слушать о моих открытиях. Она всегда меня ненавидела. Феллоуди способен думать только о том, как бы потешить свою похоть, а Колтри боится, что, если скажет хоть слово правды, вы тут же напуститесь на него за то, каким обманщиком он всегда был. Но ты, Симфэ? Я была о тебе лучшего мнения. Я думала, ты умнее. Я считала, что однажды ты свергнешь остальных троих и станешь править Клерресом так, как им и следует править. Но нет. Все нити времен в ваших руках, но вы позволите им распуститься еще до того, как закончится наш век. Я принесла вам то, что способно отыграться за все ваши глупые ошибки, связанные с Любимым, а вы сидите, как жабы на камне, и палец о палец не ударите.
– Как смеешь ты нападать на меня? Как смеешь говорить с нами в таком тоне? Стражник! Десять плетей, – голосом холодным как лед приказала Капра одному из стражников.
Тот выпустил Двалию, предоставив напарнику самому держать ее, церемонно поклонился Четырем и быстро вышел из зала. Второй схватил ее за запястья. Двалия по-прежнему не сопротивлялась.
– Двадцать, – возразил Колтри. – Отличные были лошади. И больше я их уже не увижу.
В его словах не было ни тени сожаления или сочувствия. Он говорил так, будто просил стакан воды.
– Двадцать?! – взъярилась Капра. – Да как ты можешь делать вид, будто пострадал больше, чем я? Как ты смеешь!
– Ладно, десять. Десять! Но лошади были славные, – уступил Колтри и, вытащив из рукава зеленый носовой платок, высморкался в него. – Невосполнимая утрата, – пробормотал он, и Капра снова ожгла его взглядом.
– Так грубо. Так… приземленно. Десять. И давайте скорее покончим с этим. – И Феллоуди закрыл глаза, словно не в силах был даже смотреть на происходящее.
Красавица Симфэ заговорила последней:
– Двалия, ты зашла слишком далеко. Слишком часто я позволяла тебе выражаться со всей прямотой, но твои оскорбления несправедливы. Я не могу избавить тебя от наказания. Пять плетей, – предложила она. В голосе ее слышалось сожаление, но лишь легкое.
Капра в ярости повернулась к ней:
– Пять?! ПЯТЬ?! Ты тоже хочешь оскорбить меня? И Колтри, который лишился целого поколения превосходных лошадей? Она даже не сказала, что убила Любимого, только что уверена, будто он мертв! Она ослушалась нас, пошла наперекор и…
– Хорошо, десять, – согласилась Симфэ. – Пусть будет десять, и давайте на этом закончим. День и так выдался долгий.
Капра качала головой:
– Закончим и покинем эту палату. Однако сегодня вечером я жду вас всех в своих покоях в башне.
Послышались шаги стражника: он печатал шаг, звон цепи музыкой сопровождал его продвижение. Я с трудом села, прислонившись спиной к возвышению. Голова кружилась, меня мутило. Стала тупо смотреть, как стражник открывает в гладком полу невидимый прежде люк и крепит цепь к кольцу, обнаружившемуся под ним.
Двалия заговорила все так же сдержанно:
– Нет. Это нечестно. Это несправедливо. Нет.
Стражник, который тащил ее к кольцу, не обратил никакого внимания ни на ее слова, ни на ее попытки вонзить ногти ему в руку и вырваться. Она упиралась ногами в гладкий пол, но стражник продолжал тащить ее, нисколько не напрягаясь. Когда стражник поравнялся с напарником, тот схватил ее за волосы и защелкнул на шее железный обруч. Как она ни отбивалась, он запер замок на ошейнике – и вот уже Двалия, которая так долго изводила меня, сидит на цепи, как собака. Крепкие звенья приковали ее к кольцу в полу.
Цепь была короткая. Двалия не могла даже встать в полный рост. Она постояла, согнувшись, злобно глядя на Четырех, потом села на корточки, скрестила руки на груди и уткнулась в них лицом изо всех сил.
Виндлайер часто, с присвистом дышал, но не двигался с места, так и стоял на коленях. «Да им же обоим это не впервой», – вдруг поняла я, когда стражник отступил на шаг и передал напарнику одну из двух палок, которые принес. Нет, не палок. С тяжелых оплетенных рукоятей упали короткие кожаные хвосты. Плети. Стражники со знанием дела встряхнули их и пристроились по бокам от Двалии.
– Глупцы! – в последней отчаянной попытке зло выкрикнула она, но голос ее звенел от страха, потому что один из стражников со свистом взмахнул плетью на пробу.
И началось.
Ей досталось не десять ударов. А сорок. По десять от каждого из Четырех. Стражники били по очереди, плети поднимались и опускались мерно, как молот в кузнице. Двалия не могла сбежать. Что самое страшное, она могла успеть подставить под удар ту или другую часть тела, но стражники слишком хорошо знали свое дело или просто были слишком жестоки. Плеть всегда рассекала нетронутую кожу или ложилась поперек кровавого следа, оставленного другим стражником.
Ее платье расползалось с каждым ударом. Сначала Двалия сидела, съежившись, на одном месте. Тонкая ткань платья, купленного капитаном для своей возлюбленной, постепенно рвалась и наконец разошлась совсем. Двалия начала коротко и пронзительно вскрикивать и передвигаться бочком, как жук, вокруг кольца. Стражникам было все равно. Она не могла от них спрятаться. Рассеченная плоть кровоточила, красные капли пятнали белый пол и голые руки палачей. Когда они заканчивали, плети опускались уже на голое мясо и оставляли за собой в воздухе дуги кровавых брызг. Я и не думала, что сорок – это так много.
Я зажала уши ладонями. Зажмурила глаза. Но каким-то образом все равно продолжала слышать звуки, которые издавала Двалия. Она не вопила от боли, не ругалась, даже не молила о пощаде. Она издавала жуткие звуки. Мои глаза раз за разом открывались как я их ни зажмуривала. Вот она – та, кто сломал мне жизнь, та, кого я ненавидела больше всех на свете, вот она, и плети рвут, хлещут и свежуют ее. С ней делают именно то, о чем я так для нее мечтала, и это, оказывается, отвратительно, страшно и невыносимо. Я была маленьким зверьком, попавший в силки. Я задыхалась, скулила и плакала, но никто не обращал на меня внимания. Я описалась, намочив штаны и напустив лужу себе под ноги. В тот день мне стало понятно, что, если бы я могла спасти Двалию от этого наказания, я бы это сделала. Пусть я ненавидела ее так сильно, что готова была убить, вряд ли я когда-нибудь смогу возненавидеть кого-то настолько, чтобы пытать его.
Двалия изо всех сил защищала глаза, но расплачиваться за это ей приходилось руками. Плети норовили ободрать ей плечо и мазнуть алым кончиком по щеке. Она прятала лицо в ладонях, но тыльные стороны ладоней ей прикрыть было нечем. В самом начале она сидела на корточках, скрестив руки на груди, но к концу истязания лежала на полу, подтянув колени к животу и пряча лицо в сгибе окровавленной руки.
Ее избивали быстро и ловко, но в эти бесконечные застывшие мгновения я чувствовала потоки времени – как они несутся, волоча все за собой, сметая все на своем пути. Каждый удар ложился туда, куда было предопределено. Каждый раз, когда ее истерзанная плоть содрогалась, место нового удара менялось. Но то, как оно менялось, тоже можно было рассчитать. Хотя меня так и выворачивало от происходящего, какая-то часть меня хладнокровно оценивала каждый удар и то, как она вела себя после. Если она сдвинется вот так – видела я, – стражник перенаправит руку эдак и удар придется вот туда, а кровь полетит в точности вот так. Все предопределено. Ничто не случайно.
И я с ужасом осознала, как все, что мы делали, вело нас туда, где мы очутились, к тому, что происходит теперь. Еще утром у нас была тысяча возможностей, тысяча путей, которые мы могли бы выбрать, чтобы избежать такого кровавого финала. Двалия могла остаться леди Обрицией, отправиться в гостиницу и дождаться своего капитана. Она могла отправить Симфэ послание с голубиной почтой и договориться встретиться с ней тайно. Могла прыгнуть за борт и утопиться. Или остаться на корабле. Так много путей позволили бы ей избежать катастрофы. Почему же она не увидела их и не догадалась, что произойдет?
Как я не предвидела, что она притащит меня сюда?
Я слишком плохо знала этих людей, чтобы предугадать, что теперь будет со мной.
– Тридцать восемь.
– Тридцать девять.
Стражники отсчитывали удары вслух, по очереди. Тут они хором выкрикнули:
– Сорок! – И две плети опустились одновременно.
Медленно-медленно они подобрали хвосты плетей и намотали их на кожаные рукояти. Их пальцы были красны, каменные лица и сильные руки испятнаны кровью. Двалия лежала не шевелясь и часто дышала. Кричать она давно перестала. Какой смысл, если это не помогает? Сколько ночей я шепотом молила отца, чтобы он отыскал меня, но мне это не помогло. Осознание того, насколько все тщетно и напрасно, накрыло меня волной и схлынуло, оставив в душе пустоту и холод. И свободу действовать.
Капра кашлянула, прочищая горло. Если она и почувствовала что-то, глядя на тот ужас, которому по ее милости подверглась Двалия, по ее голосу догадаться об этом было невозможно.
– Уведите ее. Заприте на нижних уровнях. Виндлайер, ты отправляйся в свою комнату. Завтра приступишь к своим обычным обязанностям.
Она еще не договорила, а Виндлайер уже вскочил на ноги и поспешил к двери. По пути он оглянулся на Двалию, рот его изогнулся книзу. Потом Виндлайер бочком просочился в дверь и был таков. Стражникам пришлось трудиться вдвоем, чтобы поднять Двалию: один открепил цепь от ее шеи, другой вытащил ее из кольца в полу и закрыл крышку люка. Потом они подхватили Двалию под руки и подняли. Она не шла, а ковыляла, шаталась и волокла ноги. Больно было слышать, как она стонет и кряхтит. На одно жуткое мгновение она подняла голову и посмотрела на меня. Глаза ее вспыхнули ненавистью. Тыльные стороны ее ладоней были изодраны в мясо, когда она прикрывала ими лицо. Двалия подняла кровавый палец, наставила его на меня и пробормотала что-то.
– Что она сказала? – спросил Колтри.
Никто ему не ответил. Возможно, никто не смог разобрать ее слов.
Я смогла.
«Теперь твой черед».

Глава 24
Рука и нога

Крысиная голова на палке. Ничья рука не держит палку, но она подпрыгивает, грозясь сновидцу, и крысиная голова пищит: «Наживку положили, ловца словили». Крысиная пасть красная, зубы желтые. Глаза – черные и блестящие. Похоже, это одна из серых крыс, какие водятся в порту Клерреса. Вокруг шеи у нее черно-белый гофрированный воротник, а палка выкрашена в зеленый и желтый. 
Лингстра Окув. Сон Капры № 903 872

– Н-да, это было неприятно, – пробормотала Симфэ.
– Сами виноваты, – возразила Капра. – Это вы все устроили. Отпустили Любимого, лгали мне. Позволили этой унылой мерзавке вообразить, будто она обладает проницательностью Белых Пророков. Это вы подтолкнули ее устроить все это безобразие. Теперь, полагаю, приводить дела в порядок придется мне.
– О девочке позабочусь я, – объявила Симфэ.
Их голоса доносились до меня, словно жужжание мух, бьющихся о стекло. Двалию увели. Остались только пятна ее крови. Виндлайер ушел. Одна только я осталась там, куда они притащили меня. Я подняла глаза на красавицу Симфэ. Красивая – не значит добрая. Она не взглянула на меня.
– Нет, не ты, – отрезала Капра.
– Нам надлежит всем поработать с ней, чтобы оценить ее полезность, – предложил Феллоуди.
Капра глухо расхохоталась:
– Мы все знаем, в чем состоит ее полезность для тебя, Феллоуди. Нет.
Колтри произнес сипло:
– Покончим с этим созданием. Немедленно. Оно только посеет среди нас раздор, а нам и так хватает разногласий. Вспомните, как мы перессорились, когда вернулся Любимый. – И он нахмурился так сурово, что с его лица посыпались белила.
– «Не делай ничего необратимого, пока не поймешь, чего ты после этого сделать уже не сможешь»! Это же одна из старейших истин, идиот! Надо призвать сопоставителей, пусть поищут все возможные упоминания о ней. – Голос Симфэ звучал спокойно.
– На это уйдет много дней! – возразил Колтри.
– Ну, не тебе ведь придется трудиться, так какая тебе разница? – сказал Феллоуди. И вполголоса добавил: – Да что ты смыслишь в снах, сам-то ни одного не видел!
– Думаешь, я ничего не слышу? – разозлился Колтри.
Феллоуди отвечал с улыбкой:
– Вовсе нет. Ты просто не видишь будущего.
– Довольно! – крикнула Капра.
Она посмотрела на меня, и я отвела глаза. Мне было страшно встречаться с ней взглядом. В глубине ее глаз скрывалось торжество, словно она сумела утаить что-то от остальных троих, оставить себе какой-то секрет.
– Симфэ, я предлагаю поместить ее в тюрьму на крыше. И держать там в целости. Возможно, это всего лишь светловолосая прислуга, похищенная из дома Фитца Чивэла. Двалия не сказала ничего, что доказывало бы обратное. Будь эта девчонка и впрямь отпрыском Любимого, она видела бы сны, и Двалия смогла бы предъявить нам записи, свидетельствующие о ее ценности. Лично я подозреваю, что это всего лишь уловка: Двалия пыталась подсунуть нам этого ребенка, не желая признавать свой провал.
– Тогда почему бы не отдать ее мне? – спросила Симфэ. – Мне бы не помешала еще одна горничная.
Капра была непреклонна:
– Уловку можно использовать не раз, голубушка. Двалия утверждает, что Любимый мертв. Но она ни словом не обмолвилась о Фитце Чивэле, его Изменяющем. Если этот ребенок его или важен для него, мы можем вновь столкнуться с Нежданным Сыном. Настоящим. Тем, кто помог Любимому расстроить наши планы. Поэтому девчонку следует держать, пока мы не поймем, есть ли хоть крупица истины в россказнях Двалии. Пока не выбьем всю правду из нее и того чудовища, что она взрастила.
– Вряд ли это так уж необходимо. Почему бы тебе…
Капра перебила ее, повысив голос:
– Или мне придется убить их всех. Как я убила бы Любимого.
Пока они спорили, мое сердце билось так сильно, что мне казалось, все тело содрогается при каждом ударе.
Повисло молчание. Его нарушил Колтри:
– По какому праву ты навязываешь нам свою волю? Нас Четверо.
– По праву старшей. По праву опытной и мудрой. Вы за моей спиной сговорились отпустить Любимого, а теперь настала моя очередь решать, не спросив вашего мнения! – Она помолчала, самодовольно глядя на них. – Ну, давайте отводите глаза и делайте вид, будто можете меня обмануть! Что за позорище! Думаете, я не знаю, как вы перенаправили деньги и ресурсы на затею Двалии? Думаете, я не догадываюсь о письмах, которые она слала вам с голубиной почтой? – Она покачала головой, словно ужасаясь такой наивности, и улыбнулась жуткой улыбкой. – Вы забыли, кто видит сны лучше и глубже любого из вас или из выведенных в Клерресе Белых! Вы думали, что скрываете от меня свои тайны, – а я, чтобы отплатить вам той же монетой, не рассказывала о своих снах!
Позволив Двалии отправиться в ее бессмысленную погоню за местью, – продолжала она, – вы забыли о главной угрозе. И угроза эта – не ребенок, который может происходить от Белых, а может и не происходить, а проклятые драконы! Все, что мы пытались предотвратить, свершилось. Драконы снова вырвались в мир, и оставшиеся у нас небелы видят зловещие сны о волках и сыновьях драконов. Мы были так близки к тому, чтобы покончить с драконами навсегда! Но драконы ничего не прощают. И не забывают. А вы, похоже, забыли, что драконы никогда не прощают причиненного им зла! Оставьте уже свою мышиную возню и взгляните в будущее. Любимый вбил клин в фундамент наших знаний, но мы отстраиваем их заново, накапливая новые сны и пророчества. Мы можем снова встать у руля и направить мир туда, где нам будет лучше. Но если однажды мы посмотрим на небо и увидим над Клерресом крылья – всему конец.
Снова повисла тишина. Пока они молчали, я поднялась на ноги. Мне было стыдно в мокрых штанах. Они облепили мои ноги и неприятно холодили их. Я прижала свой узелок к груди и позволила глазам наполниться слезами. У меня было время сплести жалкую ложь, чтобы попытаться защитить себя. Оставалось надеяться, что они поверят.
– Я хочу домой. Пожалуйста! Я ничего не понимаю! Я просто хочу домой…
Их взгляды обратились на меня: все они выражали удивление и неодобрение, но в разной степени. Я притворилась, что у меня дрожат губы.
Красавица Симфэ строго сказала:
– Не смей говорить с нами, когда тебе не велят говорить. Ясно?
Я потупилась. Смогу ли я обратить это в свою пользу?
– Да, госпожа. Двалия не велела мне говорить ни с кем из вас. Я забыла.
Не поднимая головы, я пыталась наблюдать за ними сквозь упавшие на глаза волосы. Симфэ явно было не по себе. Я постаралась, чтобы мой голос звучал совсем по-детски:
– Двалия сказала, мы будем говорить только с Симфэ. Или с Феллоуди. Она научила меня, какие сны нужно рассказать. Хотите послушать?
Должно быть, Симфэ незаметно для меня подала знак. Стражник сбил меня с ног, и я упала, сильно ударившись локтем о пол. Боль отдалась в плечо и руку. Я прижала ее к себе и свернулась клубком на полу.
– В камеру ее, – ледяным тоном приказала Симфэ. – В подземелье. Уведите немедленно.
И снова меня схватили за шиворот и вздернули, как мешок. Я прижала к себе свой узелок, чтобы хоть так защититься от удара в живот. Мои ноги едва касались пола, когда стражники поволокли меня к высоким дверям.
Симфэ у меня за спиной провозгласила:
– Предлагаю встретиться позже сегодня вечером. Мы все обсудим, а потом пойдем и все вместе послушаем, что она скажет. А до тех пор никто не должен видеться с ней. Никто.
Старуха рассмеялась:
– О малышка Симфэ! Что, испугалась, как бы она не разболтала твои секреты? Неужели ты думаешь, что я не знаю…
Двери за нами закрылись, и продолжения я не услышала. Воротник душил меня. Я вцепилась в него обеими руками.
– Дай ей дышать, – сказал второй стражник тому, который тащил меня, и первый без предупреждения отпустил меня.
Я рухнула на пол и стала хватать ртом воздух. От них обоих пахло кровью Двалии. И чесноком. Одному из них давно пора было помыться.
– Вставай, – сказал стражник и пнул меня ногой, обутой в сандалию.
Я подчинилась, но медленно. В коридоре были другие люди, они смотрели на нас. Я опустила глаза. На полу остались полосы крови. Стражники уволокли Двалию в ту же сторону, куда вели меня. Теперь посадят в клетку рядом с ней? А может быть, в ту же самую? Я похолодела от ужаса.
– Иди, или мы тебя потащим, – сказал тот же стражник.
– Я пойду, – проговорила я, едва дыша.
Есть ли надежда вырваться и убежать? Но куда бежать?
Тут сзади нас окликнули:
– Эй, стража, стойте! – Это оказался Феллоуди. – Решено поместить ее в камеры наверху, под Замо́к Четырех. Отведите ее туда. Мы скоро придем.
– Как прикажете.
Тот стражник, что прежде тащил меня за ворот, подтолкнул меня. Мы шли мимо хорошо одетых людей, глазевших на нас. Мимо двери, за которой мне удалось мельком увидеть красивый бальный зал. Две девочки моего возраста, разодетые в кружева, были там в сопровождении пажей. Девочки с любопытством уставились на меня, и стражники поспешно повели меня дальше.
Первый лестничный пролет на нашем пути завивался широкой спиралью. Стражники не стали останавливаться на площадке и заставили меня подняться по второму пролету, хотя к концу его я уже задыхалась и меня тошнило. Оттуда мы попали в длинный коридор, отделанный коричневыми деревянными панелями. На равном расстоянии по стенам были закреплены полки, на каждой стоял пузатый светильник, похожий на чайник. Пол украшал ковер, окон в стенах не было, зато были двери. Мы шли сквозь вечный полумрак. Горящее масло пахло сосновым лесом.
Мы прошли мимо открытой двери, за которой я успела разглядеть стеллажи с ячейками, набитыми свитками. Они занимали все стены, от пола до потолка, и это напомнило мне пчелиные соты или осиное гнездо. За длинными столами сидели люди, а перед ними были разложены свитки (прижатые грузами, чтобы не сворачивались) и стопки бумаги, стояли чернильницы и стаканчики с перьями. Я хотела приглядеться получше, но стоило мне замедлить шаг – стражник ударил меня по затылку.
– Топай! – прикрикнул он, и я подчинилась.
Мы миновали еще одну комнату, заставленную длинными столами, только на полках там были не свитки, а книги. Писцы подняли голову от бумаг и уставились на нас. Окон не было, но свет как будто просачивался сквозь квадратные участки стен. В жизни не видела ничего подобного! Одни писцы были почти что мои ровесники, другие – старше моего отца. Все они носили ярко-зеленые балахоны, а кожа и волосы их не были светлые, как у Белых. «Должно быть, это Слуги Белых», – решила я. Никто из них не проронил ни слова, пока мы шли мимо, но я чувствовала на себе любопытные взгляды.
В конце коридора была дверь, а за ней – снова лестница, у́же и круче прежних. Я с трудом вскарабкалась по ней до самого верха и обернулась. Один стражник отвел глаза, второй вообще не встретился со мной взглядом: он стучал в дверь с маленьким зарешеченным окошком. Спустя какое-то время к двери изнутри подошла темноволосая женщина и уставилась на нас сквозь решетку:
– Что еще?
– Замо́к Четырех, – ответил стражник.
– Для кого?
Он показал вниз. Женщине пришлось встать на цыпочки, чтобы увидеть меня.
– О! Ну хорошо.
Она явно удивилась, однако отперла дверь, и мы вошли в очень маленькую комнату. Женщина, повернувшись к нам спиной, отперла вторую дверь, и мы вслед за ней вышли на открытую площадку, залитую солнцем. Я заморгала и прикрыла глаза сложенной лодочкой ладонью. Это не очень помогло: свет отражался от белой поверхности площадки и все равно бил в глаза. Я сощурилась. Площадка была просторная, окруженная высокими стенами. Я заметила стражника, расхаживавшего по верху стены, и поняла, что мы вышли на крышу цитадели. Тонкие, изящные башни, которые я видела издалека, высились по углам.
– Сюда, – сказала женщина.
Я пошла за ней, стражники шли следом. Я по-прежнему заслоняла глаза ладонью, щурясь сквозь пальцы. Наверное, со стороны это выглядело смешно: такой могучий караул для такой маленькой меня. Мы пересекли открытую площадку и вступили в узкий коридор между двумя рядами каморок, забранных спереди решетками вместо стен и запертых на засовы. Часть из них были заняты, но большинство пустовало. Женщина остановилась, и я тоже.
Она посмотрела на меня сверху вниз:
– Теперь придется подождать Четырех – только у них есть ключи от последних четырех камер. Дай мне этот твой мешок.
Я неохотно протянула ей узелок. Она развязала его и заглянула внутрь.
– Это просто одежда… – сказала я.
Женщина, ничего не ответив, порылась в моих потрепанных одежках и вернула их мне.
Там, откуда мы пришли, хлопнула дверь, и послышались спорящие голоса. Я обернулась и прищурилась. Это были Четверо. Как только они поняли, что мы уже здесь, то сразу умолкли. Каждого из них сопровождал стражник. Вся компания быстрым шагом подошла к нам. Симфэ вытащила из складок юбки изящный ключик на украшенной драгоценными камнями цепочке и передала его своему стражнику. Тот вставил его в длинный засов и с громким щелчком повернул. Симфэ отошла, и Колтри вручил другому стражнику свой ключ, с белой костяной головкой. Еще щелчок. Когда все четыре ключа вставили и повернули, женщина, которая вывела нас на крышу, отодвинула засов, открыла дверь и жестом велела мне войти.
Переступая порог своей тюрьмы, я услышала мягкий голос из соседней темницы:
– Что же ты, Симфэ? Не хочешь хотя бы поздороваться? Умылся бы ты, Колтри. Смотреть смешно. Феллоуди, неужели ты не нашел ребенка, чтобы взгромоздиться на него сегодня? О, и Капра нынче с вами. Вижу, ты смыла с рук кровь, прежде чем подняться сюда. Как любезно с твоей стороны.
Никто из них и бровью не повел. Сидя в своей камере, я не могла видеть обитателя соседней. Кто же это такой, что не боится насмехаться над Четырьмя? Тут тюремщица с грохотом задвинула за мной засов. Стражи Четырех шагнули вперед, чтобы забрать ключи и передать их хозяевам.
– Девочка, – резко сказала Капра, – назови свое имя и имя своего отца.
Я заранее продумала ответ на этот вопрос:
– Я Би Баджерлок из Ивового Леса. Мой отец – помещик Том Баджерлок. Он управляет землями лорда Фитца Чивэла, следит за его стадами овец и садами. Пожалуйста, отпустите меня домой!
В глазах Капры ничего не отразилось. Я не солгала ей, все правда.
Не попрощавшись и вообще не сказав больше ни слова, они пошли прочь. Из соседней камеры опять донесся мягкий голос:
– Одиннадцать взрослых, чтобы посадить под замок одну маленькую девочку. И что, они не напрасно боятся тебя?
Я не решилась ответить ему. «Может, они и делают вид, будто не слышат моего соседа, – подумала я, – зато могут вернуться и побить меня». Вцепившись в свой узелок, я оглядела камеру. Горшок в углу, низкий топчан с соломенным тюфяком и единственное одеяло из некрашеной шерсти. Задняя стена была словно из каменного кружева: сквозь отверстия в форме листьев, цветов и ракушек проходил воздух и свет. Я осторожно просунула руку в одно из них. Она прошла насквозь, до внешней поверхности стены, которая была толщиной с длину моего предплечья. «Наверное, в этой тюрьме зимой очень холодно», – подумала я. А может быть, в этих краях вовсе не бывает зимы? И, кроме того, я могу до нее и не дожить…
Клетушка была узкая, мне едва хватало места, чтобы стоять рядом с топчаном. Вместо передней стены и двери были решетки, так что я могла свободно любоваться пустой камерой напротив. Здесь не спрячешься ни чтобы воспользоваться горшком, ни чтобы сменить обмоченные штаны.
Я попыталась просунуть голову между прутьями, но она не пролезла. Насколько я могла видеть, по обе стороны проход между камерами был пуст. На какое-то время меня оставили в одиночестве. Я достала из узелка синие штаны, которые мне дала торговец Акриэль. Они были на мне в ту ночь, когда ее убили. Ее любимый оттенок синего. И пятна ее крови. Штаны прохудились на коленях и обтрепались по низу, зато они были сухие. Я торопливо переоделась и расстелила мокрые штаны на полу, чтобы сохли.
Присела на край топчана. Тюфяк оказался такой тонкий, что я сразу почувствовала доски, из которых было сколочено мое ложе. «Удобнее будет, – подумала я, – расстелить тюфяк на полу и спать там». Снова подошла к двери и выглянула наружу. Проход был по-прежнему пуст. Только тогда я решилась расстегнуть верхние пуговицы на рубашке. Сунув нос себе за пазуху, я вдохнула аромат жимолости, исходящий от моей изломанной, крошащейся свечи.
– Ты слишком, слишком юна, чтобы угодить в такую беду, – произнес мягкий голос.
Я замерла и притихла. Сердце бешено колотилось. Голос был глубокий, и, хотя мой сосед говорил на всеобщем языке, в его речи чувствовался чужеземный акцент.
– Скажи мне, малышка… что ты натворила? И что за вину приписали тебе Четверо, что решили, будто ты заслуживаешь тюрьмы?
Я ничего не ответила. Сжалась, стараясь стать как можно меньше, и боялась пошевелиться, чтобы треск соломы в тюфяке не выдал меня.
Сосед очень долго молчал. Потом сказал:
– Когда я был маленьким, здесь было очень красиво. Тогда тут не было никакой тюрьмы. Когда-то на этой крыше жили жены императора, но в мои времена на ней был чудесный сад. В кружевных беседках можно было укрыться от солнца. В кадках росли всевозможные цветы и целебные травы. Я любил приходить сюда по вечерам, когда воздух полнился ароматом жасмина, цветущего по ночам. А в жаркие ночи, когда с моря дул прохладный ветерок, я спал в этих комнатах.
Он говорил и говорил, больше ни о чем не спрашивая, а я молча слушала. Долгий летний день медленно-медленно угасал. Потом я услышала голос той женщины, что привела меня сюда. Никто ей не ответил. Я сидела не шевелясь.
Послышались ее шаги, и голос раздался уже ближе:
– Вот, бери.
На сей раз я разобрала, как кто-то пробормотал «спасибо». Тогда я решилась слезть с топчана и подойти к двери. Снова шаги, вот они стихли, женщина что-то сказала, и опять ее тихо поблагодарили. Напряженно прислушиваясь, я считала: она останавливалась еще дважды, прежде чем добралась до камеры, соседней с моей. Да, это была та самая женщина – наверное, надзирательница этой тюрьмы. Она поставила на пол миску и молча протолкнула ее под дверь моего соседа. Добравшись до меня, женщина нахмурилась и покачала головой:
– Ты такая кроха… Вот еда. Потом принесу тебе воды.
Она хотела сказать что-то еще, но поджала губы и двинулась дальше. На ее подносе оставалось всего две миски. Прежде чем дойти до конца прохода, она останавливалась еще дважды. Значит, нас здесь семеро, а камер, похоже, десятка два.
Я пододвинула миску к себе и присмотрелась к ее содержимому. Там лежали какие-то волокнистые овощи странного оранжевого цвета, а под ними – каша, тоже незнакомая мне. От еды сильно несло капустой, листья которой в нее тоже добавили. Сверху все это было посыпано какой-то мелко порезанной зеленью. В смесь была воткнута небольшая лопаточка. Я съела все, хотя зелень оказалась очень острой. И когда надзирательница вернулась, чтобы забрать тарелку и дать мне небольшой кувшинчик воды, пузатый и с узким горлом, я выпила большую ее часть. Но немного все-таки оставила, решив, что, если утром мне дадут еще воды, эту я использую для умывания.
Долгие вечерние сумерки сгущались в темную ночь. Стражница зажгла светильник – пузатый чайник с маленьким фитилем, торчавшим из носика. Пламя его было ярко-белое и пахло соснами. Ночной ветер нежно посвистывал за стеной, принося запах моря. Когда солнце окончательно село, до меня донеслись крики чаек. Я сидела на краю топчана и думала о том, как Четверо сейчас обсуждают, кто я такая. Что бы мне им сказать, чтобы они поверили? Им известно слишком многое. Капра знает, что мой отец – Нежданный Сын. Поэтому нельзя признаваться им, что я на самом деле его дочь. Я сказала им, что я всего лишь дочь слуги, украденная из разоренного дома, обычная девочка. Если они поверят в это, что со мной будет? Отпустят ли они меня? Или продадут в рабство? Или убьют, раз от меня никакого прока?
Если бы они знали, о чем мои сны, то точно убили бы меня.
Я очень скучала по Волку-Отцу, но не решалась опустить стены. Вдруг в Клерресе есть еще кто-то, владеющий магией Виндлайера?
Ночь становилась все темнее. Узники других темниц перешептывались, но я не могла разобрать слов. Интересно, кого еще здесь держат и за что? Я встала и встряхнула одеяло – ночь выдалась такой теплой, что можно было и не укрываться им. Сняв башмаки, аккуратно поставила их рядышком. Потом стащила тюфяк на пол, в узкую щель между стеной и топчаном, сложила его, чтобы было помягче, застелила одеялом, свернулась на нем и закрыла глаза.
Проснулась в слезах, с комом в горле. Папина рука гладила меня по голове, и я вцепилась в нее:
– Папа! Почему ты так долго? Я хочу домой!
Он не ответил, только провел пятерней по моим спутанным волосам. Потом глубокий, звучный голос заговорил:
– Ну так как, малышка? Что ты натворила?
Я затаила дыхание и резко села. Свет от светильника-чайника еле достигал меня. Но мне хватило его, чтобы испуганно отползти назад, увидев, что из соседней камеры сквозь решетки до меня дотянулась рука. Она была черная-пречерная; я и не знала, что кожа живого существа может быть настолько темной. И эта ладонь гладила меня по голове! Я постаралась дышать потише, но от ужаса едва не задыхалась.
Голос раздался снова:
– Почему ты боишься меня? Между нами стена. Я не могу сделать тебе ничего плохого. Поговори со мной, малышка. Я ведь сижу здесь уже очень, очень долго, и никто больше со мной не говорит. Мне интересно, что происходит в большом мире. Что привело тебя сюда?
Рука перевернулась ладонью вверх. Кожа на ладони была светлее. Ее хозяин, должно быть, лежал на полу своей камеры, прижавшись плечом к решетке, чтобы дотянуться до меня. Он больше не говорил ничего, но и ладонь не убрал. Она лежала на полу – словно зов, словно мольба.
– Кто ты? – спросила я. – И что ты сам сделал?
Вдруг там, за стеной, сидит убийца? Я вспомнила, какой доброй поначалу казалась Двалия. Больше меня так легко не обмануть.
– Мое имя Прилкоп. Я был Белым Пророком своего времени, но с тех пор минуло много-много лет. И много-много раз за свою жизнь я сбрасывал кожу.
Что-то в моей памяти отозвалось при звуке этого имени. Может, Двалия его упоминала? Или я что-то читала о нем в отцовских бумагах?
– Ты спрашиваешь, почему я здесь? – продолжал он. Голос его звучал очень тихо, и я придвинулась чуть ближе к решетке, чтобы слышать. – Потому что говорю правду. Потому что делал то, что должен был сделать ради блага этого мира. Подойди, дитя. Я не причиню тебе вреда, а тебе, мне кажется, нужен друг. Как тебя зовут, малышка?
Я не хотела отвечать ему. Поэтому спросила:
– А почему они не разговаривают с тобой?
– Они меня боятся. Точнее, боятся того, что могут услышать. Боятся, как бы не узнать что-то такое, отчего им станет плохо.
– Мне и так уже плохо дальше некуда.
Он истолковал мои слова не так, как я того хотела:
– Возможно, ты права. Вот и мне уже вряд ли станет хуже, чем есть. Ну так расскажи мне о себе, малышка.
Я помолчала, раздумывая. Никому нельзя доверять. Любые мои слова он может передать кому-то еще. Можно ли как-то обернуть это мне на пользу?
– Они вломились в мой дом солнечным зимним днем. Перед самым Зимним праздником. Чтобы увезти меня. Они думали, что я – Нежданный Сын. Но я – не он.
Я очень старалась быть осторожной, разговаривая с незнакомцем, но стоило мне открыть рот – слова так и посыпались из меня. Я говорила и говорила, сбивчиво, порой срываясь на писк, потому что перехватывало горло. И так и не взяла его за руку, но получилось так, что он взял обе мои ступни в свою широкую черную ладонь.
То и дело мне приходилось повторяться: расскажу часть истории, потом возвращаюсь назад, чтобы объяснить, кто такой Виндлайер и как я спрятала Персивиранса под плащом, хотя он, наверное, все равно умер, и как они увезли вместе со мной Шун, но она сбежала. Пока я говорила, меня начала бить дрожь, и мой слушатель молча, ласково сжал мои ступни. Снова и снова я повторяла, что меня похитили по ошибке.
И когда сбивчивый поток моих слов и слез иссяк, он сказал:
– Бедняжка. Конечно, ты не Нежданный Сын. Я точно знаю, я ведь встречался с ним. И с его пророком.
Я затаила дыхание. Вдруг это ловушка? Но дальше он сказал такое, что я испугалась еще больше.
– Я видел тебя во сне. Ты стала возможной, когда Любимого вернули из-за порога смерти вопреки многим и многим пророчествам. В тот день я почувствовал, как нечто вырвало с корнем все побеги будущего и заменило их новыми возможностями. Я пришел в ужас. Я верил, что хорошо послужил миру в качестве пророка-сновидца. Что мое время ушло и я могу вернуться домой. А потом я увидел сон о тебе. О, тогда я еще не знал, что это будешь ты. Но сон потряс меня до глубины души. И я испугался того, что будет, когда ты придешь.
Я постарался сделать так, чтобы это вряд ли случилось. Как только Любимый и его Изменяющий вернулись ко мне, я убедил их разлучиться. И думал, этого будет достаточно, чтобы направить мир на лучший путь. – Огромная рука мягко сжала одну мою стопу и отпустила. – Но когда я снова начал видеть сны о тебе, то понял, что уже слишком поздно. Ты уже была. И само твое существование создавало множество отклонений от истинного Пути.
– Ты видел меня во сне? – Я вытерла слезы подолом рубашки.
– Да.
– И что тебе снилось?
Его ладонь расслабленно лежала под моими ногами. Я не стала их убирать. Когда он наконец заговорил, слова лились медленно, как мед:
– Я видел много снов. Не все они были о тебе, некоторые представляли будущее, которое стало возможным с твоим появлением. Я видел волка, который срывал маску с кукольника. Я видел свиток, который зачеркивал сам себя. Я видел человека, который стряхнул с себя доски и превратился в двух драконов. Я видел…
– Про драконов мне тоже снилось! – выпалила я, не успев прикусить язык.
Повисло молчание. Только где-то в дальних темницах перешептывались узники.
– Это не удивляет меня. Хотя и пугает.
– Но почему ты думаешь, что эти сны – про меня?
Он негромко рассмеялся:
– Мне снился огненный вихрь, пришедший, чтобы изменить все. Я хотел взять его за руку. И знаешь, что случилось?
– Ты обжегся?
– Нет. Вихрь протянул мне вместо руки ногу. Маленькую босую ступню.
Я отдернула ноги, словно это я обожглась. Мой сосед снова рассмеялся – добродушно и очень тихо.
– Что сделано, то сделано, малышка. Теперь я знаю, кто ты. Я знал, что ты придешь. Правда, не ожидал, что ты окажешься ребенком. Ну так скажешь мне, как тебя зовут?
После долгих раздумий я сказала:
– Меня зовут Би.
Он ничего не ответил. Его рука оставалась все там же, на полу, ладонью вверх. Наверное, ему было очень неудобно лежать так в своей камере и тянуться вокруг разделяющей нас стены.
– Если ты видел меня во сне, можешь сказать, что со мной произойдет?
Его неподвижность была как завеса. В светильнике снаружи заканчивалось масло. Мне не нужно было смотреть туда, чтобы представить, как пламя танцует на кончике фитиля, высасывая остатки топлива.
Наконец глубокий низкий голос раздался снова:
– Би… ничего с тобой не происходит. Это ты происходишь со всем вокруг.
Он медленно убрал руку. И больше ничего не говорил в ту ночь.

Глава 25
Взятки

Наши агенты сообщают, что в городе Керл на полуострове Реден готовится к отплытию корабль с грузом превосходных нефрита и бирюзы, обработанных и необработанных. На другой корабль грузят древесину твердых пород, также высочайшего качества. 
За последние шесть месяцев трое наших небелов видели во сне сильнейший шторм. Двоим снилось, что корабли разбились о скалы, когда тучи расступились и проглянула луна в первой четверти. 
Хотя у нас нет уверенности, в каком месяце это может произойти, все три небела утверждают, что по их ощущениям это событие близко к будущим путям. 
Податель сего предполагает, что разумно было бы снарядить корабль и держать его наготове в порту Скален-коув, у Харк-Рокса. Если бы этот корабль отправился по следам сильного шторма, то его команда могла бы собрать богатую поживу. Было бы также хорошо, чтобы его команду составляли люди, способные разобраться с теми, кто может оспорить право собственности на столь ценные грузы. Даже если кораблю придется ждать в полной готовности шесть месяцев, прибыль все равно выйдет значительная. 
Сопоставитель седьмой ступени Йенс, отчет для Четырех

Как я умудрилась заснуть так крепко? Проснулась оттого, что какая-то женщина, просунув ногу между прутьями, тихонько толкала меня:
– Подвинься, пожалуйста, чтобы мне было куда поставить твою овсянку.
Ее голос прозвучал глухо и невыразительно. Солнце било в узорчатую стену, отпечатываясь на полу прихотливыми фигурками. Ракушки. Цветы.
Я села. Сначала ничего не понимала. Потом вспомнила. Двалию избили в кровь, меня посадили за решетку. А ночью… у меня появился друг? Я встала и прижалась к решетке, пытаясь заглянуть в соседнюю камеру, но смогла увидеть только коридор.
У женщины, которая меня разбудила, были каштановые волосы и карие глаза. На ней было светло-голубое платье без рукавов, перехваченное на талии поясом. Оно доходило ей до колен, а на ногах были простые кожаные сандалии. Она наклонилась, поставила поднос на пол, взяла с него миску овсянки и подсунула мне под дверь. Просто бежевая овсянка в белой миске. Ни сливок, ни меда, ни ягод. Ни Ивового Леса, ни шума с кухни, ни ожидания, когда спустится отец. Просто ничем не сдобренная овсянка и деревянная ложка. Я старалась быть благодарна и за это, пока ела. Каша оказалась совершенно безвкусная. Когда женщина вернулась, чтобы забрать миску, я спросила:
– Можно мне воды, чтобы умыться?
Она уставилась на меня озадаченно:
– Мне не говорили дать тебе воды.
– А вы не могли бы попросить разрешения дать мне немного?
У нее глаза на лоб полезли.
– Разумеется, нет!
Густой мрачный голос, знакомый мне по минувшей ночи, произнес:
– Она не может сделать ничего, о чем ей нарочно не сказали, что надо сделать.
– Неправда! – выпалила женщина и тут же испуганно зажала себе рот обеими руками.
Она наклонилась, торопливо поставила мою миску на поднос и поспешила прочь так быстро, что аж посуда зазвенела.
– Ты напугал ее, – сказала я.
– Она сама себя запугивает. Как и все они.
Тут меня отвлек звук открывающейся двери в конце прохода. Прижавшись щекой к прутьям, я смогла разглядеть, как в тюрьму по одному заходят Четверо. Сегодня они были одеты не так торжественно, но по-прежнему каждый в свои цвета. За ними шли личные стражники. Симфэ была в красном платье без рукавов, ниспадавшем свободными складками до самой земли, с алым поясом. Феллоуди – в длинной желтой рубахе и штанах до колен. Пудра Колтри отчасти осыпалась на его зеленый жилет, и казалось, что он попал под снег. А вот наряд Капры меня удивил. На ней было нечто вроде очень свободной длинной голубой рубахи с широкими струящимися рукавами. Если под этой рубахой на ней и были штаны, то слишком короткие: из-под подола торчали ляжки, крепкие, но бледные, как рыбье брюхо. Сандалии из коричневой кожи звонко хлопали по ее подошвам при каждом шаге. Я никогда еще не видела, чтобы люди так одевались, и уставилась на нее во все глаза, когда она остановилась у моей клетки.
– Отоприте! – велела Симфэ и протянула своему стражнику ключ странной формы на узорчатой цепочке.
Тот взял ключ, подошел к моей двери, вставил его в скважину в засове, запиравшем мою дверь, и повернул. Один за другим остальные трое тоже получили ключи и повернули их в замке. Все четыре ключа остались торчать в замке. Тогда Капра вышла вперед и отодвинула засов.
– Ты пойдешь со мной, – объявила она, когда я вышла из камеры.
Пока стражники вынимали ключи и вручали их владельцам, Капра обратилась к остальным троим:
– Я верну ее сюда в начале третьей стражи. Ждите меня здесь со своими ключниками. – Она опустила взгляд на меня. – Будешь меня слушаться или мне посадить тебя на цепь?
Ее ключник шагнул вперед и показал мне цепь с ошейником. Я посмотрела на него, потом снова на Капру и солгала:
– Я буду слушаться.
– Хорошо. Тогда идем.
Остальные посторонились и пропустили нас. Я шла следом за Капрой, а за мной – ее ключник. Мне очень хотелось заглянуть в соседнюю с моей камеру, но стражник не дал мне задержаться. Я успела только мельком увидеть черного человека, сидевшего на топчане, низко опустив голову.
Позади нас Симфэ громко сказала Колтри и Феллоуди:
– Я этого не одобряю. Да, девчонка может оказаться пустышкой. Возможно, в ней даже нет крови Белых. Я слышала, что в горах на севере встречаются люди, которых не отличишь от истинных Белых. Но что, если Двалия сказала правду и эта девочка каким-то образом и есть Нежданный Сын из снов? Почему мы позволяем Капре первой говорить с ней?
– Потому что вы все на это согласились! – резко бросила через плечо Капра. И сказала, обращаясь ко мне: – Поторапливайся.
Мы не то чтобы сбежали, но определенно постарались как можно скорее покинуть остальных. По пути я видела несколько узников в соседних клетках. Они спокойно сидели на топчанах и ничего не делали.
Словно прочитав мои мысли, Капра пояснила:
– Они не злые. Просто непослушные. Мы сажаем их сюда, чтобы они исправились. Они научатся приносить пользу и смогут снова вернуться к свои собратьям. Или… нет.
Она так и не сказала, что происходит с теми, кто отказывается приносить пользу.
Мы стали спускаться по той же самой лестнице, по которой я попала на крышу. Для седой старухи Капра двигалась удивительно быстро. Мы шли все вниз и вниз, пока не спустились до самого нижнего этажа. Там мы направились в коридор, и Капра, не сбавляя шага, повела меня туда, где я еще не была. По пути мы миновали несколько открытых дверей, за ними были просторные комнаты с окнами. Я успела разглядеть, что окна выходили в красивый сад. Наконец перед нами оказался зал, где стояли статуи и кушетки. Дверь в дальней стене вела в сад с бассейном. Мы быстро вышли туда, и у меня голова пошла кругом от упоительного аромата цветущих деревьев. Вдоль стены тянулась галерея, где можно было спрятаться от солнца. Там было много дверей, и Капра открыла одну из них. Оттуда вырвались клубы пара, пахнущего чем-то терпким.
– Иди и вымойся. Волосы, ноги – все. Одежда лежит там на лавке. Когда вытрешься, одевайся и выходи. Не возись слишком долго, но помойся как следует. От тебя воняет.
Свое распоряжение и мнение обо мне она высказала безразлично-холодным тоном. Я так обрадовалась, что можно будет окунуться в теплую воду, что без промедления подчинилась. Вошла и радостно закрыла за собой дверь. Свет падал сквозь окна под потолком. Моя надежда найти в купальне вторую дверь сразу растаяла. Там стояла лавочка с обещанной чистой одеждой и полотенцем, под ней лежали сандалии. Еще там был горшочек, наполненный чем-то густым и мягким, как холодец. Я сунула туда пальцы и потерла их друг о друга. Это оказалось мыло. С какой-то пряной травой для запаха. В низкой ванне из отшлифованного камня исходила паром вода. Больше ничего в комнате не было.
Я торопливо разделась, то и дело поглядывая на дверь. Свернула грязную одежду в узел, внутри его спрятала свою драгоценную свечу, осторожно положила на лавку и шагнула в ванну. Она оказалась куда глубже, чем я думала. Вода была ужасно горячая, еле можно терпеть, а когда я села, то погрузилась в нее до самого подбородка. Сначала только и могла, что просто сидеть. Потом откинулась назад, чтобы окунуться с головой, а когда вынырнула, то обнаружила, что с моих волос стекает коричневатая вода. Удивляться тут было нечему, но мне все равно сделалось неловко. Я зачерпнула пригоршней мыло, встала и принялась тереть им кожу. Немного поколебавшись, использовала его и для головы, а потом снова погрузилась в уже грязноватую воду, чтобы ополоснуться.
Я не раздевалась догола с тех пор, как мне давала вымыться торговец Акриэль. Синяки у меня на ногах еще не до конца зажили, только побледнели и сделались зеленоватыми и желтыми. Ногти на ногах потрескались, под них забилась грязь. Кожа на ладонях огрубела после всего, что я делала для Двалии. Теперь это были руки служанки, а не дочери благородного баккского семейства. На минуту мне стало стыдно: у девочек на кухне были такие же руки, потому что они постоянно занимались работой, которой от меня никто не требовал. Сколько раз я проклинала судьбу за то, что она отобрала у меня мой покой и уют, и только теперь задумалась: а каково было бы родиться служанкой или рабыней? Той, для кого издевательства вроде тех, что мне пришлось вытерпеть, были обычным делом?
В новом наряде я почувствовала себя почти что голой. Штаны были такие короткие, что выставляли напоказ колени, зато рукава такие длинные, что прикрывали кисти. То и другое было сшито из легкой светло-розовой ткани. За шиворотом новой рубахи я не смогла бы спрятать свечу. Над ремешками сандалий мне пришлось поломать голову, но в конце концов я смогла-таки застегнуть их. Под стопкой одежды обнаружилась расческа. После купания мои волосы свернулись тугими локонами, но я, как могла, постаралась привести их в порядок. Сложив полотенце, попыталась спустить грязную воду из ванны, но так и не поняла, как этот сделать. Мне стало стыдно при мысли, что кто-то увидит, какой грязной я была. Стиснув зубы, я сунула под мышку узел грязной одежды со спрятанной в нем свечкой и вышла из купальни.
Утреннее солнце припекало сильнее, чем в иной полдень в Бакке. Капра оглядела меня с головы до ног, задержавшись на синяках на икрах.
– Оставь эти лохмотья. Просто брось их тут. Слуги потом избавятся от них.
Я обмерла. Не сказав ни слова, достала из узелка половинки моей сломанной свечи и выпустила одежду из рук.
Капра сурово уставилась на меня:
– Что это там у тебя?
– Свечка, которую сделала моя мама.
– Брось ее.
– Нет.
Я подняла голову и встретилась с ней взглядом. У Капры были странные глаза. Сегодня они казались не голубыми, а скорее грязно-белыми. Смотреть в них было трудно, но я не отвела взгляда.
Она чуть наклонила голову и спросила:
– Сколько у тебя свечей?
Мне не хотелось говорить ей, но почему – я сама не знала.
– Была одна, но развалилась на две половинки.
– Одна свеча… – тихо проговорила Капра. – Интересно… Но всего одна, а не как в снах… – Она словно надеялась, что я что-то отвечу на это.
Я не позволила чувствам отразиться на моем лице. Но день вокруг внезапно словно заискрился. Я смотрела на Капру и видела, как от нее во все стороны расходятся яркие иглы лучей. Так много разных путей вели от нее. И не только из этого мгновения. Она была как тот нищий, оказавшийся Шутом. Любимый моего отца. Мне не хватало слов, чтобы описать, что я чувствовала, глядя на нее. «Как перекрестки, – думала я, – где можно свернуть в другую сторону». Я отвела глаза, гадая, сколько времени длилось этот озарение.
Наверное, нисколько, потому что она сказала:
– Ладно. Можешь взять ее с собой. Тебе же будет обузой.
Однако, судя по голосу, она решила добавить свечу к списку моих проступков. Ее стражник смотрел на меня так, будто я вела себя глупо и дерзко. Это был один из тех двоих, что хлестали плетьми Двалию. При этом воспоминании мне пришлось взять себя в руки, чтобы губы не дрожали.
– Иди за мной, – сказала Капра. – Ты останешься у нас, так что я тебе покажу, где что находится. Позже мы решим, чем ты будешь заниматься. Может быть, учиться. Может, изучать летописи. Может, просто прислуживать. – Она улыбнулась мне, растянув тонкие губы. – Может, плодиться. А может, мы продадим тебя в рабство. Есть много способов приносить пользу; возможно, тебе понравится.
Лично мне ни один из этих способов не нравился, но я промолчала. Я пошла за Капрой, ее стражник шагал рядом со мной. Ремешки сандалий врезались мне в ноги, но я стиснула зубы и продолжала идти. Она повела меня обратно в комнаты, и я обрадовалась, что мы ушли с солнцепека. Даже не замечала, как сильно щурилась от яркого света, отражавшегося от белых камней, пока мы не зашли внутрь.
Капра не спешила, но и не мешкала. На нижнем этаже мне показали комнату, где писцы в зеленых одеждах учили грамоте пятерых детей. Рядом с каждым учеником сидел наставник, направляя его перо. Дети были бледнокожие и на вид очень маленькие, не старше трех лет. Но если они такие же, как я, то на самом деле они старше.
Мы прошли по длинному, плавно изгибающемуся коридору и по широкой парадной лестнице поднялись на второй этаж.
– Здесь мы встречаем тех, кто приходит сюда в поисках мудрости, – сообщила Капра, открыв передо мной дверь в комнату, где стены были отделаны драгоценной древесиной, а пол устлан мягкими коврами.
В центре стоял роскошный стол и стулья с резными спинками, а на столе – графин с каким-то напитком и несколько стаканчиков.
В следующей комнате шестеро Белых сидели за столом. За спиной каждого в ожидании застыл Слуга.
– Прошлой ночью они видели сны, – тихо сказала Капра. – Теперь они запишут, что им снилось. Потом писари сделают по несколько копий каждого сна, и каждую копию определят в свою категорию, и положат к другим подобным снам. Возможно, им снились свечи. Или желудь в быстрой реке. Или сон, где человек хватает пчелу и его окружают сотни разъяренных пчел. – Она понизила голос: – А может быть, им снился Нежданный Сын. – Капра обернулась и посмотрела на меня с высоты своего роста. Губы ее растянулись в улыбке. – Или Разрушитель. За последний год сны о Разрушителе стали являться намного чаще, чем прежде. Значит, что-то произошло, что-то такое, чего мы не предвидели. Какое-то событие, сделавшее появление Разрушителя более возможным. – Она снова раздвинула уголки губ. – Тебе когда-нибудь снился Разрушитель?
Совсем ничего не ответить ей я побоялась.
– Мне часто снятся кошмары о том, как Двалия и ее небелы уничтожили мой дом. Вы про это?
– Нет, – ответила она, словно поставила еще одну отметку в списке моих грехов, и вывела меня из комнаты.
Пройдя по длинному коридору, мы поднялись на следующий этаж. Здесь стены были отделаны деревом более темного, насыщенного оттенка, а мощные деревянные балки под потолком расписаны невиданными цветами.
– Это сердце нашей обители! – торжественно произнесла Капра, когда подвела меня к двери и распахнула ее.
Там оказался огромный зал, полный старых книг и свитков. Стеллажи занимали все стены от пола до потолка. Шкафы тянулись стройными рядами, так что дальнего конца зала от двери было не разглядеть. Зато посреди помещения оставалось открытое пространство, где стояло не меньше десятка длинных столов. За ними сидели писцы, почти или совсем не похожие на Белых, сравнивали свитки и деловито что-то записывали.
– Здесь изучают сны. Мы знаем, сколько было снов про свечи. Мы знаем, как давно снятся змеи, размахивающие мечами. Сны о Нежданных Сыновьях, Разрушителях и белых лошадях, ракушках и чашках, щенках и волках, сны о синих оленях… – Она широко улыбнулась мне. – Некоторым из этих свитков очень много лет. Здесь собрано великое множество записей, в том числе те, что сделаны десятки лет назад, ибо великие бедствия начинают порождать сны за много лет до того, как произойдут. Мы знали о Кровавой Чуме прежде, чем от нее кто-то умер. А еще раньше? Гора, взорвавшаяся огнем, великое землетрясение, уничтожившее города Старших, и огромные волны, которые положили конец их владычеству над миром. О да, мы знали все это заранее. И если бы Старшие были нам чуть более полезны, возможно, они бы тоже узнали. Но они предпочли драконов человечеству. И проиграли.
Она говорила все это так злорадно, как будто рассчитывала, что ее слова причинят мне боль. Потом наклонилась ко мне и шепнула:
– Но здесь не всё. Свои сны я храню у себя в башне. Их знаю только я. Этой ночью мне приснилось, что я вырвала с корнем маленький белый цветок. Но корень его оказался языками пламени и острыми лезвиями. – Она улыбнулась. – Наверное, лучше бы я срезала этот цветок, чем рвала его. – Капра искоса взглянула на меня. – Как ты считаешь? – Она вдруг резко выпрямилась. – Идем, – бросила она и торопливо вышла из зала.
Я похромала за ней, проклиная сандалии с их ремешками. Следующий зал выглядел так же, как предыдущий. Повсюду лежали свитки, за столами трудились писари, младшие слуги входили и выходили, нагруженные стопками бумаги и огромными книгами. То же оказалось и в третьем зале. Я больше не могла терпеть боль. Усевшись на пол, я сняла сандалии и понесла их в руках вместе со свечой.
– Как хочешь, – презрительно обронила Капра. – Возможно, когда-нибудь ты привыкнешь к обуви и перестанешь вести себя как дикарка. – Она пожала плечами. – Или тебя продадут хозяевам, которые не тратятся на обувь для рабов.
Я так и съежилась от обиды. Было непонятно, что мне делать. Признаться, что вижу сны, и стать одной из ее учеников? Или прикинуться глупой и не очень-то воспитанной, в надежде, что меня сделают служанкой и я смогу сбежать. Но куда бежать? Мой дом остался по другую сторону океана. Может, лучше попытаться как-то устроиться здесь?
В голове всплыл другой план, тот, что я скрывала, пока мы плыли сюда на корабле. Быстро запрятала эту мысль подальше, чтобы никто не подслушал. Пусть Виндлайера и не видно, кто знает, где он сейчас и нет ли тут других, подобных ему. «Думай о том, как стать полезной. Думай о том, как заслужить здесь место под солнцем. Улыбайся. Притворись, что готова остаться тут навсегда, сделавшись частью их паутины».
Словно почувствовав мои колебания, Капра повела меня по длинному коридору, а потом вниз по широкой винтовой лестнице, которой, казалось, не будет конца. Потом мы свернули куда-то и вышли во внутренний двор. Если местность вне крепостных стен была пуста и гола, тут был разбит чудесный сад. Деревья отбрасывали спасительную тень, журчали фонтаны, по выложенному камнями искусственному руслу струился ручеек. Вдоль стен стояли маленькие домики. Перед дверьми каждого из них росли цветы, а на аккуратно подстриженном дереве с глянцевитыми листьями висели маленькие оранжевые плоды. По шпалерам у стены вились растения с лиловыми плодами, но их побеги и близко не дотягивались до кромки стены. Даже если бы Риддл встал на плечи моему отцу, и то не смог бы выглянуть наружу. Пока я разглядывала стену, по верху ее неспешно прошел стражник. Кожа его была темной от солнца, волосы – золотистые. Он держал наготове маленький лук. Стражник смотрел в сад, но не улыбался.
Пели птицы – маленькие розовые создания в клетках, развешенных на резных столбиках, и другие, сидевшие на ветвях деревьев. Капра повела меня по посыпанной камешками дорожке, а потом по прохладной зеленой траве туда, где в тени перевитой плющом арки стояли столы и лавки. Из другой двери в сад вышли две женщины в белоснежных сорочках, обе несли подносы с ломтиками фруктов и хлеба. До меня донесся аромат свежей выпечки, и мне так захотелось есть, что аж живот скрутило. Женщины расставили блюда на столе и позвонили в серебряный колокольчик, подвешенный к ветке. Из дверей домиков наружу хлынули Белые.
– Ой, я так проголодалась! – воскликнула одна девочка, и подруга улыбнулась ей и взяла за руку.
Они собирались за столом, а я разглядывала их гладкие лица и белые, а иногда светло-золотые волосы. Все Белые были одеты одинаково, в короткие балахоны или наряды вроде моего. И я вдруг поняла, что не могу отличить мальчиков от девочек.
– Если окажется, что ты представляешь для нас ценность, если ты будешь видеть сны или сможешь научиться их записывать, ты будешь жить здесь. Тебе выделят собственный маленький домик и прислугу, чтобы она содержала его в порядке. Ты будешь есть вместе с остальными здесь, а если вдруг пойдет дождь – то в Зале Кристаллов. Там очень красиво. Кристаллы, подвешенные к потолку, сверкают и отбрасывают крошечные радуги. Твое дело будет думать и видеть сны. И однажды, если захочешь, родить ребенка и найти себе пару среди таких же, как ты. Видишь, как они счастливы?
Все ели и смеялись. Никто не грустил в задумчивости, не сторонился остальных. Их было пятнадцать человек, и возраст их оставался для меня такой же загадкой, как пол. На еду я старалась не смотреть. Женщины в платьях прислуги вернулись со стеклянными кувшинами, наполненными чем-то светло-коричневым. Они стали разливать напиток по стаканам, а люди за столами торопили их. Я вытаращилась на все это с неприкрытой завистью.
– Ты могла бы стать одной из них. О, не сразу, разумеется. Сначала пришлось бы научиться писать. Но это, конечно, если бы ты видела сны. А ты говоришь, что не видишь их. Однако, наверное, ты проголодалась. Идем.
Капра повела меня назад по подстриженной лужайке, потом по посыпанной гравием тропе, по которой мне было трудно идти босиком, я хромала и подпрыгивала. Мы прошли под арку в стене и через двор, где сушилась на веревках под жарким солнцем постиранная одежда нежных оттенков. И дальше, сквозь еще одну арку еще в одной стене. За ней оказался прелестный травяной сад со скамеечками и беседками. Солнце успело напечь мне голову, пока мы по широкой дуге вернулись к главному зданию. Пройдя сквозь открытую галерею, мы вошли в новую дверь. Я заставляла себя смотреть по сторонам и запоминать каждый поворот, каждую дверь. После сада коридор, где мы очутились, казался мрачным и душным. Капра шла теперь быстро; подошвы ее сандалий стучали по гладкому каменному полу. У меня заболела голова. Я так долго плыла на корабле, столько времени недоедала, столько всего переживала за последние дни – и теперь вдруг почувствовала, что это слишком для меня. Хотелось просто сесть на пол и расплакаться. Если бы я так сделала, стражник, наверное, забил бы меня плеткой до смерти.
Капра свернула и открыла дверь. На пороге она поманила меня.
Я осторожно вошла. Сделав три шага, остановилась и огляделась. Вместо стен тут была чаща. Птицы щебетали, перепархивая с ветки на ветку. Какой-то хищник с золотистой шкурой прокрался в зарослях. Я запрокинула голову: ветви надо мной переплетались, образуя сплошной полог. По одной ветке ползла огромная змея, и сучья гнулись под ее весом. Под ногами у меня была густая трава, цветы и ползучие вьюнки. На цветок села бабочка, вспорхнула, и я проводила ее взглядом до другого цветка.
Все это было ненастоящее. Мне был виден и слышен лес, но под ногами чувствовался гладкий пол, а не сочная трава.
– Это магия? – шепотом спросила я.
– Нечто вроде, – небрежно ответила Капра. – Когда-то мы торговали со Старшими. Один из их величайших мастеров приехал к нам, чтобы покрыть здесь стены, пол и потолок особым камнем. День за днем он создавал эту комнату. У него ушел на работу почти год.
Я была не в силах скрыть изумление:
– Так это магия Элдерлингов!
– Ты никогда раньше не видела чего-то подобного?
Плащ-бабочка!
– Нет. Никогда. У меня аж дух захватило.
Капра пристально наблюдала за мной. Я шагнула вперед и попыталась потрогать цветок. Мой палец нащупал лишь гладкий камень, и я ощутила легкую щекотку от прикосновения магии. Отдернула руку.
– Ладно, – сказала она, давая понять, что веселье окончено. – Понимаю, когда видишь это в первый раз, наверное, впечатляет. Старшие были по-своему интересным народом. Но подобные милые обманки не стоили того, чтобы выносить их высокомерие. И их драконов. Они исчерпали наше терпение. Идем. Пора поесть.
Стол был накрыт белой скатертью, возле него стояли два стула. Перед каждым из них – тарелки, приборы и бокалы. У стены ждали двое слуг с подносами, темноволосые и темноглазые, и на миг мне показалось, будто я дома.
– Присаживайся, – сказала Капра. – Сегодня ты – моя гостья. Прошу к столу.
Я осторожно подошла. Стражник закрыл за нами дверь и встал возле нее. Капра изящно уселась. Я положила сандалии под стол, потом села, аккуратно пристроив свечу рядом с собой. Сложила руки на краю столешницы и стала ждать.
– Что ж. Вижу, какое-никакое воспитание ты все же получила. – Она небрежно махнула слугам рукой, и они подошли.
Передо мной поставили блюдо с едой, мой бокал наполнили. Я ждала, не сводя глаз с Капры. Я вдруг почувствовала, что по мне будут судить не только об Ивовом Лесу, но и обо всех Шести Герцогствах. Нельзя опростоволоситься за столом.
Капра взяла с накрытого крышкой блюда справа от себя влажное полотенце и вытерла им руки, особенно пальцы. Я сделала то же самое и, как и она, положила полотенце обратно на блюдо. Она взяла незнакомый мне столовый прибор и положила себе кусок чего-то светло-розового. Я повторила ее движения и постаралась жевать как можно медленнее, хотя розовое оказалось холодным и сильно отдавало рыбой.
– Расскажи мне о себе, – предложила Капра, после того как мы прожевали по три кусочка. – Ты не дочь слуги. Кто ты?
Я как раз проглотила кубик чего-то желтого и липкого. Оно было сладким – просто сладким, без каких-либо оттенков. Отпив воды, чтобы прочистить горло, я обвела взглядом удивительную комнату. И решила, что буду говорить правду. Но не всю.
– Я Би Баджерлок из Ивового Леса. Мою маму звали леди Молли. Она вышла замуж за Тома Баджерлока. Мы помещики. Мама недавно умерла. Я жила с отцом и слугами. Я вела тихую приятную жизнь.
Капра внимательно слушала. Она положила в рот немного еды и кивнула, чтобы я продолжала.
– Однажды мой отец ненадолго уехал, а мы остались готовиться к празднику. И тогда к нам вломилась Двалия с ее небелами и калсидийскими наемниками. Она убила моих слуг, подожгла мои конюшни и похитила меня. И привезла сюда. – Я откусила еще немного невкусной рыбы, прожевала ее, проглотила и добавила: – Если бы вы послали весточку моему отцу, он, наверное, заплатил бы за меня выкуп.
Капра отложила странный прибор и пристально посмотрела на меня:
– Правда? – Она чуть наклонила голову набок. – Как ты думаешь, твой отец сам приехал бы за тобой?
Как бы я ни сомневалась в нем, сейчас не стоило в этом признаваться.
– Он мой отец. Он приедет.
– Так твой отец – не Фитц Чивэл?
– Я всю жизнь знала его как Тома Баджерлока.
– И Любимый тоже не твой отец?
Я непонимающе посмотрела на нее:
– Я люблю своего отца.
– И его зовут Любимый.
– Я не знаю никого с таким именем. Любимый? В моей стране иногда подобные имена дают принцам и принцессам. Лоялти Преданная или Беневолент Великодушный. Но не таким, как я.
«И не моей сестре», – с горечью подумала я. Неттл и Би – крапива и пчела. Не бывать нам принцессами. На миг мне стало грустно, но вдруг…
Не отвлекайся на жалость к себе! Ты в опасности, в челюстях капкана! Следи за своим врагом! 
Голос Волка-Отца прозвучал очень четко, и я воспрянула духом и выпрямилась.
Капра задумчиво кивнула:
– К сожалению, мы не станем посылать весть твоему отцу. Отправить гонца так далеко, даже не вполне понятно куда, может обойтись гораздо дороже, чем твой отец способен заплатить. Прошлой ночью, вняв настоятельным советам, Двалия призналась, что уже много месяцев назад поняла, что ты девочка. Но вместо того чтобы признать свою ошибку, она притащила тебя сюда – ценой жизней небелов и лошадей! И хотя она верила, что найдет Нежданного Сына в Ивовом Лесу, сейчас она согласилась с тем, что Нежданный Сын, как я всегда говорила, – Изменяющий Любимого. Человек по имени Фитц Чивэл. Однако из Виндлайера мы выбили совсем другую историю. Он по-прежнему считает, что ты и есть Нежданный Сын. И утверждает, что ты умеешь колдовать, что ты обманщица и верить тебе нельзя.
В волшебном лесу снова промелькнул хищник – дикий кот. Он прыгнул, но промахнулся, и из кустов взлетела большая птица.
Я заговорила, осторожно выбирая слова:
– Виндлайер часто говорил удивительные вещи. Когда он помогал похитить меня, то звал меня братом. Но он продолжал звать меня так и потом, когда уже знал, что я девочка. – Я постаралась изобразить на лице растерянность. – Он вообще чудак.
– Да? И что же, он ошибается и ты не умеешь творить магию?
Я посмотрела себе в тарелку, потом снова на Капру. Мне по-прежнему хотелось есть, но эта еда была так не похожа ни на что привычное, что не лезла мне в глотку.
Волк-Отец прошептал:
Ешь. Набей брюхо хоть чем-то. Здесь, в этом месте. Кто знает, когда тебя покормят в следующий раз и покормят ли вообще. Ешь, пока можешь. 
Я откусила и прожевала еще два куска, стараясь не морщиться от отвращения. Надеялась, что со стороны это выглядит так, будто я задумалась над ответом.
– Если бы я могла колдовать, разве я очутилась бы здесь? В плену, так далеко от дома.
– Возможно, и очутилась бы. Если ты истинный Белый Пророк и чувствуешь, что тебе нужно быть здесь, чтобы выполнить свое предназначение, ты могла бы позволить судьбе доставить тебя сюда. Если тебе снилось, что ты должна быть здесь…
Я покачала головой:
– Я хочу домой. Если у меня еще есть дом, куда можно вернуться. Я никакой не Нежданный Сын. Я вообще девочка! – У меня вдруг слезы хлынули из глаз и перехватило горло. – Мы готовились отпраздновать такой чудный праздник! Зимний праздник, когда мы отмечаем самую длинную ночь, после которой день начинает прибывать. Должен был быть пир, музыка и танцы! А Двалия утопила все это в крови! Они убили Ревела. А я любила его! Я даже не понимала, как сильно его люблю, пока не увидела его с мечом в груди, когда он пытался предупредить нас! Он умирал, но пытался сказать, чтобы я бежала! И они убили отца и деда Персивиранса и сожгли наших прекрасных лошадей и нашу старую конюшню. Они убили Фитца Виджиланта, моего нового учителя, который недавно приехал, чтобы учить меня грамоте! Он мне не нравился, но я не желала ему смерти! Если бы я могла видеть будущее во сне, разве я бы не знала обо всем этом заранее? Разве я не убежала бы или не предупредила всех в доме? Я просто дочь своего отца, а Двалия сломала наши жизни и поубивала людей ни за что! Вы велели высечь ее, но не за все то, что она сделала! Не за все то, что вы вчетвером приказали ей сделать! Она велела Виндлайеру заморочить голову этому жуткому герцогу Эллику, чтобы он убивал моих слуг! Да ей и на своих людей было наплевать! Она отдала Одиссу на потеху Эллику и его людям. И бросила Реппин в камне, а Аларию продала в рабство, а калсидийца бросила, чтобы его наказали за убийство. Она рассказала вам, что она творила? Вы вообще знаете, какое она чудовище?
Я вздохнула, захлебываясь слезами. Ой, я наговорила лишнего! Слова хлестали из меня, как рвота, я не думала, что говорю.
Капра смотрела на меня, в ее и без того бледном лице не осталось ни кровинки.
– Зимний праздник… Самая долгая ночь… – И тут до нее словно бы дошли наконец мои слова. – Аларию продали в рабство? – слабым голосом проговорила она. – Живой?
Казалось, для нее это было самое страшное из всех преступлений Двалии. Хотя разве можно продать в рабство мертвеца?
Ешь! Пока она не передумала и не отобрала еду! 
Я попыталась: взяла прибор-шпажку, всадила его во что-то фиолетовое и отправила это фиолетовое в рот. Оказалось так кисло, что у меня на глазах выступили слезы. Чуть не подавившись, я проглотила кусок и запила водой. Еще один незнакомый вкус. Я попыталась подцепить на шпажку что-то другое у себя на тарелке. Оно сползло с нее и шмякнулось обратно.
Когда я подняла глаза, Капра жестом подзывала своего стражника.
– Писца, бумагу, чернила и письменный стол сюда. И немедленно!
Стражник бегом бросился из комнаты. Капра снова повернулась ко мне и напористо спросила:
– Где именно это произошло? Как назывался город, где продали Аларию? Что значит «бросила Реппин в камне»?
Я поняла, что выболтала сведения, которые можно было бы использовать для обмена. Во рту у меня лежал очередной кусок чего-то. Я жевала очень долго. Проглотив наконец еду, я мягко сказала:
– Не помню, как назывался город. Кажется, мне этого вообще не говорили. Двалия должна знать. Или Виндлайер. – Я снова положила еды себе в рот. Это оказалась та штука с рыбным привкусом, и меня чуть не вырвало, но приходилось жевать, потому что это был единственный способ выиграть время на раздумья.
Капра ласково проговорила:
– Сейчас сюда придет девушка, чья работа – записывать. Посиди с ней и расскажи все, что сможешь припомнить, с самого первого дня, когда ты увидела Двалию и ее спутников, и до прибытия сюда.
Я запила пережеванную еду и с невинным видом спросила:
– А потом вы отпустите меня домой?
Она напряглась:
– Возможно. Все зависит от того, что ты нам расскажешь. Возможно, ты очень важна для нас, хоть сама того и не знаешь.
– Но я правда очень хочу домой.
– Я знаю. Послушай… Этот кексик – мой самый любимый. Попробуй. Он сладкий и пряный.
Кекс лежал на блюде посреди стола. Капра не стала отрезать кусочек, а пододвинула мне все блюдо. Десерт был размером с мою голову и явно не предназначался для того, чтобы его ели в одиночку.
– Попробуй кусочек.
Выбрав наугад один из приборов, я отковыряла себе кусок кекса и положила в рот. Вкус был отличным, но я уже начала понимать: все, что находится на столе, имеет свою цену. Тем не менее я взяла еще немного. Капра явно с трудом сдерживалась, чтобы не задавать еще вопросы. Какие козыри у меня остались? Возможно, она не знает, что и остальные небелы пропали без вести в Бакке: одни убиты, другие разбежались. Известно ли ей о змеиной слюне? Что она скажет, услышав про шашни Двалии с капитаном? Знает ли Капра про магию Виндлайера, или это тоже секрет? И если я предложу ей все это в обмен на свободу, сдержит ли она слово?
– А вы обещаете вернуть меня домой, если я расскажу писарю все-все?
Я постаралась говорить наивным детским тоном и не выдать своей тревоги.
– Вот расскажешь ей все, тогда и решим. Думаю, это может занять не один день, и потом, когда вы закончите, мы еще расспросим тебя. А теперь вы пока поболтайте, а я пойду подберу тебе подходящий домик и слугу. Какой у тебя любимый цвет? Я хочу, чтобы новый дом тебе непременно понравился.
Я не стала скрывать разочарования:
– Какая разница? Я просто хочу домой!
– Ладно. Тогда пусть будет голубой. Рада, что тебе пришелся по вкусу обед.
Он не пришелся мне по вкусу, и я еще не доела. Но я отложила приборы, поборов искушение набить рот кексом. Вошли слуги, принесли стол, два стула, чернильницу, подставку с перьями и стопку бумаги. Быстро расставив все по местам, они так же ловко убрали мои тарелки. Капра встала, и я последовала ее примеру. Слуги мгновенно унесли обеденный стол и наши стулья.
– А вот и наш писарь. Пелия, кажется?
Девушка – нет, кажется, все-таки юноша, он только что на колени перед ней не упал.
– Нопет, с твоего дозволения, о Высочайшая.
Голос у него был хриплый и булькающий, как кваканье лягушки.
– Ах да, Нопет. Это дитя хочет поведать тебе длинную историю. Постарайся записать все слово в слово. Не задавай пока вопросов и ничего не упусти. Повтори, что я велела.
Писарь повторил. Глаза у него так и лезли из орбит. Неужели от ужаса? Нет. Чем больше я смотрела на него, тем больше он напоминал мне Одиссу. Она тоже выглядела такой вот недоделанной, словно кто-то начал лепить человека, но что-то напутал. Глаза были такие выпуклые, что, наверное, он и закрыть-то их до конца не мог. Зубы казались слишком мелкими, словно детские. Нопет устроился за письменным столом и жестом предложил мне сесть. Когда он потянулся за пером, я отвела глаза, чтобы не пялиться на его костлявые коротенькие пальцы. Писарь взял лист хорошей бумаги из стопки у правого локтя, положил его перед собой, оглядел перо, очинил немного, обмакнул в чернила и занес над листом.
– Пожалуйста, начинай, – проквакал он.
Этого-то мне как раз и не хотелось. Капра наблюдала за мной. Я подошла и села на стул напротив писаря.
– Что мне делать?
Он уставился на меня своими глазами навыкате:
– Говори. Я буду записывать. Пожалуйста, начинай.
Не буду рассказывать ему про день накануне, когда мы ездили на ярмарку и я впервые увидела Виндлайера. Ничего не скажу о собаке и нищем и о том, как отец ушел в камень. Ни слова о том, как папа бросил меня, чтобы позаботиться о чужом человеке.
Но Любимый был ему не чужой… Я выбросила эти мысли из головы.
– Я была в комнате для занятий в Ивовом Лесу. Шел урок.
Писарь озадаченно посмотрел на меня, покосился на Капру и застрочил. Крохотные пальцы ловко управлялись с пером. Но его заминка не укрылась от Капры. Она подошла и нависла над нами:
– Би, ты должна рассказывать подробно. Где это – Ивовый Лес? Что у вас был за урок, что за учитель? Кто еще был с тобой? Погожий ли был день? Каждую мелочь. Все-все.
Я медленно кивнула:
– Постараюсь.
– Старайся как следует, – строго сказала Капра. – Сейчас я вас оставлю: мне нужно поговорить с Двалией и Виндлайером. И если я узнаю, что ты солгала мне, последствия будут самые серьезные. Работай с писцом, пока я не вернусь.
И я стала рассказывать. Очень осторожно. Иногда честно. То, что, как мне казалось, должно заставить их устыдиться, я описывала во всех подробностях. Как бережно Ревел зажимал свою рану и как кровь сочилась у него между пальцами. Рассказала про порванные платья служанок: теперь-то мне было известно, что это означало. Иногда я лгала: сказала, что Персивиранс умер. Едва я произнесла это, мне захотелось откусить себе язык, чтобы мои слова, чего доброго, не оказались правдой. Писарь не задавал вопросов, так что я вела рассказ путано, то и дело возвращаясь к более ранним событиям. Иногда плакала – например, когда дошла до того, как Пер перешагивал через тела в конюшне. Сказала, что спрятала детей в кладовой, умолчав о тайном лабиринте. Я растянула свою историю так сильно, что солнечный свет, падавший сквозь высокие окна, из белого сделался желтым, а я все еще описывала, как напали на наш дом. Мне было ясно, что этот рассказ – единственное, что им нужно от меня. Надо придумать способ обернуть его в свою пользу.
Когда я охрипла от слов и слез, писарь подозвал стражника, который остался следить за нами, и попросил, чтобы мне принесли воды. И влажное полотенце, чтобы я могла промокнуть лицо и высморкаться. «Какой добрый», – подумалось мне.
Но если представится возможность убить его и сбежать, не медли. 
У меня слегка перехватило дыхание. Не лучше ли попробовать убедить их отправить меня домой, прежде чем начинать убивать или пытаться сбежать?
Кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем они надумают дать тебе свободу? Возможно, будет быстрее, если ты сама себя освободишь. 
Принесли воду и полотенце. Я воспользовалась и тем и другим. И продолжила говорить. Мне пришлось рассказать о магии Виндлайера, иначе в моей истории ничего бы не сходилось. При упоминании имени Виндлайера верхняя губа Нопета напряглась, обнажив маленькие зубки. Но он прилежно записывал каждое мое слово. В окна по-прежнему лился свет, но мне показалось, что он уже не такой яркий. Интересно, сколько времени прошло?
Когда Капра вернулась, с ней была Симфэ. А вскоре вошли Феллоуди и Колтри. Белый грим на лице Колтри выглядел почти естественно, – похоже, он только-только заново нанес его.
Симфэ нахмурилась и сказала:
– Ты приставила человека записывать за ней, не посоветовавшись с нами. А следовало бы сообщить нам и позволить послушать.
Капра медленно повернулась к ней. Она улыбалась:
– Как вы сообщили мне о том, что собираетесь отправить Двалию с поручением и подстроить побег Любимого? Насколько я помню, вы не включили меня в круг посвященных, когда задумали это.
– И я принесла свои извинения за эту ошибку. Многократно.
Симфэ роняла каждое слово так, словно ей хотелось плюнуть Капре в лицо.
– Ах да! Мне стоит отплатить такой же любезностью. Дорогая Симфэ, я приношу свои извинения за то, что эта девочка оказалась ценным источником сведений о преступлениях Двалии, а я не сказала тебе об этом. Что за преступления? Дай-ка подумать. Ну вот, например… Помнишь Аларию? Аларию, которую я самолично научила толковать сны? Насколько я помню, Феллоуди, она была твоей любимицей. Известно ли вам, что Двалия продала ее в рабство? В городе под названием Калсида, столице страны, которая тоже зовется Калсидой. Аларию продали, чтобы оплатить путешествие на корабле. Об этом мне рассказала малышка Би. Я немедленно озаботилась тем, чтобы проверить эти сведения, и Виндлайер в конце концов все подтвердил. Жду не дождусь, как буду получать подтверждения и других ее рассказов день за днем.
Она жестом велела писарю уходить, перевернула первую страницу из аккуратной стопки исписанных и быстро пробежала ее глазами. Потом посмотрела на меня:
– И где же был твой отец, Би, в тот день, когда Двалия явилась в ваш дом?
Не было времени подумать, прикинуть, что могла знать и рассказать ей Двалия.
– Он уехал в город.
– После того, как убил хозяина собаки? И ударил Любимого ножом в живот?
Туманный человек был в Дубах-у-воды в тот день. Стоял в переулке между лавками, куда никто не сворачивал. Туманный человек, который потом оказался Виндлайером. Я не смогла ничего ответить.
Они все смотрели на меня. Потом их взгляды обратились на писаря и ровную стопку бумаги на столе между нами. После этого мужчины вновь подняли глаза на Капру, и только Симфэ по-прежнему пристально смотрела на меня. Ее губы выглядели особенно ярко-красными в эту минуту, а может быть, так казалось, потому что лицо ее стало бледнее обычного. Спустя какое-то время она заметила, что я смотрю на нее в ответ. Она зловеще улыбнулась мне, и я опустила глаза, жалея, что не сделала этого сразу.
Симфэ нарушила молчание:
– И о чем еще ты рассказала нашему писцу, малышка Би?
Я покосилась на Капру, гадая, ответить или промолчать.
– Я к тебе обращаюсь! – крикнула Симфэ.
Я переводила взгляд с одной на другую, но так и не нашла ответа на свои сомнения. На лице Капры застыло торжество.
Я набрала воздуха:
– Я рассказала о той ночи, когда Двалия и герцог Эллик вломились в мой дом и разрушили мою жизнь. Я рассказала, как они убивали людей, как подожгли конюшни, а потом похитили меня.
– Ну да, – проронил Феллоуди таким тоном, будто не поверил ни единому моему слову.
Симфэ угрюмо потребовала:
– Писец, сегодня вечером эти записи должны быть у меня.
– Нет, – спокойно отрезала Капра. – Первой читать буду я. Это я привела ее сюда и позвала писца. У меня есть право прочитать первой.
Симфэ повернулась к писарю:
– Тогда сделай мне копию. Нет, три копии, чтобы мы все могли ознакомиться с этими записями сегодня же вечером.
Теперь уже писарь принялся переводить взгляд с одной женщины на другую. Его глаза полезли из орбит пуще прежнего. Дрожащей рукой он указал на стопку бумаги и промямлил:
– Но…
– Что за глупости! Вы все прекрасно понимаете, что он не в состоянии трижды переписать все это так быстро. Вы получите копии завтра. А сегодня записи побудут у меня, – решительно сказала Капра. И улыбнулась всем троим. – И этой ночью я также позабочусь и о нашей малышке.
– Нет! – в один голос воскликнули они.
Феллоуди качал головой. Колтри выглядел слегка встревоженным. Симфэ сказала:
– Она отправится обратно в камеру под Замо́к Четырех. Мы все сошлись на этом. Никто не должен говорить с ней без ведома остальных. Допрашивать ее уже было нарушением уговора.
– Дитя, писец задавал тебе какие-нибудь вопросы?
Да. Но говорить этого нельзя.
– Вы не велели ему задавать.
– Вот. Вы сами слышали. Никакого допроса не было. Я просто предоставила девочке возможность поведать свою историю. – Она повернулась ко мне, заботливо улыбаясь с ледяными глазами. – Милое дитя, боюсь, мне придется на ночь отвести тебя обратно в камеру, хоть я и обещала поселить тебя в чудесном домике. Прости меня. Сама видишь, они все против, нам придется смириться. – Она снова повернулась к остальным, и верхняя губа Симфэ сморщилась в кошачьем оскале.
Она что, думает, что мы теперь с Капрой заодно? Если бы я не провела столько месяцев с Двалией и не разучилась доверять кому-либо, Капра и впрямь могла бы склонить меня на свою сторону.
Я встала, взяла свою сломанную свечку и наклонилась, чтобы подобрать ненавистные сандалии.
– Что это у тебя? – резко спросил Колтри.
– Сандалии, – тихо ответила я. – Они натерли мне ноги, и я сняла их.
– Нет, то, другое.
– Свечка, которую сделала моя мама.
Сама того не желая, я прижала половинки к груди, пытаясь защитить их.
– Свеча, – словно намекая на что-то, сказала Капра. – Ребенок приходит со свечой.
Повисло молчание. Я гадала, что оно означает. Что заставило их умолкнуть – почтение? Или ужас?
Первым заговорил Феллоуди:
– Одна свеча, сломанная напополам. Не три, не четыре?
– Ты имеешь в виду сны о Разрушителе? – Колтри явно был потрясен.
– Помолчи! – рявкнула Симфэ.
– Уже поздновато молчать, – вмешалась Капра. – Возможно, поздно стало еще весной, когда сны о Разрушителе посыпались, словно запоздалый снег. Сразу после того, как лингстра Двалия разбередила гнездо шершней, пробудив исчерпавшего себя Изменяющего. Когда она перемешала будущие, снова сведя Изменяющего с его пророком. И похитив его ребенка. – Капра обвела их взглядом. – Откуда у него взялись силы на такие изменения? А оттуда, что вы вернули ему Любимого. Привели его прямо к порогу Фитца Чивэла. Вы своими руками воссоединили пророка с его могучим Изменяющим. Вы вернули Нежданному Сыну его власть. И возможно, тем самым создали Разрушителя, которого он рано или поздно пришлет сюда.
– О чем ты говоришь? – Голос Феллоуди сорвался на визг.
– Почему ты говоришь все это при этом ребенке? – вспылила Симфэ.
– По-твоему, я сказала что-то, чего она и сама не знала?
Я и знала, и не знала, о чем говорит Капра. Главное – не поднимать глаз. Чтобы они ничего там не прочли.
– Вы трое запустили эту последовательность событий, – говорила Капра, чеканя каждое слово, словно приговор. – Вы, с вашей глупостью, жадностью и жаждой мести! Словно месть хоть когда-нибудь приносила не горькие плоды. А теперь, пожалуй, давайте вернем девочку под замок, раз уж вы думаете, что этого достаточно, чтобы защитить нас. Что до меня, то я не буду спать этой ночью, а соберу армию писцов, и буду изучать ее записи, и соотносить их со снами, и искать путь, который не приведет к нашей гибели! – Она хищно, по-кошачьи, улыбнулась. – И перечитаю собственные сны. Которые хранятся у меня.
– Все это совершенно недопустимо! – гнула свое Симфэ.
– Ничего подобного. То, что вы натворили, очень опасно, и, как обычно, мне придется встать на нашу защиту. – Капра вытащила из выреза рубашки ключ, сняла его с серебряной цепочки и чуть ли не швырнула своему стражнику. – Запри девочку и верни ключ мне. У меня нет времени сажать под замок буревестника. Мне нужно подготовиться к буре. Буре, которую я уже давно предвидела!
Стражник, похоже, ушам своим не поверил. Он поймал ключ и уставился на него, будто на ядовитого скорпиона.
– Это нарушает все устои! – заверещала Симфэ. – Никто из Четырех не может доверить свой ключ никому другому!
– Вопреки всем устоям вы солгали мне и помогли Двалии выпустить на свободу Любимого. Что ж, живой или мертвый, он снова нам угрожает!
Капра повернулась, схватила исписанные листы и умчалась прочь, неукротимая, как буря, которую она предрекала. Я стояла, потупившись, наблюдая за Четырьмя украдкой сквозь ресницы. Колтри стал шарить в своей одежде. Должно быть, его ключ лежал в кармане штанов, потому что он выудил его и отстегнул. И вручил стражнику, растерявшемуся еще больше.
– Пойду помогу Капре. Боюсь, что она права. Зря я вообще послушал вас двоих. Это может погубить всех нас.
В отличие от Капры, он ушел как побитый пес, ссутулившись и повесив голову. Феллоуди и Симфэ переглянулись.
Симфэ крикнула стражнику:
– Эй, присмотри за девчонкой! Думаешь, я доверю тебе свой ключ? Давайте запрем ее, а потом я, пожалуй, присоединюсь к Капре и Колтри, чтобы они ничего не утаили. Девочка! Иди.
И я пошла, подгоняемая здоровенной ладонью стражника у меня на плече. Он был высокий и длинноногий, и мне не раз пришлось споткнуться, пока мы шли по каким-то коридорам и лестницам, где меня еще не водили. На сей раз мы попали в коридор между клетками с другой стороны. Мне удалось мельком увидеть человека с черными руками и глубоким голосом. Он сидел на кровати, свободно сплетя руки на коленях. Его камера была не такая суровая, как моя: там были столик, циновка и настоящая кровать, с одеялами. Когда я шла мимо, сосед поднял голову и улыбнулся. Глаза были черные, такие же черные и блестящие, как он весь. Узник встретился со мной взглядом, словно давно ждал моего прихода, но ничего не сказал.
Они заперли меня, хотя стражнику пришлось немного повозиться с двумя ключами, и ушли. Я села на топчан и стала гадать, какая напасть обрушится на меня теперь.

Глава 26
Серебряные секреты

Мне не хватает моего волка, как утопающему не хватает воздуха. Долгие годы, после того как он умер, я готов был поклясться, что чувствую его в своей душе. Ночной Волк. То, как он умел намекнуть мне, что я дурак, то, как он любил сиюминутные радости этого мира, то, как он твердо верил, что, если бы только мы умели жить настоящим, все «завтра» позаботились бы о себе сами. 
Теперь, когда мне приходится вести хозяйство в Ивовом Лесу, у меня нет и минуты свободной. Все пошло наперекосяк, и все надо исправить. 
Вырванная страница из дневника Тома Баджерлока, владельца Ивового Леса

Спарк шагнула к фальшборту, разжала ладонь, и неугомонный морской ветер подхватил и унес локоны Ланта. Тот встал с бочки, на которой сидел, и провел руками по остриженной голове. Глаза его были красные. Он отошел, и я занял его место на бочке.
– Насколько коротко? – спросила Спарк.
– Наголо.
Лант обернулся ко мне и гневно крикнул:
– Он не был тебе отцом!
Я мог бы поспорить с ним, да что толку? К тому же хватит боли. Если Ланту причиняет страдание то, что я решил остричь волосы в знак траура так коротко, как если бы Чейд был мне отцом, значит не стоит этого делать. Чейду уже все равно, а мою собственную утрату ничто не смягчит.
– Оставь на толщину пальца.
Спарк положила ладонь мне на макушку, пропустив волосы между пальцами, и принялась за дело. Мои волосы были куда короче, чем у Ланта. Спарк складывала остриженное в горсть Перу. Я удивился, как много у меня, оказывается, седины.
Не мой отец. Я никогда не знал своего отца, но Баррич только что не обрил меня наголо в то утро, когда пришла весть о смерти Чивэла. А вот когда умер Баррич, я вообще не стал стричь волосы в знак траура. Я слушал щелканье ножниц и думал об этом. В тот день я был на Аслевджале и узнал о смерти Баррича благодаря Силе, как и о смерти Чейда. Почему я не остригся? Не было ножниц. Не было времени. Казалось, что этот символический жест слишком мелок по сравнению с моей утратой. И я все еще немного злился на Баррича за то, что он женился на Молли. Так много отговорок – и ни одной причины. Возможно, я просто не хотел признавать, что Баррич умер. Теперь уж и не скажешь. Молодой человек, которым я был тогда, хоть и считал себя таким старым и повидавшим жизнь, казался мне теперь далеким незнакомцем.
– Готово, – хрипло сказала Спарк, и до меня дошло, что щелканье ее ножниц стихло уже некоторое время назад.
– Отлично, – сказал я, медленно поднимаясь.
Спарк и Пер остригли волосы на ширину ладони, хотя по обычаю было бы достаточно просто срезать прядь. Шут отдал мне свой бледный локон. Думаю, он догадывался, что мне неприятно было бы получить его из рук леди Янтарь. Ветер подхватил его волосы у фальшборта, и теперь Пер поступил так же с моими. Я стоял и смотрел, как ветер уносит их прочь. Они рассеялись над морем, как рассеются вскоре воспоминания о Чейде. Мы с ним были знакомы дольше, чем со всеми нынешними обитателями Оленьего замка. Когда я умру, то унесу с собой в могилу часть его наследия.
Я услышал шаги, обернулся и увидел Альтию. Она озадаченно разглядывала меня. Я пытался объяснить, каким образом узнал о смерти одного человека в Оленьем замке, но, кажется, она решила, что мне всего лишь приснился на удивление правдоподобный сон. Я был благодарен, что она велела оставить нас в покое, чтобы мы могли провести свой скромный траурный обряд. А теперь наше время вышло, и, возможно, она явилась дать задание одному из своих матросов.
Скользнув взглядом по моей остриженной голове, Альтия показала мне за спину, куда-то на воду:
– Вон там, на горизонте, ниже линии облаков. Видишь? Мы думаем, это отдаленный архипелаг, где самый крупный остров – Клеррес. А за ним, еще дальше, – большая земля. Так говорит Совершенный.
Я посмотрел туда, куда она указывала, но увидел только облака. Решил поверить ей на слово.
– И сколько нам еще туда идти?
– Зависит от ветров и течений. Совершенный говорит, меньше двух дней. Насколько он помнит, у одной оконечности острова есть хорошая глубокая бухта. Но он хочет доставить нас прямо в гавань Клерреса. Он говорит, что был здесь раньше. У Игрота были какие-то дела со Слугами. Какие – Совершенному неизвестно, но сразу после того, как побывал здесь, Игрот отправился на остров Иных, чтобы узнать свое будущее. – Она помолчала – возможно, как и я, гадала, какую судьбу эти создания напророчили ему. – Ветер хороший и еще усиливается. Мы идем быстро. Если ничего не изменится, будем на месте уже сегодня вечером или завтра утром.
– Сегодня вечером, – эхом повторил я.
Я словно стоял на краю бездны. Столько всего мне было неизвестно и невозможно предугадать. Да, я хорошо изучил карты, которые набросал с помощью Шута. Но пусть у меня были сведения о том, как примерно устроена твердыня Слуг, я мог лишь гадать, там ли уже Би или все еще плывет на корабле. И если она там, держат ли ее за решеткой или поселили в домиках с прочими Белыми детьми?
Не знал я и того, как скоро Тинталья прилетит, чтобы отомстить за свой род. Я смотрел на едва различимое пятнышко на горизонте и гадал: а вдруг она уже побывала там и стерла Клеррес с лица земли? Что, если мы зайдем в гавань и увидим разрушенный драконом город? А если Би уже была в Клерресе, когда это случилось? Нет. Трудно было даже думать об этом. Мне было необходимо верить, что ее еще можно спасти.
Когда выяснилось, что Би жива, это перевернуло все мои планы. Теперь нельзя отравить колодцы или еду, ведь может пострадать Би. Нельзя было вломиться в Клеррес, размахивая боевым топором, или пробраться туда тайно, чтобы смазать отравой дверные ручки и столешницы. Пока я не найду свою дочь, нельзя убивать Слуг. Проникнуть в хорошо охраняемую крепость и разыскать там маленькую девочку – это совсем не то же самое, что войти туда и порешить как можно больше людей, прежде чем уничтожат меня самого. Впервые за свою долгую жизнь убийцы мне придется прежде спасать, а потом уже лишать жизни.
– Совершенный хочет встать на якорь в гавани, но далеко от берега, где хорошая глубина. И все равно надо будет следить в оба, чтобы он не сел на мель при отливе.
Брэшен тихо подошел и встал рядом с женой у планшира. Она продолжала:
– Мы будем действовать так, будто прибыли в порт, где прежде никогда не бывали. Сойдем на берег и поговорим с местными купцами, узнаем, что тут можно купить на продажу. Денег у нас немного, но, чтобы ненадолго притвориться торговцами, хватит. Можно даже и впрямь купить что-нибудь в этом нашем последнем плавании с Совершенным. – Ее взгляд затуманился. – Возможно, это вообще последний раз, когда мы высадимся на новых для нас берегах.
Я снова почувствовал, чего мы их лишили, и меня снова одолел стыд. Моя жизнь, словно взбесившаяся лошадь, мчалась, снося все на своем пути. Я не мог придумать, что ответить. Лант и остальные подошли ближе и молча прислушивались.
Альтия по-прежнему молчала, глядя на облака на горизонте.
Брэшен кашлянул и сказал:
– До темноты мы вернемся на корабль. И будем готовы быстро поднять якорь, если вы устроите там большой переполох и придется бежать.
Я сказал то, что мы все и так знали:
– Вы ничего не должны нам. Сделку заключили Совершенный и Янтарь. Я не рассчитываю, что вы станете рисковать ради нас своими жизнями и жизнями матросов. – И хотя сердце мое сжалось от ужаса, я предложил то, что считал единственно правильным: – Мы все сойдем на берег вместе, когда прибудем в Клеррес. Какие бы беды мы ни нажили там, это будут наши беды. Если нас спросят, мы ответим, что просто заплатили вам, чтобы попасть туда, и едва с вами знакомы. – Взял себя в руки и продолжил: – Если вы решите, что вам грозит опасность, уходите, не дожидаясь нас.
Хотя это означает, что я останусь в худшем положении из всех возможных. Один, вынужденный защищать всех своих спутников, да еще и Би, если к тому времени сумею освободить ее. И бежать нам будет некуда.
Брэшен сердито посмотрел на меня:
– Мы не собираемся вас бросать. Одна из наших шлюпок с головорезами королевы Этты будет ждать у причала на случай, если вам придется спасаться бегством. Мы постараемся быстро поднять вас на борт и все вместе покинуть гавань.
На губах Альтии появилась кривая улыбка.
– Рассчитывай на худшее и надейся на лучшее. Учитывая, как мало мы знаем о том, что вы задумали, нам трудно строить подробные планы.
– Спасибо, – тихо сказал я. – Вы и так делаете для нас больше, чем я надеялся.
Она окинула меня взглядом с головы до ног:
– Ты делаешь то, что сделал бы на твоем месте любой родитель. Жаль, что спасение твоей дочки означает, что Совершенный перестанет быть кораблем. Но я все равно желаю тебе удачи. Нам всем понадобится немало везения, чтобы выйти из этой переделки живыми.
Тут вмешался Брэшен:
– Пер и Спарк не слишком молоды для того, что ты задумал? Может, лучше оставить их на корабле?
– Я бы так и поступил, если бы мог.
Пер решительно шагнул вперед, а Спарк придушенно ахнула, но я вскинул руку, останавливая их, и продолжил, повысив голос:
– Но они могут нам понадобиться.
– Так у вас все-таки есть план? – спросила Альтия.
– Ну, вроде того. – Это прозвучало беспомощно, я и сам понимал. – Мы прикинемся паломниками, явившимися просить совета о будущем. Так мы перейдем по насыпи на остров и проникнем в крепость. А там постараемся разыскать Би. Янтарь думает, что знает, где ее могут держать. Если придется, мы спрячемся где-нибудь в крепости, а ночью отправимся на ее поиски.
– И что будет, если вы ее отыщете? – спросил Брэшен.
– Как-нибудь вытащим оттуда. И переправим на корабль.
– А потом?
– Для меня главное – защитить Би. Я надеюсь, что мы сможем сразу покинуть Клеррес.
Второй частью плана я не собирался делиться. Месть подождет, пока Би не окажется под надежной защитой, там, где ее не смогут похитить снова. Я долго раздумывал, прежде чем принять это решение, и пока не говорил о нем Янтарь. Скорее всего, она согласилась бы, но могла и не согласиться, а рисковать было нельзя. Янтарь стояла, поджав губы и скрестив руки на груди.
– Тинталья хочет разрушить Клеррес, – напомнил я им всем. – Возможно, хватит и того, что драконы отомстят за нас.
Если они уже там не побывали.
– Каким образом ты собираешься освободить Би? – спросил Брэшен.
Я пожал плечами:
– Пойму, когда придет время.
На лице Альтии отразилось потрясение.
– Ты проделал такой долгий путь, и это – весь твой план? Выглядит весьма… расплывчато.
– Твоя правда.
Ее улыбка сделалась натянутой.
– Это и планом-то не назовешь.
Брэшен накрыл ладонью ее руки, лежащие на планшире.
– Вот что мы можем вам предложить, – сказал он мне. – Такой же жалкий план, как твой. Матросы из Делипая умеют драться. – Альтия хотела что-то возразить, но он жестом остановил ее. – Как и сказала Альтия, мы оставим их ждать вас у причала, и они будут хорошо вооружены. Если ваши дела пойдут плохо, бегите туда и скажите им отвезти вас на корабль. Даже если нас с Альтией не будет на борту, Клеф скомандует поднять якорь и ставить паруса.
У Ланта отвисла челюсть. Я только головой покачал:
– И бросить вас в змеином логове? Я не могу просить о таком!
– Разумеется, не можешь. Поэтому мы и предлагаем. – В его глазах появился странный, почти озорной блеск. – Нам не впервой будет прятаться или пробиваться с боем. Если придется, спасай свою малышку, а мы сами о себе позаботимся. – Он обнял жену и произнес с долей гордости: – Уж это мы умеем.
– Мне этот план не по душе, – сказала Альтия. – Но должна признать, что еще меньше мне по душе мысль бросить вас без путей к отступлению. – Она высвободила одну свою руку и накрыла ею ладонь Брэшена. – Если моему кораблю и команде ничего не будет грозить, я согласна. Не волнуйся за нас.
– Спасибо.
Этого слова было слишком мало, чтобы выразить мои чувства.
В разговор вступила Янтарь:
– Что ж, скоро настанет время действовать. Пора порепетировать. Море спокойно, ветер благоприятный. Вы не могли бы освободить нас от вахты на время? Думаю, нам лучше спуститься в мою каюту, разобрать вещи и одежду и повторить наши роли.
Брэшен окинул взглядом палубу и церемонно кивнул.
– Можете идти, – сказал он, взял Альтию под руку и повел прочь.
Она шла, шагая точно в такт покачиванию корабля. Я попытался представить ее живущей на земле, идущей за покупками с корзиной, – и не смог.
– Роли? – переспросил Пер.
Глаза Спарк задорно сверкнули.
– Да!
– Порепетировать? – снова спросил он.
– Пойдемте со мной, – настойчиво сказала Янтарь. – Скоро все поймете.
Когда мы набились в ее каюту, Шут сбросил маску Янтарь так же легко, как скинул юбки, под которыми на нем были надеты штаны. И отшвырнул женский наряд ногой:
– На берег я сойду не как Янтарь.
И он почти что весело полез под койку за тюком с одеждой. Его пальцы легко танцевали по тканям и кружевам, когда он на ощупь отбирал наряды. Я стиснул зубы. Понимая, что мне вряд ли удастся переубедить его, все же предпринял последнюю попытку:
– По-моему, тебе лучше вообще не сходить с корабля! Тебя знают в Клерресе. И если тебя схватят или даже если стража просто насторожится при виде тебя, мне будет только сложнее. Нет, я против.
Он жеманно улыбнулся мне:
– Можно подумать, это тебе решать! Помолчи и послушай, что я задумал. Потому что я составил план даже лучше, чем прежде. – Шут аж дрожал от восторга. – Ты, Том Баджерлок, явился в Клеррес, чтобы спросить, стоит ли твоей дочери, красавице Спаркл, выходить замуж за помещика Кавалу. Кавала – это ты, Лант. Пер – твой юный слуга. А я буду престарелой бабушкой Кавалы, которая отправилась вместе с вами, чтобы проследить, как бы у его внука обманом не увели невесту.
Шут замолчал, ожидая, что мы скажем. У Пера глаза были как плошки. Спарк кивала и улыбалась. Лант смотрел недоверчиво. Мы сошлись на том, что если Шут должен сходить на берег, то лишь тщательно замаскировавшись. Однако это был уже какой-то невиданный уровень лицедейства. Немудрящая затея выдать себя за паломников, заплатить за право попасть на остров и войти в замок превращалась в целое представление.
Я медленно покачал головой, мысленно смирившись с неизбежным:
– А без этого точно не обойтись? Неужели у каждого из нас должно быть вымышленное имя, маска и цель?
Шут улыбнулся, пропустив мои слова мимо ушей:
– Нет возражений? Прекрасно! Я буду ковылять рядом с вами, укрыв лицо густой вуалью, чтобы защититься от солнца. На мне будет роскошный плащ, а под ним – несколько тщательно припрятанных вещиц. Мы выйдем на рыночную площадь, где будет много таких же желающих узнать свое будущее. Там Фитц заплатит за предсказание. Каким бы оно ни было, начни бурно возмущаться услышанным и потребуй: пусть сама лингстра скажет, подходящая ли партия наметилась у твоей дочери. Можешь не сомневаться, за дополнительную плату нам выдадут жетоны для прохода в крепость. Мы войдем туда вместе с толпой паломников. – Он перевел дыхание и продолжал: – Дальше будет трудная часть плана. Надо добиться, чтобы нас проводили в одну из библиотек, где хранятся свитки, и там прочитали будущее. Это мало кому дозволяется, и только за большие деньги. Денег у нас, скорее всего, не хватит, но можно предложить на обмен ценности. – Он поднял и показал нам браслет. Кристаллы огня в полутемной каюте светились так, будто и в самом деле были сделаны из пламени. – А еще мы возьмем с собой огневой кирпич, но прибережем на крайний случай. Это не только ценная, но и полезная вещь. Такая кого хочешь соблазнит.
– Но мы же обещали… – начал было Пер.
– В случае крайней нужды нам позволено продать дары. Спасти Би – это и есть крайняя нужда.
Я кивнул. Не то чтобы мне нравился его план, но ничего лучше я придумать не мог.
– В библиотеке мы должны придумать, как ускользнуть по одному и спрятаться. Например, я уйду якобы по нужде, а Лант и Спарк отправятся проводить бедную старушку до уборной. Когда мы не вернемся, вы с Пером отправитесь нас искать, а сами тоже где-нибудь спрячетесь. Возможно, для этого вам придется разделиться.
– Я не оставлю мальчика одного, – возразил я.
– Я справлюсь, – возразил Пер, но заметил, что в его глазах мелькнуло облегчение.
– Как хочешь, – вздохнул Шут. – Очень многое зависит от обстоятельств. Но к тому времени, когда снова начнется отлив и первую волну посетителей попросят покинуть остров, чтобы могла прийти вторая волна, мы все должны надежно спрятаться. Иначе нас выпроводят с остальными. И тогда вам придется уйти без возражений, бросив тех, кому удалось затаиться.
Еще когда он впервые изложил нам этот замысел, я решил, что план ужасный. Теперь, узнав подробности, я вовсе не обрадовался.
– Как мы найдем друг друга, когда стемнеет и все в крепости уснут? И как мы узнаем, что все уснули?
– Ты что, забыл, что я говорил тебе? Мы встретимся в банных дворах, там ночью никого. Надеюсь, все выучили планы крепости?
– Да, – сказала Спарк.
Никто не стал напоминать Шуту, что он уже спрашивал об этом.
– А дальше? – спросил Пер.
– Как мы и говорили. Я первым делом обыщу подземные темницы. Если Би там, надо вызволить ее оттуда как можно скорее.
У Пера сделался такой вид, будто его замутило от ужаса. Он втянул голову в плечи, словно в ожидании удара. Шут печально улыбнулся ему. Я представил, как Би истязают в темноте, но заставил себя выбросить эти картины из головы. Надо думать только о спасении.
– Как только мы освободим Би, надо немедленно бежать вместе с ней. Это может оказаться сложнее всего. Когда я буду искать ее в подземелье, мы поищем доказательства существования подземного хода, которым когда-то воспользовались те, кто освободил меня. Он должен начинаться где-то там. Если мы найдем его, один из нас сразу же отправится вместе с Би прочь с острова, а второй встретится с остальными в банном дворе, чтобы увести и их тоже.
Шут сел прямо, сложив руки с длинными пальцами на коленях.
– Таков мой план. Улучшенный и проработанный.
Он набрал воздуха и добавил:
– А еще надо взять с собой гремучие горшочки Чейда и кое-какие яды Фитца. Как только мы убедимся, что Би на пути к свободе, Фитц разместит их там, где сам выберет.
– Я могу помочь с этим, – тихо сказал Пер. – Мне ведь тоже есть за кого мстить, – мягко добавил он. – За отца. За деда. Я не забыл, как посланцы этих Слуг обошлись с теми, кто пытался защитить Ивовый Лес. Я помню, как погиб Ревел.
Все помолчали, услышав это. Во мне боролись гордость и стыд. Во что я превратил этого добродушного, честного мальчика-грума?
Молчание нарушил Шут:
– Как только Би окажется за пределами замка, она и ее спутники должны не мешкая отправляться к корабельной шлюпке. Уже там, у причала, мы дождемся остальных. Если только… – Он осекся и неохотно продолжил: – Если только не окажется, что Би серьезно пострадала. Тогда надо будет сразу же переправить ее на корабль и позаботиться о ее ранах. – Шут перевел дыхание и быстро добавил: – Остальным придется самим искать пути к возвращению. Но сегодня мы займемся подготовкой. Выберем одежду. Спрячем под ней оружие.
– Согласен, – тихо сказал я.
– Тогда начнем, – объявила Спарк.
По-видимому, Шут посвятил ее в свой план раньше, потому что она тут же вскочила и принялась доставать стопки одежды из-под койки.
Одну стопку она положила возле Шута:
– Вот ваш наряд бабушки. Шляпка лежит сверху. Я как раз успела пришить кружевную вуаль, чтобы защитить вашу старческую кожу от солнца. Примерьте!
Она достала плащ-бабочку, сложенный и туго свернутый. Рядом, ни слова не говоря, положила халат служанки и головной платок. Я понял, что это для Би.
Я вздрогнул, когда Спарк обратилась ко мне:
– Фитц, достаньте, пожалуйста, что у вас уцелело из добротной одежды. Пер, вот штаны, жилетка и твои старые башмаки. Ты почти и не надевал их с тех пор, как сел на корабль! Янтарь говорит, это сойдет за одежду мальчика-слуги. Лант, поскольку ты теперь мой жених, я подобрала тебе достойный наряд. И себе тоже. Вот уж пришлось попотеть, чтобы соорудить из барахла леди Тайм нечто приличное!
В ее словах слышалась понятная гордость. Мужская рубашка с кружевным воротником и манжетами, которую Спарк приготовила для Ланта, была перешита из женской блузки.
– Хорошо, что Чейд был примерно твоего роста и такой же широкий в плечах, так что наряды леди Тайм пошиты с размахом… – Она вдруг осеклась, умолкла и протянула Ланту рубашку, не глядя на него. – Примерь, – выдавила Спарк.
Шут тем временем уже нацепил шляпку и завязывал ленты под подбородком. И вдруг заговорил скрипучим старческим голосом:
– Фитц, мы должны разыграть все как по писаному… – И вдруг принюхался и спросил: – Чем это пахнет?
Я сразу догадался, что произошло. Доставая одежду, Спарк опрокинула мой мешок с огневым кирпичом, и тот стал нагреваться. А рядом лежали тетради Би! И Чейдовы гремучие горшочки!
Повалился на колени и стал рыться по-собачьи, сыпля самыми крепкими словцами, какие Баррич использовал в конюшнях. Наконец вытащил свой мешок из-под вороха нижних юбок. Почерневшая парусина разошлась под моими пальцами. Я вывалил содержимое на пол. Огневой кирпич светился в темноте. Лант вылил воду из графина на одну из вышитых юбок, и я перебросил кирпич на нее правильной стороной вниз. Кирпич зашипел, я сунул обожженные пальцы в рот. Волдырей не будет, но все равно больно. Спарк тем временем наклонилась и достала тетрадки Би. Они защитили от жара Чейдовы горшочки, но на задней обложке одного дневника остался черный выжженный след, и у меня защемило сердце. Спарк протянула тетрадки Шуту, и он прижал их к груди, как детей, нуждающихся в утешении.
– Зачем вы хранили горшки Чейда рядом с огневым кирпичом? – спросил Пер, словно не веря своим глазам.
Мне нечего было ему ответить. Не говорить же, что, если бы я был один, никто бы мой мешок не опрокинул.
Спарк опустилась на колени и как ни в чем не бывало перебирала мою одежду.
– У вас осталась хоть одна пара приличных штанов? – спросила она и потянула на себя мою старую рубашку.
– Я сам! – крикнул я, но было слишком поздно.
– Это что, Серебро? – потрясенно спросил Лант.
От жара ткань расползлась, и флаконы, завернутые в нее, выпали наружу. Я взял один и внимательно осмотрел. Похоже, он не пострадал. Серебро внутри кружилось и переливалось.
– Серебро? – воскликнул Шут своим настоящим голосом. – Фитц, у тебя есть Серебро?
Он наклонился над разбросанными на полу вещами, словно мог напрячь глаза и разглядеть флаконы.
После того как все их увидели, никакая ложь уже не могла скрыть мой секрет.
– Это дал мне Рапскаль.
Тишина накрыла нас, словно снег, рухнувший с крутого ската крыши.
Я почувствовал, что должен как-то объясниться.
– Я не просил его об этом. Хеби убедила Рапскаля, что драконы не будут против, если он даст мне Серебра. Он слышал, что Янтарь просила Серебро, и дал его мне. В тот день, когда помог мне вернуться в наши комнаты.
– То есть оно для меня, – вкрадчиво сказала Янтарь.
И когда она успела вытеснить моего Шута?
– Нет. Он дал Серебро мне, – отрезал я. – Чтобы я использовал его так, как сочту нужным.
– И ты решил ничего не говорить мне. И остальным тоже, верно?
Остальные медленно кивнули, тоже требуя объяснений. И хотя никто не произнес ни слова, Янтарь как будто почувствовала их поддержку.
– Почему?
– Я думал, оно может пригодиться мне самому.
– И ты боялся, что я использую его.
Какой смысл лгать? Никакого.
– Да. Боялся. И у меня были на то причины, должен сказать. – Я увидел, что она хочет перебить меня, и заговорил громче: – Ты посеребрила себе пальцы. Откуда мне было знать, что ты не сотворишь над собой большего? Или не дашь Серебро кораблю, чтобы он стал больше драконом, чем кораблем, прежде чем мы сможем предоставить ему свободу?
– А еще ты думал, что оно может пригодиться тебе самому. – Голос Янтарь надломился и стал голосом Шута. – Чтобы не просто посеребрить себе пальцы. А может быть, руки целиком? Как Верити?
– Возможно. Чем это хуже твоих пальцев? Серебро – это нечто, что может пригодиться, как Чейдовы гремучие горшки и огневой кирпич Элдерлингов. Я не знаю, как именно все эти вещи могут послужить нам. Пока не знаю. Но я берегу их, поэтому они у меня есть.
– Ты не доверяешь мне.
– Я доверяю Шуту. И не доверяю Янтарь.
– Что? – спросил Пер.
В пылу ссоры я и забыл, что мы не одни. Сердито глянул на Пера, и мальчик стушевался. Но куда больше я злился на себя самого, потому что сам не мог объяснить, почему так сказал. Шут уязвленно посмотрел на меня и вновь скрылся под маской Янтарь. Вот оно! Вот в чем дело. Он использует Янтарь, чтобы прятаться от меня, и меня это раздражает. Кем бы ни был Шут, когда он изображал Янтарь передо мной, это была ложь. Я ничего не ответил Перу.
Пер кашлянул и сказал:
– Пеструха может делать всякие удивительные вещи своим серебряным клювом. Она мне показывала.
Все сразу повернулись к нему.
– Какие, например? – резко спросил я.
– Я следил, чтобы ее перья всегда оставались черными. Когда настало время подкрасить их, я попросил Пеструху расправить крылья. Но там и в помине не оказалось белых пятен! Только одно перышко было не черным, а серым. И когда Пеструха увидела это, она пригладила его клювом, и перышко стало черным!
– Это очень могущественная магия, – мягко предупредил я. – Будь осторожен, чтобы она не коснулась тебя клювом.
– Она и сама за этим следит. – Пер огорченно вздохнул. – Со мной-то она осторожна, а вот с кораблем – нет. Ей нравится Совершенный; по-моему, она очень к нему привязалась. И я видел, как она приглаживает его волосы клювом, словно он дракон.
– Он и есть дракон, – тихо сказала Спарк.
Я опустился на колени, завернул флаконы с Серебром в прожженную рубашку, сложил все в свой ветхий мешок и надежно завязал. Огневой кирпич положил на бок. То, что осталось от моей одежды, лежало жалкой кучей на полу. Я вытащил оттуда штаны:
– Эти сойдут. Мой синий плащ слишком теплый для здешнего лета, но я могу отбросить его за спину. Так он скроет мой боевой топор.
Янтарь не считала нужным скрывать обиду. Нарочито ровным тоном она сказала:
– Возьми что-нибудь поменьше. А то, чего доброго, из-за тебя нас остановит стража.
Я не стал спорить:
– Одолжу у Трелла корабельный топорик.
Отыскав свою уцелевшую рубашку и отложив ее, я принялся складывать Чейдовы горшки в аккуратную скатку.
Спарк взяла рубашку, встряхнула и оценивающе ее оглядела:
– Не годится. Аристократ, желающий пустить пыль в глаза и потребовать, чтобы его допустили в святая святых, такое не наденет. Придется мне перешить еще одну из блуз леди Тайм.
– Сделай милость, – неохотно согласился я.
Пошарив под койкой, вытащил отдельный сверток, который почти не доставал с тех пор, как принес его на борт в Трехоге. Часть моих ядов и инструментов убийцы пропали, когда медведь распотрошил наши сумки. В этом свертке лежало то, что осталось. Я стал выбирать, что возьму с собой. Отмычки. Удавка. Маленький горшочек с ядовитой мазью, чтобы нанести на дверные ручки, щеколды или столовые приборы. Однажды я смазал ею корешок книги. Тот, кому она принадлежала, не прожил после этого и двух дней. Были среди моих запасов и неразличимые на вкус ядовитые порошки, одни для быстрой смерти, другие – для медленной. Я отложил в сторону часть сверточков.
– Эти вам не понадобятся? – спросила Спарк.
Она внимательно наблюдала за мной, возможно прикидывая, не стоит ли сделать несколько потайных карманов в будущей рубашке. С другой стороны, в блузе леди Тайм их, наверное, и так хватает.
– Это сонные зелья. Сомневаюсь, что они пригодятся, но парочку свертков возьму.
Я пододвинул к себе кулечки, добавил два маленьких ножика – остро заточенных, длиной и шириной с мизинец. Чейд звал такие «пролазами». Чейд. Я глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. И там же, завернутый в клочок бумаги, лежал ядовитый катышек, который я приготовил для Шута. Я не хотел давать ему это. Но обещал.
– Янтарь, сейчас я тебе кое-что дам, – предупредил я и потянулся к ее руке в перчатке.
Она не шелохнулась, и тогда я сам перевернул ее руку ладонью вверх и вложил туда сверточек.
– Что это? – спросил Пер перепуганным голосом.
– Быстрый выход, – сказал я и добавил еще несколько вещиц к тем, что собирался взять.
Внезапно я почувствовал, что с меня хватит. Все неправильно. Вообще все. Из всех возможных планов мы выбрали наихудший, тот, который, по моим ощущениям, был обречен на провал. Посмотрел на гремучие горшочки, кучку ядов и потайного оружия. Спарк уже начала распарывать зеленую блузу. Все мои спутники были заодно и преисполнены решимости. Ни дать ни взять кучка наивных кроликов, замысливших пробраться в львиное логово.
Я встал, бросил:
– Пойду подышу, – и вышел, провожаемый их удивленными взглядами.

* * *

Выйдя на палубу, встал у носового леера и уставился на воду. У носового изваяния не было никого, если не считать Пеструхи. Я небрежно поздоровался с Совершенным и погрузился в собственные мрачные раздумья. Никто из спутников не пошел за мной, и я был только рад этому. Они наверняка остались в каюте строить новые планы, которые мне тоже не понравятся. Облокотившись на планшир, я стал смотреть на землю, уже ясно различимую впереди. Клеррес. Конец моего пути. Моя дочь. Я бросил ее на произвол судьбы и потерял. Больше всего на свете я хотел, чтобы именно мне удалось найти ее и вернуть домой. Чтобы она увидела мое лицо, почувствовала, как мои руки поднимают ее. Я. Я хотел, чтобы это был я.
Ты будто знать не знаешь, что Янтарь чувствует то же самое,  тихим гудением ворвался в мои мысли Совершенный. Я отнял руки от фальшборта. Как будто это что-то изменит. Говорил же я тебе, человечишка, я могу читать твои мысли когда хочу. И могу видеть ее сны. Она винит себя за то, что ты оставил дитя, бросившись спасать ее. Она растрачивает свою силу, пытаясь придумать что-то такое, чего они не предвидят. Но вот что я тебе скажу. Она видит во сне, что ты умрешь, и не хочет, чтобы твоя гибель была напрасной. Знай, если ей придется выбрать смерть, она выберет твою смерть. Потому что уверена, что ты сам этого хочешь. 
На какое-то время я окаменел. Все внутри меня будто превратилось в лед. Выбрать смерть… А потом я понял. И понял, что Шут прав. Если мне суждено умереть, пусть я умру, чтобы он остался жить и заботиться о Би. Так будет лучше всего.
Я мысленно спросил корабль:
Как я умру? 
В огне и воде, на ветру и во тьме. Не быстро. 
Что ж… Рад был узнать. 
Правда? Никогда я вас, людей, не пойму. 
И, будто отдирая присохшую повязку от раны, он разделил наши мысли, оставив меня в одиночестве на ветру.

* * *

Весь день мы постепенно приближались к берегу. Заметить это было невозможно: всякий раз, когда я смотрел вперед, Клеррес оставался таким же далеким, как и прежде. Ветра нам благоприятствовали, корабль охотно шел вперед, не требуя особой помощи от команды. У нас было мало работы и много свободного времени, чтобы сгорать от беспокойства.
Я был не единственный, кто мерил шагами палубу, вглядываясь в горизонт. Бросив взгляд на крышу кормовой надстройки, я увидел, что Альтия и Брэшен стоят там рядышком, всматриваясь в Клеррес. Брэшен обнимал жену, вскоре к ним присоединился сын. Они выглядели как семья на пороге опасного приключения. Возможно, так оно и было.
Свободные от вахты матросы толпились на баке, болтая с Совершенным. Там же была и Янтарь. Совершенный рассказывал, как заходил в Клеррес с Игротом. Это было еще до того, как он лишился глаз. Кораблю запомнился оживленный городок, где мореплаватели могли найти развлечения себе по вкусу. Мне было неприятно слушать его веселую болтовню, памятуя о том, что я узнал про жизнь Кеннита во времена, когда капитаном был Игрот. Моряки из Делипая забрасывали корабль вопросами о публичных и игорных домах, о том, какой Дым там в ходу и торгуют ли циндином. Янтарь сидела среди них, тоже о чем-то спрашивала и отпускала соленые шуточки, вспоминала приключения, которые успевала пережить в былые времена, когда была матросом и сходила на берег в портах, и члены команды в ответ вспоминали свои удачные и неудачные вылазки. Пеструха сидела на плече у Янтарь и одобрительно каркала, когда остальные хохотали над ее хохмами.
Я отошел от их компании, но идти было толком некуда. Пер болтался с краю толпы, рядом с ним, скрестив руки на груди и сдержанно улыбаясь, стоял Клеф. Тогда я неохотно спустился в каюту, узнать, готова ли моя рубашка, но застал там Ланта и Спарк. Девушка очаровательно зарделась, увидев меня, и я постарался побыстрее покончить с примеркой.
– Она вам очень идет, – сказала Спарк. – Мне разложить все по карманам или предпочитаете сделать это сами?
Мог ли я прежде вообразить, что однажды кто-то станет так открыто обсуждать со мной приготовления к убийствам? Лант и Спарк молча наблюдали, как я наполнил потайные карманы и снова надел рубашку.
Спарк, нахмурившись, сказала:
– Получилось не слишком-то хорошо, но я старалась как могла. Наденьте плащ и идите, слегка сутулясь, словно под грузом лет.
И она вручила мне нечто вроде пояса с кармашками, по которым гремучие горшочки были рассованы так, чтобы располагались на пояснице. Когда я накинул плащ и ссутулился, как советовала Спарк, горшочки стали совершенно незаметны.
Покончив с приготовлениями, оставил их наедине. Оба неблагоразумно выбрали себе пару, но мне была знакома эта страсть, сжигающая изнутри. Наверное, и мой отец чувствовал нечто подобное к Пейшенс, да и король Шрюд не очень-то задумывался о последствиях своей женитьбы на герцогине Дизайер. Так что я удалился, предоставив влюбленным побыть вдвоем, пока это возможно.
День тянулся медленно, словно сок из надреза на березе. Берег постепенно приближался, и, когда стало вечереть, с корабля сделалось видно, как в городе зажигают огни.
Ко мне подошел Брэшен:
– Когда мы прибудем, будет уже совсем темно, а судя по тому, что Совершенный смог вспомнить о гавани, в нее лучше не заходить ночью. Мы станем на якорь за пределами гавани, где глубина лучше, и зайдем днем. Луна прибывает, а прилив в это время года обычно невысок. Не стоит рисковать, пытаясь зайти в незнакомую гавань на таком большом корабле, как Совершенный.
Я неохотно кивнул:
– Не будем спешить, очертя голову.
Хотя давно уже дождаться не мог, когда смогу ступить на этот берег. Ну и чем я лучше своих спутников? Упрекнув себя за неразумие, я поблагодарил Брэшена за новость.
Он с серьезным видом кивнул:
– Скажи своим друзьям, что на эту ночь мы освобождаем их всех от вахты. Советую поспать, пока можете. Мы встретились в нелучших обстоятельствах, принц Фитц Чивэл, но я все равно желаю тебе удачи. – И оставил меня.
Я понимал, что разумнее всего будет последовать его совету: разыскать своих спутников и сказать им, чтобы приготовили все, что нужно, в дорогу и ложились спать. И когда снова спустился в каюту Янтарь, то обнаружил, что Пер и Янтарь уже присоединились к Ланту и Спарк.
– Вы видели городские огни? Так красиво! – воскликнул Пер.
– Красиво. И в иных обстоятельствах я бы с удовольствием отправился посмотреть на незнакомый город. Брэшен говорит, мы встанем на якорь, не заходя в гавань, поздно ночью. Я хочу попросить переправить меня на берег сразу же. Похожу по тавернам, послушаю, о чем люди говорят…
Янтарь покачала головой:
– Я понимаю, что тебе не терпится. – Она расстегнула юбки и сбросила их. А потом, к моему удивлению, подобрала и стала стирать подолом краску с лица. – Но ты вряд ли уйдешь дальше причалов. За всем, что происходит на улицах и в гавани, тут зорко следят. Клеррес – прелестный городок, чистый, аккуратный и весь под строгим присмотром. Там все тщательно выверено. Будет очень некстати, если тебя схватит стража и посадит за решетку. – Янтарь стерла остатки помады с губ, и уже Шут добавил: – Сейчас надо поспать, а завтра, с самого утра, отправимся на берег. Я считаю, очень важно во всем вести себя как паломники, жаждущие узнать будущее. – Он провел рукой по волосам, взъерошив их. – Кроме того, вряд ли Брэшен и Альтия разрешат тебе. Чтобы полная шлюпка матросов отправилась в город посреди ночи? Когда корабль еще не зашел в гавань и не встал там на якорь? Плохо придумал.
Я скрепя сердце согласился с ним. О моем недавнем демарше говорить не стали. Так мы помирились. Остальные обменялись взглядами, и я с удивлением прочел в них огромное облегчение оттого, что мы с Шутом больше не в ссоре.
Кажется, он все-таки понял, что моя неприязнь к Янтарь не наигранная. Раз уж мы оказались в тесной каюте, он перевоплотился в Шута, сбросив на пол шаль и туфли Янтарь. Мы снова расстелили свои карты и планы и принялись их изучать. На одном плане был город и насыпь, ведущая в Клеррес с его башнями и дворами. Остальные четыре изображали этажи внутренней цитадели. На всех рисунках хватало белых пятен: Шут либо не знал, либо не помнил, что там находится. Мы обсудили, кто куда пойдет и где можно спрятаться. Шут постарался припомнить, сколько стражников в цитадели и где они расставлены. Я делал вид, что у нас есть пусть небольшая, но надежда на успех. Наконец, устав выслушивать то, что уже много раз говорилось, я предложил всем отправиться спать, чтобы хоть немного отдохнуть перед вылазкой. Пер и Лант пошли к своим гамакам. Шут попросил Спарк сходить на камбуз и попросить чайник кипятку и чашки. «Хочу выпить чая, чтобы в голове прояснилось перед сном», – объяснил он. Я улыбнулся, когда она вышла, подумав, что они с Лантом не упустят случая еще раз обняться на сон грядущий без лишних глаз.
Когда мы с Шутом остались одни, в каюте повисло странное молчание. Янтарь вбила клин между нами, и я хотел избавиться от него, прежде чем отправляться завтра навстречу опасности.
– Надежда невелика, но она есть. Хорошо бы еще не погубить остальных.
Шут кивнул. Его пальцы в перчатке ощупью двинулись вдоль койки и нашарили тетради Би. Он взял одну, положил на колени и раскрыл наугад. На странице была нарисована золотоволосая всадница в лесу. «Трое охотятся как один у кромки тропы. Королева, провидица и мальчик с конюшни смотрят на это и улыбаются».
– Мне это напоминает наше путешествие через горы. Ты, я и Кетриккен. Мы охотились вместе.
Он печально улыбнулся:
– Вот удивительно! Это был такой опасный и трудный путь, а я вспоминаю его с такой нежностью…
– Я тоже, – сказал я, и клин между нами исчез.
Мы листали тетради Би, я читал Шуту вслух, и мы говорили о былых временах. Нам снова сделалось легко и хорошо вместе, будто и не было размолвки. И за это время, проведенное в мире с ним, я наконец понял, что скрывала Янтарь. Мой друг до дрожи боялся возвращаться в Клеррес, он шел туда с таким же ужасом, с каким я бы спускался в темницы Регала. Его пытали там так же, как, по его словам, содержали город: аккуратно и под строгим надзором. Тщательно, по предварительно составленному плану. Не так, как меня.
– Я был слишком наивен, – уныло сказал он. – Надо было бежать, как только я заподозрил, что нас обманывают. А мы с Прилкопом вместо этого говорили и говорили. Спорили. Я настаивал, что нужно предупредить тебя, пока они тебя не нашли. И я убедил Прилкопа, что мы должны отправиться на поиски этого «самородка», нового пророка, чтобы защитить его, как не защитили меня. Он ли тот, кто в снах зовется Нежданным Сыном? Этого ни я, ни Прилкоп утверждать наверняка не могли. Но мы знали, что юному Белому больше не дадут делать то, что он сочтет нужным. Если Слуги привезут его в Клеррес, они станут использовать его в своих целях.
Тетрадь Би лежала, забытая, у него на коленях. Продолжая говорить, он положил на нее руки с растопыренными пальцами.
– На следующий день мы стали собираться в путь. Мы продали кое-что из подарков, которыми нас осыпали, и попытались договориться о путешествии на одном корабле, но там не было для нас места. И на всех других кораблях, что стояли в гавани в тот день, места тоже не нашлось. Мы попытались дать денег рыбаку, чтобы перевез нас на соседний остров. Он ответил, что боится. Мы не оставляли попыток уехать, и тогда нас заманили в ловушку, избили и отобрали деньги.
После этого Четверо отбросили все ухищрения. Стража прямо заявила, что нам не позволено покидать крепость на острове. Четверо призвали нас и спросили: разве мы не счастливы? Нас содержат тут, сказали они, в такой роскоши, что мы просто обязаны остаться. Мы должны рассказывать свои сны и делиться мудростью с подрастающими Белыми. Так мы оказались в плену.
Тогда Прилкоп все же согласился, что надо послать кого-то предупредить тебя. У меня оставались сомнения, но мы сошлись на том, что нового пророка, будь он Нежданный Сын или нет, надо найти и защитить. И кому мы могли доверить такое дело во внешнем мире? Только тебе. – Он сухо сглотнул, но, видно, горло у него перехватило от чувства вины. – И мы отправили гонцов, две пары. Я не решился прямо сказать им, как тебя найти, а дал им несколько загадок и смутных намеков, которые должны были привести их к тебе. Они были легковерны как дети, они так хотели стать героями сказаний. Ох, Фитц, как же мне стыдно… Мы с Прилкопом постарались, как могли, подготовить их, и они горели желанием отправиться в путь так же сильно, как мы стремились послать их. Но они ничего не знали о внешнем мире. Они так хотели помочь нам. Спасти мир. И они ушли. И никогда не вернулись, мы ничего больше о них не слышали. Боюсь, всех ждал ужасный конец.
Что тут скажешь? Мне оставалось лишь слушать.
Помолчав, Шут заговорил снова:
– Однажды вечером, после ужина, мне стало нехорошо. Я лег в постель. А очнулся уже в камере. Рядом на полу лежал Прилкоп. Колтри через дверь зачитал нам обвинение: мол, мы сеяли вредные идеи среди юных Белых и подбивали их бежать. И нам более не разрешается свободно ходить по Клерресу, однако все может стать как раньше, если мы поможем им отыскать Нежданного Сына, нового Белого, рожденного где-то далеко. Мы искренне ответили, что представления не имеем, где искать этого ребенка. – Шут криво и невесело улыбнулся. – Они держали нас в камерах на крыше цитадели. Задняя стена там резная, как кружево, белая, как кость, но толщиной с локоть. Нам поставили там удобные кровати, нас хорошо кормили, давали перья и пергамент, чтобы мы записывали свои сны. Я понимал, что мы пока что нужны Четырем. Нас держали под четырьмя замками, но обращались хорошо. До поры.
Невзирая на нашу опалу, несколько наставителей и сопоставителей остались нам верны. В одном из маленьких хлебцев, которыми нас кормили, мы нашли записку. Там было сказано, что наши последователи будут продолжать посылать гонцов, пока не убедятся, что кто-то из них достиг цели. Мне было тошно при мысли о том, какой опасности они подвергают себя, но у меня не было возможности сказать им, чтобы остановились. Оставалось лишь надеяться на лучшее.
Он тяжело вздохнул и закрыл тетрадь, лежащую у него на коленях. Нашарил мое плечо и крепко сжал его:
– Фитц… Однажды нас перевели в другую тюрьму. Из свежих и чистых клеток на крыше – в каменные мешки в подземелье. Там было темно и сыро, и через решетку можно было видеть… помост с расставленными вокруг стульями и скамьями. Посреди помоста стоял стол и орудия пыток. Это место крепко пропахло кровью. Каждый день я с ужасом ждал, что нас закуют в кандалы и будут пытать клещами и раскаленными прутами. Но ничего не происходило. Однако ждать вот так вот и гадать было… Не знаю, сколько дней так прошло.
Каждый день нам давали по маленькому хлебцу и кувшину воды. Но однажды вечером, когда нам принесли еду… – Шут едва мог говорить, задыхаясь от ужаса. – В кувшине для воды… была кровь. А когда мы разломили хлебцы, то увидели внутри множество крохотных косточек. Фаланги пальцев. – Он говорил все более пронзительно.
Я накрыл своей рукой его пальцы, сжимающие мое плечо. Это все, что я мог сделать для него.
– День за днем… кровавая вода и хлеб с костями. Мы не могли сосчитать, скольких они убили. На второй день Прилкопа перевели в другую камеру. Но мне продолжали приносить кровь и кости. Другой еды и питья не давали, но я не сдавался, Фитц. Я не сдавался.
Он остановился, чтобы отдышаться и долго еще не мог произнести ни слова. Он словно долго изо всех сил убегал от этих воспоминаний, а теперь они наконец настигли его.
– Потом это прекратилось. Мне принесли маленький грубый хлеб из плохой муки, но когда я разломил его, то не нашел там костей. На следующий день вместо хлеба были овощи в буром бульоне. Я съел это. Мука из костей, кровавый суп. И так три дня. Потом в хлебе мне попался чей-то зуб. А в супе – одиноко плавающий голубой глаз. Ох, Фитц…
– Откуда тебе было знать… – сказал я, хотя меня самого замутило.
– Я должен был знать. Должен был догадаться. Я был так голоден. И так хотел пить. А вдруг я знал, вдруг догадался, но отказался признавать правду? Я должен был догадаться, Фитц.
– Ты не мог вообразить такого, Шут, для этого надо иметь слишком черную душу. – Не в силах длить его пытку дальше, я сказал: – Лучше поспи. Завтра мы спасем Би. И прежде чем мы покинем город, я постараюсь убить как можно больше врагов.
– Если я усну, мне будет сниться все это, – дрожащим голосом ответил он. – Они были храбрые, Фитц. Такие храбрые, каким мне никогда не бывать. Мои союзники, они ведь не останавливались. Они помогали мне, как только могли. Пусть даже нечасто и немного. То кто-то пройдет мимо и шепнет доброе слово. А однажды мне принесли тряпицу, смоченную в теплой воде. – Он покачал головой. – Боюсь, их жестоко наказали за эти крошечные проявления милосердия.
– Завтра, как только мы найдем Би, я буду по-своему «милосерден» с Четырьмя, – заверил я.
Он не нашел в себе сил улыбнуться моему хвастливому обещанию.
– Боюсь, мы не сможем застать их врасплох. В их распоряжении множество снов и сновидцев, они подскажут Четырем, что мы задумали. И я боюсь, что они уже ждут меня, чтобы снова посадить в ту тюрьму и продолжить то, что начали. – Он спрятал лицо в ладонях, и дальше голос его доносился глухо, сквозь перчатку. – Они считают меня предателем, – словно по секрету сказал Шут. – И ненавидят меня сильнее всего именно за это, а не за все то, что я сделал. Я не боюсь, что меня схватят и убьют, Фитц. Я боюсь, что меня схватят, но так и не убьют.
Я увидел в этом не страх, но отвагу. Невзирая на весь ужас, он решился вернуться в Клеррес и еще раз потягаться силой с его властителями. Я взял его за запястья и заставил оторвать ладони от лица. Время поговорить начистоту.
– Шут, я знаю, что ты видел во сне. Не только то, что ты рассказал, а все до конца. И я понимаю твой выбор.
Он жалобно посмотрел на меня.
– Мне сказал Совершенный.
Шут осторожно высвободил руки:
– Надо было догадаться, что он может заглядывать в мои сны. Но я все равно удивлен, что он рассказал тебе.
– Думаю, он сделал это потому, что беспокоится за тебя. Он ведь очень любит тебя, в этом я убедился в первый же день.
– Он действительно рассказал тебе все?
– Он рассказал мне достаточно, Шут. И ты прав. Если придется выбирать, кому из нас умереть, я хочу, чтобы ты остался в живых. Я не был хорошим отцом для Би. Думаю, из тебя выйдет лучший родитель. А Риддл и Неттл тебе помогут. А Дьютифул позаботится, чтобы у тебя было достаточно денег для поддержания Ивового…
Он хрипло рассмеялся:
– Ох, Фитц! Выбор-то не в этом! Мне приходится выбирать не между моей и твоей жизнью. – Шут умолк, потом спросил сдавленным голосом: – А ты что, правда думал, что я поставлю свою жизнь выше твоей?
Фитц… Нет. Сны даже не предоставляют мне такого выбора. Это всего лишь два пути, по которым может пойти будущее. – Его голос зазвенел от напряжения: – На одном Разрушитель умирает, а Нежданный Сын остается жить. На другом гибнет Нежданный Сын. Поэтому если мне придется выбирать, делать или не делать что-то, – пока не знаю что и надеюсь, что выбирать не придется, – но если будет нужно, я выберу тот путь, на котором Би будет жить. Би – вот кого я буду защищать любой ценой. – Его голос надломился, и он умолк. Слепые глаза Шута наполнились слезами.
– Ну конечно. Я бы и сам выбрал то же самое.
– Я знаю, но мне все равно не хочется становиться перед этим выбором.
Раздался стук в дверь, и Шут поспешно вытер слезы рукавом.
– Простите, что так долго. Пришлось ждать, пока вода закипит, – сказала Спарк, бочком входя в каюту с нагруженным подносом.
Отодвинув одежду, она поставила свою ношу на койку.
– У нас осталось не так много чаев из Кельсингры. Который вам заварить?
Шут улыбнулся. Спарк заметила, что лицо у него заплаканное, и с упреком посмотрела на меня.
– У меня есть с собой чай из Оленьего замка, – ответил он. – Я берег его, но сегодня, пожалуй, можно себя побаловать. Там мята перечная и курчавая из Женского сада и мелко потертый и высушенный имбирный корень, а еще капелька бузины.
– Пейшенс заваривала мне такой чай, – сказал я.
Шут улыбнулся. Он пошарил среди своих вещей и нашел крохотный кожаный кисетик.
– Это Баррич сказал мне, какие травы надо брать. Тут как раз хватит на одну заварку. Высыпь в чайник. – Он передал кисет Спарк, и та вытряхнула содержимое.
Пока чай настаивался, каюту наполнил аромат дома, простых забот и простых радостей. Спарк налила нам по чашке, и мы выпили вместе, словно завтра нам не нужно было идти на верную смерть. Запах навеял воспоминания, и Шут рассказал девочке пару историй о том, какова была жизнь в Оленьем замке в старые времена. Он рассказывал о том, как он любил короля Шрюда, и о том, как мы с Хендсом проказничали в конюшнях. О садовнице Гаррете, которая была тайно в Шута влюблена, и о том, какой прекрасный хлеб пекла Сара. О Кузнечике и имбирных пряниках и о том, как пахло в Женском саду, когда летнее солнце согревало лаванду.
Спарк слушала, сидя на койке и привалившись к стене. Шут говорил с закрытыми глазами. Когда его голос перешел в сонное бормотание, я тихо вышел, постаравшись не хлопнуть дверью. Отыскав свой гамак между гамаками Пера и Ланта, я лег в него и, к собственному изумлению, тут же провалился в сон.

Глава 27
Перо в клинок

Почтенные торговцы Клифтон, Анрозен и Беллиди! 
С глубочайшими извинениями сообщаем, что не сможем выполнить обязательства перед вами. Наш живой корабль, Кендри, стал неуправляемым и представляет угрозу не только для собственного капитана и команды, но и для всех кораблей поблизости. Дважды он намеренно набирал воду, чтобы испортить груз. Он противится рулю и нарочно кренится. 
Посему ради безопасности и защиты нашей команды, а также ваших грузов мы вынуждены расторгнуть наше соглашение. Вы вправе предъявить нам иск в связи с этим решением. Однако, если вы пожелаете, можете воспользоваться нашим уговором со старинным и почтенным семейством Тенира, владеющим живым кораблем Офелия. Без дополнительной платы они готовы доставить ваш груз по назначению. Надеюсь, вы согласитесь, что так будет лучше для всех. 
С глубочайшим уважением, 
Осфор, капитан живого корабля Кендри 

Солнце ползло по небу. Вот его лучи проникли сквозь прутья моей клетки и легли на пол длинными полосами. Хотелось есть, но время вечерней раздачи еды, должно быть, уже миновало. Я пыталась осмыслить, что же произошло со мной за день. Возможно, завтра Капра придет за мной и продолжит расспросы. Если я не стану ничего скрывать, поселит ли она меня в хорошеньком белом домике, даст ли чистую одежду, станет ли хорошо кормить? А если да, что будет дальше? Я не могла представить, что останусь здесь до конца своих дней. Но и возвращение домой представить не могла. Единственное, что казалось мне возможным, – это что кто-то из Четырех осерчает на меня и велит побить. Или убить. Или сначала побить, потом убить.
Или сбудутся сны о том, что я могла бы сделать. При мысли об этом меня пробрал озноб, хотя вечер был еще теплым.
Пришла тюремщица и зажгла лампы. Запахло соснами, лесом. Как хочется в лес! Как хочется куда угодно, лишь бы подальше от этих людей! Я стащила тюфяк на пол, но сон не шел. Прутья решетки отбрасывали изменчивые тени. Приподняв голову, я посмотрела на светильник: его фитиль еле теплился. Потом мигнул и погас. Теперь в мою темницу падал только свет лампы дальше по проходу. Мир поглотили черные и серые тона.
Я услышала, как заворочался черный человек за стенкой.
– Уже сегодня ночью, да? Так скоро…
Непонятно было, говорит ли он со мной или с самим собой. Я ждала.
– Малышка… Би… тебе снятся сны?
Кому я могу доверять? Никому? Кто заслуживает услышать от меня правду? Нет. Довериться кому-нибудь слишком опасно.
– Конечно. Всем снятся.
– Да. Но не всем снятся такие сны, как нам.
– А какие сны вам снятся?
– Картинки. Символы. Подсказки и знаки, стихи и шарады. Вот такие, например:

Серебряный корабль, пестрая птица – что же пробудится?
Один станет двумя и двое – одним, прежде чем свершится.

Меня пробила дрожь. Я слышала этот стишок во сне, когда болела, вскоре после того, как Двалия похитила меня. И я никому его не читала. Подождав, когда дрожь пройдет, я спросила:
– И что это значит?
– Я думал, может, ты знаешь?
– Я ничего не знаю о серебряных кораблях и пестрых птицах.
– Пока не знаешь. Зачастую мы понимаем, что означал сон, лишь после того, как он сбудется. А если что-то снится снова и снова, это означает, что оно сбудется почти наверняка. А однажды мне приснился белый волк. С серебряными зубами. Но только однажды.
– А про птицу тебе снилось снова и снова?
– Достаточно часто, чтобы понять: это рано или поздно случится. Точно случится.
– Но что именно случится, ты не знаешь.
– Нет. Таково наше проклятие. Мы часто предвидим события, но, лишь когда все кончено, глядя назад, говорим: «Ой, вот что это означало! Если бы я только знал!»
Он на некоторое время умолк. Еще один светильник в проходе замерцал. Стало темнее.
Черный человек прошептал:
– Ох, малышка. Два огня погасли. Уже скоро. Мне так жаль… – И не столько мне, сколько себе самому пробормотал: – Но ты такая маленькая… Такая кроха. Неужели это правда про тебя? Неужели это ты и есть?
Я открыла рот, чтобы спросить его, но горло перехватило: по проходу приближались тихие шаги. А я даже не слышала, чтобы открывалась дверь.
– Я умру?
– Думаю, ты изменишься. Изменения – не всегда плохо. Перемены вообще редко бывают хорошими или плохими. Это просто перемены. Головастик становится лягушкой. Железная заготовка превращается в клинок. Курица отправляется в котел. В одном сне я видел, как под ударами молота перышко медленно перековывалось в клинок. Я видел, как в прочной скорлупе ореха появлялась трещина и из него прорастало могучее дерево. Я видел, как юную косулю резали на мясо. Сегодня ночью ты станешь чем-то другим.
Его слова падали медленно, как снежные хлопья. И наступила тишина, пустая и холодная.
Ночь сгущалась. Слабый свет, льющийся с высоты башен, проник сквозь причудливую резьбу задней стены.
Папа! Почему ты оттолкнул меня? Ты хоть понимаешь, как ты мне нужен в эту минуту?  Я дала своим мыслями просочиться наружу тихой струйкой.
Перестань,  строго предупредил Волк-Отец. Ты ведь не знаешь, как сделать так, чтобы Виндлайер не мог тебя услышать. Если кролик пищит, угодив в силки, его находит волк, и кролик умирает быстрее. Будь тихой и маленькой, пока не сможешь освободиться. 
Перед дверью моей темницы стояла Симфэ. Ее светлые волосы были заплетены в косу и уложены вокруг головы. На ней была простая рубашка из белого хлопка, перехваченная поясом на талии, штаны – кажется, льняные – и низкие коричневые сапожки. Рукава рубашки были закатаны почти по локоть, словно она собиралась мыть полы. Прижав палец к губам, Симфэ достала из мешочка на поясе ключи. Четыре ключа на длинных серебряных цепочках. Выбрав один, она вставила его в замок. Потом второй щелкнул и повернулся. И третий.
– Как вам удалось собрать все четыре ключа? – спросила я.
– Тсс!
Замок щелкнул. Остался последний ключ.
Я встала и попятилась в угол клетки:
– Я не хочу идти с вами.
Иди. Она одна, и она думает, что ты просто маленькая девочка. Это лучшая возможность сбежать. 
Вот и четвертый ключ повернулся в замке. Симфэ распахнула решетчатую дверь.
– Не бойся меня. Смотри, что у меня есть. – Она развязала небольшой мешочек и высыпала что-то себе на ладонь. – Гляди, – шепнула Симфэ. – Сласти. – На ладони у нее лежали кругляши, похожие на блестящие пуговки: красные, розовые и желтые. Она взяла один и положила себе в рот. – Ммм, вкуснятина! Совсем как вишня, только сладкая как мед. Она взяла щепотью желтый кругляшок, зашла в клетку и протянула его мне. – Попробуй.
Я шагнула в сторону, чтобы не оказаться зажатой в углу.
– Возьми, – сказала она хрипло. Я протянула руку, и Симфэ положила кругляшок мне в ладонь. – Ешь, – прошептала она. – Тебе понравится.
– Это яд? Или зелье, которое туманит голову?
Она вытаращила глаза:
– Я ведь только что сама съела один леденец, разве ты не видела?
Притворяйся дурочкой! 
Я чуть не засмеялась вслух, но сделала вид, будто положила конфету в рот.
– Ну? – прошипела Симфэ. Ее шепот был уже не таким ласковым. Она злилась.
Я кивнула, надув одну щеку, и невнятно, будто с полным ртом, буркнула:
– Вкусно.
Она улыбнулась с явным облегчением:
– Вот видишь. Не надо меня бояться. Если пойдешь со мной, только тихонечко, я дам тебе еще сластей. – И она поманила меня за собой пальцем.
Я постаралась сделать озадаченное и глупое лицо:
– Но куда мы пойдем?
Она ответила, почти не задумываясь:
– Пойдем все исправить. Бедная малютка. Я пришла сказать, что все оказалось ошибкой. Никто не хотел тебе зла. Это все сплошное недоразумение. Напрасно тебя забрали из родного дома. И теперь надо все исправить. Идем со мной.
– Но куда?
Симфэ, пятясь, вышла из клетки, и я отправилась следом. Она тихо прикрыла за нами дверь.
– Это сюрприз.
– Сюрприз! – повторил черный человек в соседней клетке и тихо рассмеялся.
Она повернулась к нему, лицо ее перекосилось от ненависти.
– Почему ты еще не умер?
– Потому что я пока жив! – ответил он, не понижая голоса. И снова засмеялся, раскатисто, как грохочет гром. – А вот почему ты еще не умерла?
– Потому что я умнее тебя! Потому что знаю, когда надо остановиться. Знаю, когда пора перестать быть занозой. – И она повела меня прочь, крепко ухватив за плечо.
На это он расхохотался совсем уж оглушительно:
– Думаете, вы так много знаете. Вы видели столько возможных путей и думаете, будто можете выбирать среди них. Вы и выбирали, выбирали так долго. Столько поколений сменилось, пока вы выбирали то, что считали лучшим. Лучшим не для мира, не для людей. Лучшим для вас и тех, кто вам служит. Вы выбирали то, что принесет вам больше богатства, больше роскоши и власти!
Его голос несся нам вслед. Другие узники просыпались и провожали нас глазами.
– Пустяки, он безумен, спите дальше! – говорила им Симфэ сквозь зубы, стараясь не повышать голос.
– Но колесо судьбы катится вперед, и, сколько бы вы ни заставляли его сворачивать, куда вам хочется, оно все равно вернется на предначертанный ему путь! Теперь этого не избежать. Я вижу, а вы отказываетесь смотреть.
Это звучало как речи безумца. Может быть, он и был безумен. Сколько человек может просидеть в клетке, прежде чем лишится рассудка?
– Открой! – прошипела Симфэ у двери в конце коридора, и я повиновалась.
Перед нами оказалась маленькая темная комната. Когда стали спускаться, Симфэ пришлось слегка ослабить хватку. Может, попробовать убежать? Нет, еще рано. Надо подождать, когда у меня будет выбор, куда бежать. Но я ускорила шаг, чтобы Симфэ могла удерживать меня только за рубашку. Если будет надо, я легко смогу вырваться.
Рано. 
Мы шли все вниз, вниз и вниз.
– Куда мы идем?
– К друзьям. У них есть сласти.
Первые две лестничные площадки, которые мы миновали, вели в знакомые мне коридоры. Там были залы, набитые свитками и книгами. Когда спустились на нижний этаж, Симфэ повела меня по широкому проходу. По обеим его сторонам были двери, но мы шли мимо. Наконец она остановилась перед одной из них, достала связку бронзовых ключей, выбрала один и отперла ее. Там оказалась еще одна лестница вниз, снова дверь и снова спуск. Открыв дверь в конце последней лестницы, Симфэ жестом предложила мне войти.
Я замерла. Из-за двери воняло обнажившимся из-за отлива морским дном в Калсиде и грязным прилавком мясника. Мне не хотелось идти туда. Надо было бежать, пока оставалась возможность.
Это ловушка! 
– Идем же, – сказала Симфэ, положила руку мне между лопатками, втолкнула внутрь и закрыла за нами дверь.
Я быстро отошла от нее на несколько шагов. Стены и пол были каменные. Запах тления и испражнений внутри был гуще. Я обхватила себя руками за плечи: в помещении было холодно и сыро. На полках вдоль стен стояли лампы, но их фитили были коротко подрезаны, и они почти ничего не освещали. Я услышала шаги, тихое позвякивание цепи. Приглядевшись, мне удалось рассмотреть решетчатую дверь и сутулый силуэт за ней. Симфэ что, хочет посадить меня в темницу здесь? Сначала ей придется меня поймать! Я отошла еще дальше от нее.
– Вернись, Би! Сласти, помнишь?
Да, она и правда считала меня глупой.
Хорошо.  Волк-Отец говорил отрывисто. Найди оружие. Убей ее. Беги. 
Убить ее?  – Мысль с трудом помещалась у меня в голове. Но я не могу! 
Ты должна. Это место пахнет кровью. Ее много, и она тут давно. Тебя привели туда, где проливают кровь. Где убивают. 
Оглянувшись через плечо, я глупо улыбнулась Симфэ:
– Вот я и ищу их, тех, у кого сласти.
Она оказалась куда проворнее, чем я думала. Стоило мне отвести от нее взгляд, как она бросилась ко мне и схватила за руку ниже локтя.
Не сопротивляйся. Еще рано. Подожди, когда будет возможность убить. 
Мои глаза постепенно привыкали к темноте. Здесь были и другие клетки. Мы прошли мимо каменного стола с прикованными к нему по краям железными обручами. От стола несло кровью и старой мочой. Еще тут были низкие скамейки. Ой! Я же видела это место глазами Виндлайера. Здесь пытали Любимого. В тусклом свете можно было разглядеть страшные пятна на столе и вокруг него. Меня замутило. Я притворилась, будто споткнулась, и Симфэ крепче сжала мою руку. Я упала на колени, проверяя, насколько она сильна. Симфэ не выпустила меня, однако я узнала, что хотела. Она проворная, но не такая сильная, как Двалия. Если понадобится, я смогу вырваться.
Но пока рано.
– Би! Иди со мной. Скоро тебе дадут сластей. Они такие вкусные!
Она остановилась на островке тусклого света от лампы. Светильник походил на большой чайник: у него был носик, откуда торчал фитиль, и две большие ручки, чтобы нести его. Симфэ потянулась взять лампу. Она не хотела отпускать меня, поэтому ей пришлось держать лампу одной рукой. Светильник оказался таким тяжелым, что рука Симфэ дрогнула, и фитиль загорелся ярче, оттого что на него плеснуло маслом. Она поставила его на пол, шаркнув тяжелым керамическим сосудом по камню. Потом подула на фитиль; пламя разгорелось ярче, и круг света возле нас сделался больше.
– Ты привела ее? – Это был голос Виндлайера.
– Ты раздобыла ключи? – А это Двалия.
Я попятилась в темноту.
– Тсс! Да и да. – Симфэ нежно засмеялась. – Ключи у меня есть уже много лет.
Мое сердце бешено колотилось. Неужели я упустила свой шанс? Как я теперь справлюсь с ними тремя? Свет разгоревшегося фитиля проник в клетку, я боялась смотреть туда. Двалия сидела на топчане, ссутулившись и зажав руки между коленями. Я разглядела ее лихорадочно блестящие глаза и потрескавшиеся губы. В ее истерзанное плетьми тело проникла какая-то зараза. Виндлайер был в той же клетке, сидел на корточках на полу. Его били. Под глазами чернели синяки, нижняя губа треснула. Цепь всего из двух звеньев соединяла его ошейник и вделанное в холодный камень кольцо. Должно быть, у него все тело невыносимо ныло от долгого сидения на корточках, но он был вынужден либо сидеть, либо лежать на холодном, грязном полу.
Тонкие пальцы Симфэ сильнее вонзились в мою руку.
– Возьми лампу, – велела она.
Я наклонилась, чтобы сделать это, но Симфэ так и не выпустила меня. Лампа была широкая, как ведро для дойки, и такая же тяжелая. Я обхватила ее двумя руками, так чтобы носик торчал вперед подальше от меня, и подняла. Мне не понравилось то, как нервно затанцевало пламя.
– Сюда, – сказала Симфэ и потянула меня к клетке.
Я сосредоточилась на том, чтобы дышать и держать лампу ровно. Ее сделали для того, чтобы она стояла, а не для переноски. Сколько еще я смогу ее удерживать?
Оружие, оружие, у меня нет оружия… Можно вырваться и убежать, но дверь заперта. Есть ли тут другой выход? Если и есть, то наверняка тоже закрыт. Надо что-то придумать, но в голову ничего не идет. Вот бы отец был тут. Он бы знал, что делать. Той ночью, когда мы сожгли тело посланницы, он продумал все в считаные минуты. Что бы он сделал на моем месте?
Хватит думать о том, что делать. Просто будь готова что-то сделать. 
Более бесполезного совета я и представить не могла. Симфэ уже нашла нужный ключ на связке и поворачивала его в замке. Вырваться сейчас? Нет. Она выпустит Двалию и Виндлайера, и они втроем станут ловить меня по всему этому помещению. Я даже не знаю, насколько оно велико, но они-то наверняка знают его как свои пять пальцев. Симфэ отперла замок, толкнула дверь. Сунула ключи в мешок на поясе и достала что-то из-за пазухи. Какой-то сосуд, темный и продолговатый, как трубка.
– И еще мне удалось добыть вот это! Я многим рисковала, чтобы достать это, и мне пришлось поступиться гордостью и соблазнить чужеземного стражника. Сами знаете, как рьяно Капра охраняет свои личные покои. Когда он проснется завтра после долгого сна, думаю, его отправят к палачу. Но оно того стоило. Знаете, что внутри? – Она поводила трубкой у них перед носом. – Змеиное зелье.
Виндлайер резко вскинул голову, лицо его исказилось. Он был одновременно жалок и страшен в эту минуту, словно превратился в комок мучительного желания. Двалия же пришла в ярость:
– Ты сказала, что дала нам последнее, что больше не осталось! Если бы это было у меня раньше…
– У меня больше и не осталось! – огрызнулась Симфэ. – Никто не знает, сколько сокровищ и волшебных вещиц припасла у себя Капра, эта старая жадная сволочь. Она и девчонку пыталась оставить себе. – Ее рука, словно тиски, сдавила мое плечо и втащила меня в клетку. Симфэ ногой захлопнула за нами дверь и злобно уставилась на Виндлайера. – Ну, смотри у меня, если она окажется не той, кем ты ее зовешь! Тебе придется доказать это! Доказать, что я не напрасно рисковала! А если не докажешь, я оставлю вас обоих прикованными здесь, и пусть Капра делает с вами все, что ей вздумается. – Она говорила так, будто я всего лишь собака на поводке, неспособная понимать слова. А Виндлайер – бревно. – Стой там. Держи лампу.
Симфэ повернулась ко мне спиной и заговорила с Двалией:
– Я дам Виндлайеру выпить все. Вот и увидим, правду ли он говорит, правда ли девчонка – Нежданный Сын из снов! – Она презрительно рассмеялась и опустила взгляд на прикованного к стене Виндлайера. Его рот был приоткрыт, нижняя губа дрожала, с нее стекала слюна. Симфэ оглядела его, словно уродливого пса, и заговорила, снова обращаясь не к нему: – Пора использовать его, Двалия. Пора взять бразды в свои руки или сдаться. Даю тебе слово: если ты поможешь мне вознестись к вершине власти, ты вознесешься со мной. Бледная Женщина обещала тебе это, но не сдержала обещания. Но я сдержу, если Виндлайер и правда так полезен, как ты говоришь, и если эта девчонка и правда ценный трофей, который ты принесла мне.
Она выпустила мое плечо и повернулась к двери, чтобы запереть ее. Когда она сняла связку ключей с пояса, я наклонила лампу и плеснула горячим маслом ей на спину. Я сделала это, не размышляя. Просто взяла и сделала. Аромат соснового леса наполнил воздух. Язычок пламени на фитиле вырос, часть выплеснувшегося наружу масла вспыхнула. Я выставила в ее сторону лампу носиком вперед. Симфэ гневно вскрикнула и стала поворачиваться ко мне.
Лампа оказалась ужасным оружием, которое могло и не сработать. Пузатый ее бок лизало пламя. Я ткнула ею прямо в спину Симфэ, в пропитавшуюся маслом рубашку. Раздался такой звук, будто кто-то задул свечу, и ткань вспыхнула. Пламя взметнулось, охватив ее волосы. Они съежились, распространяя отвратительный запах. Симфэ завопила от боли и с размаху попыталась ударить меня, но только выбила у меня из рук лампу. Глиняный светильник разбился, оставшееся масло растеклось по полу. Фитиль выпал, и лужа масла превратилась в стену огня. Я попятилась от нее, но Симфэ, бешено извиваясь в попытке сбить пламя со спины и волос, вступила прямо в нее. Виндлайер скулил, Двалия проклинала меня. Но они были прикованы, а Симфэ – нет. Надо сначала разобраться с ней.
Я наклонилась, подобрала осколок лампы побольше и ударила ее по руке наотмашь, оставив длинную неглубокую царапину. Симфэ схватилась было за осколок, порезав пальцы, но вся ее одежда уже пылала, горящие клочья носились в воздухе, так что ей стало не до меня. Она попятилась от лужи горящего масла, но за ней оставались масляные следы, и обрывки одежды, падающие с нее, поджигали их. Она завопила и принялась лихорадочно сбивать пламя ладонями. Связка ключей и трубочка со змеиной слюной полетели в разные стороны. Ключи только звякнули, упав на пол, трубка разбилась вдребезги. Виндлайер взвыл от отчаяния и рванулся, как пес за костью. Цепь была слишком коротка, но он ползал кругами, сколько она позволяла, и тянулся к лужице слизи обеими руками.
Ему удалось дотянуться до нее кончиками пальцев. Виндлайер напрягался изо всех сил, не обращая внимания на мечущуюся по клетке пылающую женщину. Так у меня ничего не выйдет. Мой осколок слишком мал, чтобы всерьез поранить Симфэ: она обгорит, но останется жива. И будет очень зла.
И тут я увидела на полу длинный и узкий осколок сосуда, где была змеиная слюна. Черный, блестящий, местами он серебрился, а длиной был с мою ладонь. Достаточно, чтобы ударить, как ножом. Я отбросила черепок, метнулась к осколку и схватила его.
Он был острый. И другие осколки, лежащие в лужице змеиной слюны, тоже были острые. Я порезала ладонь и босые стопы. Боли не было. Я уставилась на кровь, сочащуюся из ранки в ладони. Меня подташнивало, голова кружилась, и в то же время я вдруг ощутила полную безмятежность. Кровь сочилась и капала на пол, очень медленно. Я могла в точности предсказать, куда упадет каждая капля. Я плохо понимала, что со мной происходит. Оглушающая тишина наполнила меня, все звуки исчезли. Мгновение поглотило меня. Я достоверно знала обо всем, что происходило вокруг.
Симфэ плясала огненный танец. Я видела кончик каждого язычка пламени в их непрестанном движении и знала в точности, где он лизнет ее. Виндлайер тянулся к расплывающейся лужице слизи, окунал в нее пальцы, не заботясь, что змеиная слюна смешалась с грязью на полу. Вот он поднес руку к лицу и облизал пальцы. Глаза его выпучились так, что белки стали видны со всех сторон радужки.
Двалия кричала ему:
– Попробуй достать ключи! Забудь про змеиное зелье! Достань ключи! Убей эту дрянь! Симфэ, срывай с себя одежду! Подойди ко мне сюда! – И еще множество других указаний кричала она.
Никто ее не слушал. Я по-прежнему сжимала в руке осколок, острая грань впивалась в ладонь. Внезапно проснулась боль. Ранку жгло. Я ведь что-то хотела сделать этим осколком… Убить… Я собиралась убить Симфэ, а потом Виндлайера и последней – Двалию. Как?
И тут магия хлынула в меня. Я чувствовала, как она растекается по моим жилам от порезов на ногах и ранки на руке. Она обожгла меня наслаждением. Я содрогнулась от удовольствия, дрожь пробежала по моему хребту, руки и ноги покрылись гусиной кожей. Я громко рассмеялась. Этот звук понравился мне до невозможности. Я расхохоталась во весь голос и сосредоточилась на Симфэ. Я очень четко видела ее и все, что может с ней произойти. Она может попытаться бежать и налететь на решетку или рухнуть всем своим пылающим телом на топчан Двалии. Но ближе всего к осуществлению было то, что и произошло дальше, потому что мне так хотелось. Я двигалась так, чтобы подстроиться под ее движения, которые предвидела. В тот самый миг, когда она запрокинула голову, чтобы закричать, я шагнула к ней и провела осколком по ее горлу. Сразу отошла, и пламя не успело ожечь меня. Это было так легко… Я точно знала, как будет танцевать пламя и куда шагнуть, чтобы не обжечься. Знала, как сильно нажать и как быстро провести осколком по горлу. Виндлайер был прав! Стоило мне ступить на истинный Путь, как все сделалось очень просто!
Осколок был мне больше не нужен. Я знала, что Симфэ умрет от ожогов и потери крови. Я видела несколько путей будущего, где продолжала удерживать осколок и сильно резала себе ладонь. В нескольких меньших будущих он мог спасти мне жизнь. И было совсем мало таких будущих, где осколок попадал в руки Двалии. Совсем мало – в таком деле слишком много. Я отбросила его в дальний угол. В это мгновение Симфэ упала, пытаясь кричать, но захлебываясь кровью. Она распласталась на полу, тщетно пытаясь зажать рану. Ее ноги угодили в лужу горящего масла, она бешено засучила ими. Я отвернулась. Я и так знала, что будет с ней дальше. С Симфэ покончено.
И знала, что мне делать дальше. С каждым моим действием лучший Путь становился шире и яснее. Вот мой истинный Путь, а не то, что воображали Слуги.
Я наклонилась и положила порезанную ладонь в лужицу слизи. Втянув воздух, я почувствовала, как магия мощно заструилась по моим жилам. И как она соединилась с другой магией, с той, что досталась мне по праву Видящей. Магия свивалась и танцевала во мне, красная, черная и серебряная. Мне были ведомы будущие и ведомо прошлое.
И я могла приказать людям выстроить то будущее, которое мне угодно.
Магия Виндлайера лизнула меня холодной волной. Бессильной волной.
– Освободи нас, – предложил он и вытаращил глаза, когда я покачала головой.
– Этому не бывать, – ласково сказала я.
– Заставь ее! – рявкнула ему Двалия, и на этот раз его приказ был не волной, а мощным ударом.
Меня обожгло, но не оглушило. Я решила немного подшутить. Медленно наклонилась и подобрала связку ключей. Уставилась на них. С сонным видом протянула их Двалии. Она рванулась вперед… И я обронила ключи так, чтобы ей совсем немного не хватило длины цепи, чтобы дотянуться. Она забилась в своем железном ошейнике.
– Освободи нас от оков. – На сей раз Виндлайер не предлагал, а приказывал.
Но мне уже стало понятно, как заслониться, и оставалось только пройти сквозь этот приказ, как корабль рассекает волны. Улыбнувшись Виндлайеру, я подошла к неподвижному телу Симфэ. На поясе у нее висел кинжал. Узорчатые ножны обгорели. Я вытащила его и сунула за пояс. Настоящее оружие. Такое, каким отец учил меня пользоваться. На душе потеплело. В кармане Симфэ я нашла другие ключи на серебряных цепочках. Это тоже мое.
– Виндлайер! – надсаживалась Двалия хриплым от боли голосом.
Он пытался. Я почувствовала, как он собрал свою силу в кулак и направил ее на меня. Это было как легкий ветерок. Я снова улыбнулась ему. Потом вспомнила, как отец оттолкнул меня, когда я ощутила прикосновение его магии. Я попыталась сделать так же, когда посмотрела на Виндлайера и сказала:
– Перестань.
Тот безвольно повалился на пол. Глаза его закатились, по телу дважды пробежала дрожь, потом он замер.
– Он умер? – услышала я собственный голос.
– Стража! Стража! На помощь! – закричала Двалия.
Мне доводилось слышать, как она ревет от ярости и вопит от гнева. В эту минуту я впервые услышала, как ее голос звенит от ужаса.
Я даже не сразу поняла, что это меня она так испугалась. Я стояла там, где она не могла до меня дотянуться, и на миг поддалась страху. Сейчас сюда придут стражники, и меня схватят. Изобьют или прикончат. Нет.
– Не кричи. Сиди тихо.
И она умолкла, замерла с приоткрытым ртом. Я прислушалась. Огонь в масляной луже и на теле Симфэ потрескивал, угасая. Ни топота стражников, ни скрежета ключей в замках – ничего. Ах да! Конечно же, Симфэ договорилась, чтобы они все ушли с постов. Я улыбнулась при мысли о том, что она проделала за меня всю работу.
В этот миг тишины до меня докричалось тело. У меня были искромсаны стопы. Порез на ладони болел. Я уставилась на него. Он протянулся через ладонь, словно кривая улыбка. Ранка кровоточила. Второй рукой я соединила ее края.
Конечно. Мне под силу сделать кое-что получше. Я почувствовала, как края рассеченной плоти соприкоснулись и вспомнили друг друга. Они были созданы единым целым.
– Будь целым, – сказала я, и тело послушалось.
Мне почти было видно, как оно плетет тонкую, словно паутинка, сеть, чтобы срастить плоть воедино. Прихрамывая, я отошла от лужицы змеиной слюны и догорающего масла. Села на пол и осмотрела ступни. Вытащила осколок стекла из пятки. Один за другим заставила порезы закрыться. Когда я встала, ноги мои были как новенькие. Они еще беспокоили, но резкая боль исчезла.
Сейчас на это нет времени. Убей ее. Беги. 
Тсс. 
Я шикнула на Волка-Отца. Это не лес, это подземная темница. Пригодится ли мне, если Двалия сбежит? Я задумчиво посмотрела на нее.
– Никакой ты не Нежданный Сын! – прошептала она.
– Я так и говорила. Много раз. Но ты все равно разрушила мою жизнь. Увезла меня из дома, убила моих друзей.
– Ты Разрушитель. А мы привезли тебя сюда.
Удивительно. В ее словах теплились свет и правда. Неужели я – Разрушитель? В памяти всплыл подслушанный разговор в лесу между Реппин и Аларией. Неужели это было про меня?
– Да, – сказала я.
И стоило мне признать, кто я, Путь развернулся передо мной. Я знала, что мне делать. Мне почти не пришлось ничего решать, когда я вытащила из-за пояса кинжал. И делала это в стольких возможных будущих, что не совершить этого было почти невозможно. Я медленно шагнула к Двалии.
– Я – Разрушитель. Ты не только привезла меня сюда, ты создала меня. Мое появление было почти невозможно. А потом ты вломилась в мой дом… Нет. – Я присмотрелась и увидела путь, который она оставила за спиной. Словно липкий след улитки на чисто выметенном полу. – Нет. Это началось много лет назад. Ты начала создавать меня, когда пытала Любимого.
Она уставилась на меня, вытаращив глаза. Я шагнула вперед, занеся кинжал. Двалия ударила меня по руке, с силой, и нож выпал. Он ударился об пол, в точности как я и предвидела, и издал именно такой звук, какого я ожидала. Кинжал мне не требовался. Я улыбнулась ей. И вошла в ее разум, как горячий нож – в масло.
– Умри, – сказала я.
И она умерла.
Двалия занимала место в мире. А теперь перестала занимать. Я почувствовала, как мир сомкнулся там, где только что была она. Та ее часть, что была живым существом, скоро отправится в землю и станет ею. Все будущие, что могли произрасти из живущей Двалии, увяли и засохли, и другие сверкающие нити заняли их место на сверкающем холсте судьбы. Нити, существование которых стало возможно благодаря тому, что она умерла здесь и сейчас. Едва она перестала жить, ее тело стало разрушаться, превращаясь в нечто иное. Я смотрела на него, не понимая, как оно могло служить ей вместилищем и чем была Двалия. Явно не тем, что осталось от нее теперь.
Вот, значит, что такое смерть. Я размышляла над этим, когда подбирала бронзовое кольцо с ключами и кинжал Симфэ.
Я посмотрела на Виндлайера. Теперь его всего била дрожь, щеки плясали, глазные яблоки метались. Убить его быстро? Нет, не стану. Я все еще пыталась осознать то, что сделала с Двалией. А с Симфэ? Ее смерть я не ощутила так остро. Может, это потому, что между мной и Двалией образовалась тонкая ниточка, когда я пыталась управлять ею? А может, все дело в змеиной слюне у меня в крови? Я испугалась того, что могу почувствовать, если убью Виндлайера, ведь между нами существовала своего рода связь. И оставила его умирать.
Симфэ так и не заперла дверь камеры. Я вышла, немного подумала и бросила связку ключей на пол. Дверь я оставила прикрытой, но не запертой. Пусть поломают голову.
Мои мысли неслись быстрее, чем шквальный ветер. Можно сбежать. За мной будут гоняться по коридорам и залам. И поймают, потому что я не знаю пути наружу. При мне найдут кинжал и ключи Симфэ, на одежде у меня пятна масла и змеиной слюны. Они поймут, кто я. Убийца, как и мой отец. Разрушитель из их снов. Они найдут и убьют меня.
Не хочу умирать.
Волк-Отец подал голос:
Пока спрячь свою истинную суть. Будь тем, чем они тебя считают. 
Мою истинную суть?  – Я неохотно покрутила в голове мысль.
То, чем они тебя сделали.  В его словах смешались печаль и гордость. Перышко, превращенное в клинок. 
Я торопилась, потому что не знала, сколько времени прошло. Темница, жуткий стол и запах разложения остались позади. Закрыла за собой дверь. Поднялась наверх тем же путем, что пришла. Очутившись на нижнем надземном этаже, стала вспоминать, как Капра водила меня по цитадели. Я сумела отыскать банные дворы, и, к моей радости, оказалось, что точно такая же одежда, как моя, только чистая, сушится там на веревках. Я взяла все, что мне нужно, и подвинула остальное так, чтобы кража не бросалась в глаза. Ополоснула руки и ноги и вытерла их грязной одеждой. Потом скатала ее как можно туже и закопала в одной из клумб. И пошла наверх, к тюрьме на крыше. Тихо, как призрак, открыла дверь и зашла в проход между клетками. Лампы давно погасли, и только луна и звезды освещали мой путь. Стражи нигде не было видно, – без сомнения, об этом позаботилась Симфэ, но мне это было на руку. Распространяя сонливость, я прокралась между клетками. Никто в них не шелохнулся. Подобрать и повернуть четыре ключа оказалось куда сложнее, чем я думала. Удача улыбнулась мне на третьей попытке. Я вошла и тихо-тихо прикрыла за собой дверь. Запереть ее было еще сложнее; с меня семь потов сошло, пока я сообразила, что надо вставлять ключи в обратном порядке.
Оставалось придумать, как спрятать ключи и кинжал в клетке, где почти ничего не было. Единственное место, где я додумалась устроить тайник, – это тонкий тюфяк. Я надрезала его по шву – совсем чуть-чуть, только чтобы засунуть туда ключи и оружие. Легла на него и закрыла глаза. Заснуть нечего было и думать. Змеиная магия извивалась в моем теле и разуме. Невозможно было успокоиться.
– Вот так. А где же Симфэ?
Глубокий негромкий голос донесся из соседней клетки. Я затаила дыхание. Пусть думает, что сплю.
– Значит, ты ее убила. Мне так жаль.
Не открывая глаз, я старалась лежать совершенно неподвижно. Змеиная магия ворочалась в животе, словно червь-паразит. Я чувствовала, как она смешивается с магией Видящих. На одно жуткое мгновение я ощутила Прилкопа в соседней клетке. Почувствовала, что узников по соседству еще шестеро, и одна из них беременна. Моя магия тянулась все дальше, дальше… Я захлопнула двери своего разума. Если в моих силах потянуться вовне, кто сможет проникнуть внутрь меня? Вряд ли они поили змеиной слюной одного только Виндлайера. Буду маленькой и твердой, как орех. Неподвижной и беззвучной, как камень. Я заставила все внутри себя замереть. Но слезы, к моему удивлению, продолжали просачиваться между веками и стекать по вискам. Я оплакивала не Симфэ и не Двалию.
Я плакала из-за того, кем стала.

Глава 28
Опасная гавань

Этот сон не следовало бы записывать здесь. Он важен только для меня одной. Я опишу его здесь лишь потому, что хочу запечатлеть навсегда, для себя самой. 
Во сне мы с мамой работаем в огородике, где она выращивала травы. Небо ясное, светит солнце, но день еще только начался, поэтому воздух не жаркий, а приятно теплый. Мы медленно продвигаемся вдоль грядок с лавандой, по разные стороны от них. Руки мамы сильные. Когда она хватает сорняк, то вырывает его вместе с длинным белым корнем. Я пытаюсь помогать ей с прополкой, но у меня в руках остаются лишь листья и стебли. Мама останавливается и дает мне маленькую лопатку. «Лучше уж вовсе не делать, чем делать вот так вот, наполовину, Би, – говорит она. – Ты думаешь, что справилась, но кому-то придется потом переделывать твою работу. Пусть это труднее, пусть ты будешь продвигаться медленнее, но лучше сделать все как следует сразу». Потом она показывает мне, как подкопать и выдернуть корень, который у меня не хватало сил просто вытащить. 
Когда я проснулась, ее голос все еще звучал у меня в голове. Это было будто наяву, но самое удивительное, что, хотя сказать что-то подобное было бы вполне в мамином духе, я не могу припомнить, чтобы это было на самом деле. Я нарисовала на этой странице мамины руки, сильные и загорелые, когда они с корнем вырывают сорняк из земли. 
Дневник сновидений Би Видящей

Я часто совершаю одну и ту же глупую ошибку – не высыпаюсь толком перед важным делом. В этот раз пробудился, плохо понимая, что происходит, от тяжелого сна: мне приснился визжащий кролик в силках. Корабль ощущался не так, как накануне. Ночью мы бросили якорь. Неужели я пропустил это?
За время плавания я научился-таки ловко выбираться из гамака, и теперь это удалось мне даже в темноте. Рядом храпел Лант, по-детски посапывал Пер. В голове у меня со сна так и не прояснилось. Сколько времени прошло? Фонарь, висящий под палубой, почти не давал света. Я нашарил на полу сапоги, натянул их и на ощупь добрался до трапа на верхнюю палубу. Я отчаянно зевал, пытаясь как следует проснуться. Голова соображала плохо, все тело будто одеревенело.
У горизонта только-только затеплилась полоска света. Я потер глаза: телу по-прежнему не нравилось, что его подняли. Побрел на корму, обойдя подальше Альтию и Брэшена, которые, стоя рядышком, смотрели не на город, а на открытое море. Отыскав место у планшира, где никого не было, я уставился на Клеррес в первых лучах солнца. На рассвете город выглядел даже красивее: подстриженные лужайки и аккуратные домики: розовые, светло-зеленые и лазоревые. Я смотрел, как город постепенно просыпается. Вот ветер донес ускользающий аромат свежеиспеченного хлеба, вот несколько рыбацких лодок вышли из гавани. Вот погонщик, казавшийся издалека крохотным, спустился с пологого холма в город, ведя за собой запряженную ослом повозку. Кроме нас, в гавани стоял лишь один корабль, с огромным деревянным букетом под форштевнем. Все выглядело так мирно… Тело умоляло еще поспать. Я заморгал, испугавшись, что задремал стоя.
Наше носовое изваяние было неподвижно, словно обычная деревянная фигура. Мое молодое лицо было обращено к городу и низким холмам вокруг него. Такая безмятежная картина… Но скорее всего, сегодня мне придется обагрить руки кровью. Если исполню задуманное, сегодня многие умрут. Я сделаю все, что потребуется, чтобы вернуть свою дочь.
Рискнул протянуть наружу крохотный усик Силы.
Би! Папа здесь. Я найду тебя и отвезу домой. 
Я не ощутил ответа, но продолжал ждать, опустив стены. Однако дотянулась до меня не Би. Сначала меня легко, как ниточка, коснулся Дьютифул. Потом Неттл. А потом, словно за переброшенной через пропасть веревкой протянулся крепкий трос, их мысли укрепила Сила Олуха. Он все еще был могуч, хотя уже постарел, у него все тело ныло, и он был недоволен тем, что его разбудили так рано. Его Сила протянулась мостом между мной и остальными.
Привет, дедушка! 
В первое мгновение я не понял Дьютифула. Потом меня осенило.
Ребенок родился? 
Неттл откликнулась уверенно, однако в ее мыслях чувствовалось изнеможение.
Девочка. Королева Эллиана счастлива. Она попросила позволить ей выбрать девочке имя. Хоуп. Ее назвали Хоуп – Надежда. 
Хоуп,  мысленно произнес я, и стоило мне сделать это, как его суть, надежда, всколыхнулась во мне. Не было нужды выражать свои мысли словами. Все мои чувства по отношению к Неттл и моей новорожденной внучке хлынули к ней сквозь Силу. Хоуп – Надежда,  – повторил я и ощутил ее.
И это еще не все новости!  – Дьютифул сгорал от нетерпения, словно восторженный мальчишка. – Моя королева хранила это в секрете, пока не решила, что уже можно сказать, не опасаясь беды. У нее будет ребенок, Фитц. Как ни удивительно, я снова стану отцом. Она уже выбрала имя. Все равно, мальчик родится или девочка, нашего ребенка будут звать Промиз – Обещание. 
Мои глаза наполнились слезами, каждый волосок на теле встал дыбом. Радость Дьютифула, преодолев неимоверное расстояние между нами, заполнила меня, и я еще больше воспрянул духом.
Ну да, дети. Сплошные дети, и из-за них приходится вставать так рано. 
Уж конечно, Олух считал, что все это может подождать до более позднего времени дня. Мне стало жаль маленького человечка, ведь у него так ныли старые кости.
Разбудите кухарок!  – предложил я. Устройте веселый пир! Пирожные с розовой сахарной глазурью, имбирные пряники и крохотные пирожки с пряным мясом! 
Да!  – Чувствовалось, как обрадовался Олух при этой мысли. И вишни в тесте, обжаренные в жиру! И темный эль! 
Олух, старый друг, я не могу присоединиться к вам, так что выбери блюда для пира в честь моей внучки за меня. И съешь мою порцию, хорошо? 
Это я могу!  – отозвался он. А потом спросил робко: А можно мне подержать ее? 
Я затаил дыхание. И ушами Неттл услышал, как Риддл говорит:
Конечно можно! Двумя руками, как щенка, Олух! Нет, держи ее рядом с собой, так она будет чувствовать себя в безопасности в твоих сильных руках. 
Она теплая, как щенок! И пахнет, как только что родившийся щеночек! Со мной тебе нечего бояться, малышка. Ой, она смотрит на меня! Глядите, она на меня смотрит! 
До меня донесся голос Эллианы:
Она вырастет, доверяя тебе. 
Если бы только я был с вами!  – При этой мысли сердце мое понеслось вскачь.
Не волнуйся, Фитц. Пока тебя нет, я буду ей дедушкой.  Олух предложил это от всей души, и все, что мне оставалось, – это дать ему почувствовать мою благодарность. Мне подумалось, что, возможно, мой чудаковатый старый друг станет лучшим дедушкой, чем я.
Где вы сейчас?  – спросил Дьютифул.
Стоим на якоре у входа в гавань Клерреса. Сегодня я отправлюсь спасать Би. 
Их захлестнули переживания, их было так много, что всех не перечислишь, но ярче всего мерцали страх и надежда.
Будь осторожен,  тихо взмолилась Неттл из далекого далека.
Будь беспощаден. Убей их всех и обрушь город им на голову. Верни Би домой, к нам!  – Это был Дьютифул. Он посмотрел на дочку Неттл, потом на слегка округлившийся живот Эллианы. В нем пробудилась ярость отца. Убей Слуг! Пусть они пожалеют, что услышали о Видящем! 
Стоило ему назвать мое родовое имя, что-то огромное зашевелилось в глубине потока Силы. Никогда еще я не сталкивался ни с чем подобным. Неттл, Дьютифул и Олух разом отпрянули.
Стены!  – крикнул я им, но их уже и след простыл.
Как только Олух отвлекся, они растворились, как утренний туман, и я остался один в трясине чужой магии – какой-то отвратительной, неправильной, порченой и грязной магии. Словно ребенок шипел по-змеиному. Густая, склизкая, она вздымалась вокруг меня. Бесшабашно потянувшись вовне, я открыл путь внутрь себя. И этот чуждый разум просочился в меня.
Это был слякотный поток мыслей. Я постарался сделаться маленьким и неподвижным, как орех в скорлупе. Меня учили использовать Силу прицельно и аккуратно, направляя в противника, как меч. Этот разум пёр, как тесто из квашни. Он был могуч, но не имел формы и цели. Так пахотная лошадь может навалиться в стойле на своего хозяина. Я замер и не сопротивлялся.
Видящий. Это имя…  – Он ощупью искал меня. Я затаил дыхание. Я чувствую тебя. Ты ведь близко, да? А что это ты привел с собой? Это не человек… 
Поток густой магии коснулся Совершенного. Корабль очнулся, по палубе пробежала дрожь.
Не трогай меня!  – велел корабль, и я успел ощутить его отвращение, прежде чем Совершенный воздвиг собственную защиту, ту самую, при помощи которой скрывал от меня свои мысли.
Разум побился об него волной, но тщетно и вернулся ко мне. Окутал меня со всех сторон, меня стало мотать и кидать, как щепку в море. Я не мог защититься от него, потому что он уже проник в мой разум. Его мощь ужасала меня, однако он, похоже, совсем не умел ею пользоваться. Слепо метался, неспособный схватить меня. Я хранил молчание, и вскоре он презрительно отбросил меня, отвлекшись на нечто другое. Это был чей-то голос, я смог расслышать его:
– Виндлайер, просыпайся! У меня есть к тебе вопросы. – Потом перепуганный шепот: – Что ты натворил! Симфэ! О нет, она мертва! Что ты наделал, уродец! И Двалия тоже? Ты и собственную госпожу убил?
– Нет! Я не убивал их! Никто меня не слушает! Ты приходишь сюда снова, и снова, и снова и заставляешь говорить то, чему не хочешь верить! Ты пришел, чтобы опять делать мне больно, да, Колтри? Тебе нравится делать мне больно!
Чужой страх обрушился на меня, словно молот, так сильно, что я остолбенел. Но вслед за страхом пришла волна ярости, кипящей ненависти, в глубине которой таилась болезненная обида брошенного ребенка. Он выплеснул все это наружу:
– Двалия мертва! Симфэ мертва! Ты делаешь мне больно снова и снова, а я говорил тебе, что Би плохая, что у нее есть магия и она может творить страшные вещи, а ты отвечал, что я лгу, и делал мне еще больнее. И вот теперь они мертвы, а ты снова пришел мучить меня! Ну так теперь я сделаю тебе больно!
Он целился не в меня, иначе я бы закричал в голос, как Колтри. Но даже того, как меня случайно задело, хватило, чтобы я бессильно повалился на палубу Совершенного, корчась от невыносимой боли. Я знал, что это за орудия. Раскаленные щипцы, цепи, на которых я висел, не дотягиваясь ногами до пола, крошечные лезвия, исследующие мою плоть. Потом он ощутил, на что способен.
Не вопи!  – Он заставил свою жертву замолчать. Соображал он плохо, но при таком могуществе от этого было не легче. Он продвигался вперед медленно, как повозка, запряженная волами, поднимается в гору. Вот он почувствовал, как велика его мощь, и по-детски обрадовался. Колтри! Отныне ты будешь любить меня. Ты любишь меня больше всего на свете. Тебе так горько видеть, как я изранен! Освободи меня! Приведи целителя и принеси еды. Хорошей еды, какой кормят юных Белых в домиках. Забери меня отсюда в уютную комнату с мягкой кроватью. И скажи Капре и Феллоуди, что я говорил правду. У Би есть магия, и это Би сделала. Би убила Симфэ и Двалию. 
Я почувствовал, как он внедрил в чей-то разум эту глубинную убежденность. У меня не возникло сомнений в правдивости его слов. Он пропитал меня такой уверенностью, но потом я испугался, что он может выжечь это во мне как клеймо. На одно ужасное мгновение я поверил, что Би опасна, что она должна умереть.
Заставь их поверить мне! Я пытался предупредить, но никто меня не слушал! Скажи им, что Видящий близко. Он говорит, что хочет всех нас убить, разрушить весь Клеррес! И драконы в гавани. Я чувствую их! Я почти вижу их! Скажи это остальным! Но сначала принеси еды. 
Высвободиться из этой сущности было все равно что выбираться из трясины. Его разум засасывал меня, как болотный ил засасывает сапоги: моргнуть не успеешь, а уже не вылезти. Я пытался бороться с мощью не меньшей, чем у Олуха в лучшие времена. Он сжал мой разум в отвратительном объятии и вдруг стал видеть моими глазами, слышать моими ушами, чувствовать запахи и прикосновения, которые ощущал я. Я не мог поднять стены, и чем больше отступал вглубь себя, тем больше моих чувств он захватывал в свое распоряжение. Еще немного – и он поработит мое тело и волю.
Я бросился на него. Он не ожидал нападения. Неужели у него нет стен? И правда нет. Он расширил мост между нами, и я рванулся по нему. Захватил его зрение и другие чувства. Уставился на какого-то человека с выбеленным лицом, в одеждах цвета болотной жижи. Я лежал на холодном каменном полу, шею сдавливал холодный металлический ошейник. Мои руки были в свежих мелких порезах. Было холодно, все болело, глаза заплыли, по всему телу ныли ушибы. Обычные повреждения, но я лелеял каждое из них, потому что их нанес мой брат. Все это причинил мне мой брат, и теперь я ненавидел своего брата.
Я с отвращением отстранился от его мыслей. Он вцепился в меня, отказываясь отпускать. И тогда я дал ему сполна насладиться моим презрением к его слабости. Ни одна из его ран не подкосила бы воина. Шуту пришлось гораздо тяжелее. А этот малый так увлекся праведным гневом, что совсем ослабел. Жалкое ничтожество, наполненное жалостью к себе, как нарыв полон гноя.
– Я страдал! – Где-то в отдалении он произнес это вслух.
Я задел его чувства, выказав презрение к его ранам. Как легко оказалось его отвлечь.
– Виндлайер! – взмолился кто-то. – Поговори со мной. Что здесь произошло?
Кандалы натерли ему запястья. Я выбрал среди всех ощущений эту боль и сосредоточился на ней. Его руки были все в мелких порезах. Я дал ему прочувствовать резкую боль от них. Нашел у него ноющий расшатанный зуб и вытащил эту боль, заставив его обратить на нее внимание. Он начал беспомощно поскуливать. Вот он принялся бить руками, словно раздувая свои мелкие болезненные ощущения. Я заставил его резко сжать челюсти и прикусить себе язык. Он завопил – и от боли, и от понимания того, что он в моей власти. Но мне было мало. Я хотел убить его. Дал ему это понять, и он, ударившись в панику, оттолкнул мой разум. Меня отшвырнуло в собственное тело, и я сразу же поднял стены. Я лежал на палубе, свернувшись клубком, прикрывая голову и крепко держа свои стены. Задыхался, словно после учебного поединка с Барричем на топорах.
– Принц Фитц Чивэл? Фитц? Фитц!
Я открыл глаза: рядом со мной на корточках сидел Брэшен. На лице его смешались страх и облегчение.
– Что с тобой? – спросил он. И добавил, понизив голос: – Что сделал тебе Совершенный?
Я лежал, скорчившись, на палубе. День разгорался, воздух был теплый, но моя одежда пропиталась холодным потом и облепила тело. Брэшен протянул мне руку, я схватился за его предплечье и с трудом встал.
– Не корабль. Кое-что похуже. И посильнее.
– Приходи в нашу каюту. Ты выглядишь так, будто тебе не помешает выпить, а у меня есть новости.
Я покачал головой:
– Я должен собрать своих друзей. Нам надо отправляться на берег как можно скорее. Мне непременно нужно найти дочь сегодня. Они хотят убить ее!
Он успокаивающе похлопал меня по плечу:
– Возьми себя в руки. Тебе приснился дурной сон. Выброси его из головы и встречай день.
Я хотел сказать, что его сочувствие неуместно, но тут он сообщил такое, что я замер:
– Янтарь пропала.
– Что? Ее нет на борту?
Он помрачнел:
– Все не так, как ты думаешь. Мы бросили якорь поздно ночью. Мы с Альтией легли немного поспать. Несколько человек из команды взяли шлюпку и отправились на берег – посмотреть город, о котором столько наслышаны. Среди них были Кеннитссон и Эйсын. – Он с трудом поборол свой гнев. – Ты знал, что они это задумали? – произнес он почти как обвинение.
– Нет! И по-твоему, Янтарь отправилась с ними?
– Да! Хотя уж она-то могла бы вести себя поумнее, да и Эйсын тоже. Я… я ничего не понимаю, Фитц Чивэл. Говорят, это она подбила остальных. Она отправилась на берег в одежде простого матроса. Говорят, она обещала показать им такое злачное место, какого они и вообразить не в силах. Мол, еда там выше всех похвал, а шлюхи, будь то женщины или мужчины, обучены так, что любой останется доволен. – Он покачал головой. – По-твоему, это похоже на нее? Устроить мятеж накануне миссии, на важности которой она сама же настаивала?
Альтия выкрикнула команду, мимо нас пробежала Ант, а сразу за ней – Пер. Я отошел, чтобы не стоять на пути, и перебил Брэшена:
– Как вышло, что она пропала?
– Они договорились вернуться до рассвета. Все собрались, а ее нигде не могли найти. Они искали. Они вернулись лишь недавно, без нее. Я пошел сказать тебе и обнаружил тебя здесь.
Я заметил, что корабль движется. Снова. Это сколько же времени я провалялся на палубе без чувств? Я с силой потер глаза, потом щеки, тряхнул головой. Ничто из этого не помогло разогнать туман в голове, но я вдруг понял, на что этот туман похож.
– Чай. Он подсыпал мне в чай…
– Что?
– Не важно. Как быстро я смогу сойти на берег?
– Как только бросим якорь, спустим шлюпку и переправим тебя. – Он снова покачал головой. – Никогда еще я так не злился на своего сына. Он утверждает, что просто хотел проследить, чтобы все вернулись. Но он должен был сказать мне! А Янтарь? Мне горько, что она предала нас, и в то же время страшно за нее. Слепая, совсем одна… Почему она решила уйти?
В глубине души я боялся, что ее узнали и схватили.
– Не знаю. Мне срочно нужно на берег.
– Буду рад помочь тебе, – сказал Брэшен, и в его голосе послышалось горячее желание оставить позади и меня, и все неприятности, которые я им принес. Что ж, его можно понять.
Брэшен ушел, а я остался приходить в себя. Облокотившись на планшир, я глубоко дышал. Слишком многое случилось так быстро. Шут подпоил меня вечером. В свете этого поблекли и моя бьющая через край радость оттого, что я стал дедом, и страх перед неведомым противником в Силе.
Она так и задумала. Она все подстроила. 
Совершенный сказал это не вслух. Его слова прошелестели у меня в голове.
Зачем? 
Не знаю. Но теперь я понял, в чем смысл историй, которые она рассказывала прошлой ночью. Будь осторожен!  – И он резко исчез из моего сознания.
Я не чувствовал присутствия разума, коснувшегося нас перед этим, но все равно укрепил стены. Виндлайер. Теперь я знаю его имя, знаю, как ощущается прикосновение его мыслей. Он умрет.
Пера я уже видел на палубе. Теперь обнаружил, что Лант помогает матросам заводить корабль в гавань. Когда я постучал в каюту Янтарь, мне никто не ответил. Открыл дверь. Внутри было тихо. Спарк лежала навзничь на своей койке. Я потряс ее за плечо, и она приподняла голову.
– Мне так плохо, – невнятно пробормотала девушка.
– Нам подсыпали что-то в чай. Янтарь, вчера вечером. Возможно, нашла нужный порошок среди моих запасов. – Я говорил, переодеваясь в приготовленную одежду.
Спарк свесила ноги и села, спрятав лицо в ладонях.
– Зачем?
– Она думает, что она вернее спасет Би, чем я. Что она взяла?
Она отняла ладони от лица и растерянно огляделась:
– Ее бабушкин наряд на месте. Исчезли штаны, которые я сшила для Пера. Они ей коротки. И шляпа. – Она указала на горшочки с пудрой и кремами. – Она сделала так, чтобы ее кожа казалась темнее. – Спарк глубоко вздохнула и выпрямила спину. – Трудно сказать. Что-то из ваших ядов, наверное. И один из моих. Бабочковый плащ пропал?
Пропал.
Спарк принялась рыться в потайных кармашках своего наряда юной красавицы на выданье.
– Она что-то взяла оттуда?
– Если и взяла, я пока не обнаружила пропажу. – Спарк протянула мне на ладони кисетик и маленький сверток. – Циндин или семена карриса. Выбор за вами.
Семена пригодятся. По крайней мере, я хорошо знал, как они на меня действуют.
– Откуда это у тебя?
– Семена карриса дал Чейд. Циндин – принц Кеннитссон.
Я порылся в памяти:
– Циндин придает выносливости. Некоторых возбуждает. Может вызвать выкидыш.
Она оскорбленно посмотрела на меня:
– Он хотел разделить циндин со мной. Я спрятала его в руке.
– Милый юноша, – хмыкнул я. Почему-то почувствовал себя разочарованным.
– Он и правда милый. Он рассказал мне, как действует циндин. Мы оба очень устали на собачьей вахте. Кеннитссон предложил мне циндин не чтобы соблазнить, а чтобы помочь побороть усталость.
– Угу.
Я развязал кисет, вытряхнул на ладонь столько семян, сколько требовалось, и ссыпал себе в рот. Маленькие зернышки скрипели на зубах, наполняя рот пряным вкусом. В голове мгновенно прояснилось. Спарк положила палочку циндина за щеку.
– Опасная привычка, – предупредил я.
– Если привыкнуть, – ответила она с невеселой улыбкой. – Но я вряд ли успею. Скорее всего, мы оба умрем гораздо раньше. Вы возьмете остатки карриса себе?
– Если можно.
Она кивнула и стала дальше проверять, что осталось из наших вещей, а что пропало. Я принялся укладывать гремучие горшочки в пояс, который она сшила. Спарк зорко следила за мной.
– Не забудьте, какой фитиль как горит. Синий – медленный. Чейд серьезно улучшил их с тех пор, как вы последний раз их использовали. Теперь они куда надежнее и мощнее. Он так гордится… – Она резко зажала себе рот ладошкой и исправилась: – Так гордился этим. – Глаза ее наполнились слезами.
– Я использую их с толком.
Через минуту она воскликнула:
– Браслет с кристаллами огня пропал!
– Неудивительно. А огневой кирпич?
– На месте. И мужская сумка, чтобы носить через плечо, которую я сшила для вас вчера, тоже на месте. Кирпич отлично ляжет на ее дно.
– Спасибо. – Мне вдруг стало легко с ней и радостно оттого, что можно разделить ношу с таким же, как я, обученным убийцей.
Засунул кирпич в сумку. Он лег как влитой, не думая переворачиваться. Я вытащил один из гремучих горшочков и примотал его шарфом к кирпичу сверху. Положил туда же ядовитую мазь и запасной нож.
Спарк наблюдала за мной.
– «Никогда не клади все в одно место», – догадалась она, и я кивнул: Чейд любил повторять этот мудрый совет.
Глядя, как она прячет отмычки в манжете, я сказал:
– Я теперь дедушка. Неттл вчера связалась со мной в Силе.
– Мальчик или девочка? – спросила Спарк, не поднимая головы.
– Девочка.
– Выходит, Чейд мог бы стать прадедушкой? Нет, прапрадедушкой.
– Что-то вроде того.
Семена карриса подействовали, и все происшедшее утром вырисовалось у меня в голове более отчетливо. Будь здесь Шут, я вывалил бы ему новости без разбора. Прежде чем рассказать что-то Спарк, я тщательно взвесил все, что знаю. Что из этого она поймет? Чему сможет поверить?
– Неттл связалась со мной в Силе, чтобы сообщить новости. И вдруг я ощутил присутствие другого человека. Виндлайера.
Спарк ужаснулась:
– Того, кто заставил всех в Ивовом Лесу забыть, что произошло? Он говорил с вами в Силе?
– Нет. И да. Это было очень похоже на Силу, только… очень неуклюже. И напористо. Как вол по сравнению с лошадью. – Она слушала меня с широко распахнутыми глазами. И я сообщил ей самое неприятное, поскольку сам только что это осознал. – Думаю, он засек меня. И Совершенного. Скорее всего, он знает, что мы идем.
На ее лице отразился тот же ужас, который внушала мне эта мысль.
Я тихо сказал:
– Передай мне склянки с Серебром.
Вряд ли дойдет до такой крайности. Вряд ли я использую их.
Спарк стала шарить в сумке под одеждой.
– А как же все наши планы? Мои приготовления… выходит, все зря?
– Очень может быть.
Она вдруг придушенно ахнула:
– Фитц… Здесь только одна склянка. Янтарь взяла вторую.

Глава 29
Обвинения

Невозможно описать, как я встревожился, обнаружив, что Любимого больше нет в темнице по соседству с моей. Что с ним случилось? Он умер или его убили? Он сбежал или его выпустили на свободу? Никто не позволил бы мне спросить об этом и уж подавно не ответил бы. Небелы, обученные целительству, приходили ко мне и врачевали раны, оставленные пытками, однако ничего не говорили о судьбе Любимого. Меня сытно кормили и, когда раны мои зажили, выпустили из темницы, позволив жить среди небелов, предупредив, однако, чтобы я держал язык за зубами. Никто не говорил о Любимом, а сам я не решался спросить. Он таял, как незначительный сон, как круги на воде от брошенного камня: они расходятся, удаляются все больше и исчезают. 
Какое-то время мне позволялось жить в одном из домиков и общаться с младшими Белыми. Некоторые из них были жалкие создания, хилые телом и слабые разумом, с белой как снег кожей и роящимися в голове снами, которые они едва могли пересказать. Я старался помочь им, как мог. Другие были достаточно сообразительны и понимали мои рассказы о внешнем мире. 
Годы шли, и дети все больше предпочитали мое общество, все больше любили слушать мои наставления. Мне больно было видеть, как совсем еще юные девушки беременеют. Я говорил с ними и пытался убедить, что молодым мужчинам и женщинам не пристало так вести себя. Я часто говорил о нашем долге перед миром. Лингстры и сопоставители узнали об этом и явились побеседовать со мной. 
Потом Четверо прислали за мной стражу. Они не были жестоки со мной. И не были добры. Они обращались со мной как с бычком, уже почти бесполезным, но все же слишком ценным, чтобы отправить на бойню. Они забрали записи снов, которые я хранил у себя в домике. Они хотели обсудить их со мной. Я отказался делиться с ними своими догадками. Но они не могли не заметить, как часто в моих снах встречается Разрушитель. 
Меня поместили в тюрьму на крыше, дали мне удобную кровать, приличную еду, перо, чернила и бумагу, чтобы записывать сны. Меня оставили в покое. Тем, кто ухаживал за мной, велено было со мной не разговаривать. 
Записки Прилкопа Черного

Я проснулась на соломенном тюфяке в своей клетке. Мне приснился дурной сон: будто Виндлайер стоит надо мной и злорадствует. «Сегодня ты умрешь!» – заявил он; я вздрогнула и проснулась в тревоге. Стены мои были подняты и запечатаны, прежде чем я открыла глаза. «Надо было избавиться от него ночью», – подумала я. Непонятно, как он сумел выжить после удара, который я нанесла ему. Возможно, он сильнее, чем я думала. Возможно. Сердце мое затрепетало от страха, что могут быть и другие такие, как он. Надо было добить его. «В следующий раз», – пообещала я себе мрачно. Потому что если Виндлайер жив, то мне рано или поздно придется столкнуться с ним.
И если он жив, то расскажет, кто убил Симфэ и Двалию. При этой мысли мое сердце забилось еще быстрее. Оставила ли я следы того, что совершила? Манжеты блузы закрывали мне кисти. Я засучила их и оглядела ладонь. На месте пореза остался только белый шрам. Никто не скажет, что я поранилась этой ночью. Потыкала пальцем отметины на подошвах. Ноги пронзила боль. Я послала туда целительную силу, и боль унялась. Надела сандалии и стала ослаблять и подтягивать ремешки, пока не подогнала их так, чтобы не терли. Прошлась по клетке, стараясь не хромать и не передергиваться. Это оказалось нелегко. Ступни помнили о боли. Я вспомнила, что испачкала их в грязи и змеиной слизи. Может, раны воспалились, прежде чем закрылись? Проверить это я никак не могла. Усевшись на край топчана, стала ждать.
Пришла тюремщица с подносом, нагруженным мисками, потом вернулась с водой. Еда была не плохая и не хорошая. Приготовленные овощи, копченая рыба. И на вкус ничего, и количество подходящее. Надзирательница ходила так же спокойно, как всегда, и так же мало говорила, и узники в других клетках были такие же вялые. Если бы не порезы, слабый запах масла на моих руках и пропахшие дымом волосы, можно было бы подумать, что мне все приснилось. Я ничего не сказала, однако в душе у меня росла тревога. Как скоро заметят, что Симфэ пропала? Когда принесут еду узникам в подвале и обнаружат тела?
Ключи и нож крохотными бугорками выступали из-под тюфяка. Я старалась сидеть, не касаясь их, и пыталась представить, как бы вела себя сегодня, если бы ночью ничего не произошло. О чем бы думала, что бы чувствовала? Сегодня я должна быть в точности такой девочкой. Главное, чтобы Прилкоп не выдал меня. Я была уверена, что не выдаст, но не знала, откуда у меня такая уверенность. Похоже, он очень огорчился за меня.
Прошлой ночью я убила.
Каждая мышца в моем теле напряглась и расслабилась. Кажется, я чуть не потеряла сознание. Нет. Я не могу думать об этом, нельзя. Я сделала то, что должна была сделать. Теперь, пока жду, когда обнаружат тела, надо это делать так, будто я – девочка, которая думает, что проведет весь день, рассказывая свою историю писарю. Я должна быть девочкой, которая надеется, что ее поселят в миленьком белом домике и будут вкусно кормить. Попыталась изобразить на лице улыбку, полную робкой надежды. Кажется, получилась кривая гримаса.
Ждать долго не пришлось. Услышав хлопок двери, я легла и притворилась, что сплю. Шаги. Не двое – больше. Но я не шелохнулась, пока не услышала голос Капры:
– Би, вставай.
Я медленно зашевелилась, потерла глаза, глядя на пришедших сквозь пальцы. У двери в клетку стояла Капра. Она выглядела царственно в своем голубом одеянии. С ней было четверо стражников, а за ними стояли Феллоуди и Колтри. Последнего я узнала не сразу: его лицо не было покрыто белилами, только у линии волос и в глубине морщин осталось немного краски. Он плакал, и его щегольские зеленые рукава были мокры от краски и слез.
Я оглядела их всех по очереди, изображая растерянность. Потом с надеждой улыбнулась Капре:
– Сегодня я снова иду с вами? Я буду опять рассказывать свою историю, чтобы ее записывали?
И встала, по-прежнему улыбаясь, чтобы не выдать, как стиснула зубы от боли в ступнях.
Капра фальшиво улыбнулась:
– Ты пойдешь с нами. Но сегодня ты не будешь работать с писцом. – Она взялась за решетку двери и потрясла ее. Та не шелохнулась. Капра полуобернулась к Феллоуди и Колтри. – Вы что, сами не видите, как это нелепо? Посмотрите на нее. Тщедушная. Необученная. Дитя дитем. И под Замком Четырех. – Она дала стражнику ключ. – Вот мой. – Вручила ему второй. – А это ключ Симфэ. Он был у нее в кармане.
Ключ покачивался на цепочке, приделанной к изящному брелоку.
Стражник вставил и повернул оба ключа.
Колтри, плечом оттолкнув Капру, подошел к моей решетке. Он вцепился в прутья, и я порадовалась, что дверь все еще наполовину заперта. Его лицо исказилось от злости.
– Она злобная тварь! Виндлайер рассказал мне, что она с ним сделала. Она убила Симфэ и Двалию тоже! Она оглушила Виндлайера своей магией! – Он наставил на меня трясущийся палец. – Ты меня не обманешь! Я лично говорил с Виндлайером. Я знаю, что он не врет. А когда Капра и Феллоуди поговорят с ним, то и они это поймут. И велят убить тебя медленно, как ты того заслуживаешь!
– Замолчи, болван! – прикрикнула Капра. – Давайте ваши ключи, вы оба! А потом отведем ее туда, где можно во всем разобраться без лишних ушей и глаз.
Колтри потянул за цепочку у себя на шее и достал ключ. Глядя на меня глазами, полными ненависти, он вставил его в замок и повернул. Я сперва не поняла, откуда у него такая убежденность в моей вине, но потом догадалась. Слюна змеи. Должно быть, она придала Виндлайеру больше сил, чем я думала. Он макал в нее пальцы и облизывал их, сколько мог дотянуться. И если я всего лишь оглушила его, то, когда он очнулся, он мог нализаться еще, невзирая на грязь. Сколько ему удалось проглотить? Насколько Виндлайер силен? Достаточно, чтобы проникнуть в голову Колтри и внушить ему безоглядную преданность к себе. Я лихорадочно соображала: а Капра и Феллоуди? Они еще думают своей головой? Виндлайер говорил, что Белые не так хорошо поддаются его внушению. Выходит, Двалия сказала правду, когда заявила, что Колтри – не Белый.
Брызжа слюной, Колтри заорал:
– Посмотрите на нее! Она виновна! Это она, это все она! Она заслуживает смерти! Ее надо казнить как предательницу! Она предала каждую каплю Белой крови в своих жилах! Она убила бедняжку Симфэ, мою милую Симфэ!
– Бедняжку Симфэ? Милую? – тихо переспросил Феллоуди.
– Отойди и умолкни! Тебя несет, а здесь не место для подобных откровений! – Капра коротким движением руки указала на клетку Прилкопа, и Колтри зажал себе рот ладонью.
Феллоуди дал стражнику свой ключ. Его вставили и повернули, дверь распахнулась. Страх сковал меня.
– Госпожа, пожалуйста! – взмолилась я, обращаясь к Капре. – Вы же не верите этим странным россказням!
– Если не хочешь лишиться языка, больше ни слова. – Она наклонилась, достала из скважины свой ключ и ключ Симфэ, а потом обратила немилость на стражников. – Выведите ее. – Она повернулась к Колтри и Феллоуди. – Идем. Вы напрасно тратите мое время.
Я вышла из клетки, не дожидаясь, пока стражники выволокут меня силой, и протянула им руки.
– Просто иди, – сказал мне один из них.
Проходя мимо клетки Прилкопа, я украдкой покосилась на него. Он сидел, скрестив ноги, у низкого столика и писал на бумаге. На меня не взглянул.
Я шла следом за Капрой по проходу между клетками. Мы миновали дверь тюрьмы, спустились по лестнице, прошли еще в одну дверь и оказались в небольшом покое. Стражники остались с нами. Едва дверь за нами закрылась, Колтри бросился на меня. Я завопила и спряталась за спину стражника.
– Остановите его! – крикнула Капра.
Стражники схватили Колтри за руки. Он брыкался и плакал, как раскапризничавшийся ребенок.
– Ой, ну хватит уже! – рявкнула на него Капра. – Ты смешон! Если я скажу тебе, что это Виндлайер управляет твоим разумом, ты опомнишься? Нет? Тогда придержите его.
Стражники оттащили Колтри от меня. Капра уселась в удобное кресло и указала на пол:
– Би, сядь.
Я опустилась на толстый ковер и быстро огляделась по сторонам. На стенах висели картины в рамах, изображавшие цветы, вокруг стола из темного дерева стояли стулья, на столе – графин с золотистой жидкостью и бокалы. Феллоуди с мученическим вздохом опустился на стул.
Капра указала пальцем на Колтри:
– Колтри, мы все сделали, как ты просил. Ты видел, что она сидела под замком в своей камере. Ты видел, что наши ключи по-прежнему у нас. На ней нет ни пятнышка крови, от нее не пахнет ламповым маслом. Этот жалкий ребенок не мог никого убить.
– Должно быть, это был Виндлайер, – произнес Феллоуди задумчиво. – Учитывая, сколько змеиного зелья он выпил, он мог заставить Двалию убить себя.
– Стал бы он устраивать так, чтобы Симфэ разбила сосуд с зельем об пол там, куда он не мог дотянуться? И я сомневаюсь, что она поддалась чарам Виндлайера настолько, чтобы спалить саму себя. Нет. Это была не девчонка, и это был не Виндлайер.
– Послушайте меня! – заверещал Колтри.
Они повернулись к нему, на лице Капры была гримаса отвращения, на лице Феллоуди – страдание. Глядя то на одну, то на другого, Колтри, болтаясь на руках стражников, пропыхтел:
– Я скажу вам, как все было. Симфэ привела ее в камеру к Виндлайеру. – Он вырвал из хватки стражника одну руку и указал на меня трясущимся пальцем. – Виндлайер мне все рассказал! Она швырнула в Симфэ лампу, и подожгла ее, и разбила бутылочку со змеиным зельем! Она велела Двалии умереть, и Двалия умерла. Умерла! Двалия умерла! Моя дражайшая подруга мертва!
– Дражайшая подруга? – недоверчиво переспросил Феллоуди.
– Он всегда презирал ее. – Капра откинулась на спинку стула. – Сегодня мы никакого толку от него не добьемся. Это змеиное зелье. Оно придало Виндлайеру больше сил, чем когда-либо на моей памяти. Во всем этом несчастье есть и хорошая сторона: от Двалии нам осталось ценное орудие. Осталось только научиться им управлять. Но сейчас об этом думать некогда.
Мне показалось или Капра пожалела, что заговорила об этом в присутствии остальных?
Прищурившись, она некоторое время разглядывала Колтри. Потом произнесла уже более мягким тоном:
– Колтри нехорошо. Переживания подкосили его. Стража, проводите Колтри в его покои на башне. Принесите ему коллофейского Дыма, который мне доставили вчера. Бедный. Он потерял своих лучших друзей. Стойте на страже за дверью его покоев. Не хочу, чтобы он навредил себе.
При упоминании Дыма Колтри вытаращил глаза, и я догадалась, что это была неслыханная милость со стороны Капры. Она улыбнулась ему наигранной улыбкой, но он, похоже, с радостью поверил, когда Капра сказала:
– Мы сами спустимся к Виндлайеру и поговорим с ним, как ты и советовал. Не волнуйся. Вот так… Иди отдохни немного. Я же вижу, твое сердце разбито.
От ее сочувственных слов из глаз Колтри снова хлынули слезы. Он не сопротивлялся, когда стражники повели его прочь. Всхлипывания доносились, пока за ними не закрылась дверь. Я сидела смирно и помалкивала. Капра подалась вперед и налила себе немного питья из графина. Отхлебнула.
– Так ты думаешь, Виндлайер врет? – спросил ее Феллоуди.
– Он утверждает, что в гавани находятся два дракона и что Разрушитель говорил с ним, угрожая сровнять Клеррес с землей. Ты видел сегодня драконов? Заметил признаки подступающей армии? – Она снова отпила из бокала. – Он говорит, что все происшедшее – дело рук Би. Ты заметил что-нибудь, что указывало бы, что она покидала свою камеру и спускалась в подземелье?
– Но зачем ему лгать? В чем его выгода?
– Вот теперь ты наконец задаешь правильные вопросы. Поразмысли еще вот над чем. Что делала в подземелье Симфэ? Зачем она принесла туда змеиное зелье, запасы которого у нас на исходе? Где она его добыла? Что за предательство замышляла? И кто разрушил ее замысел? Виндлайер не самый смышленый малый на свете. Может быть, он сумел заполучить достаточно зелья, чтобы заморочить голову Симфэ? Может быть, она по его указке убила Двалию, а потом, намеренно или случайно, убила и себя? Колтри стал игрушкой Виндлайера. Толку от него никакого. Но Виндлайер достоверно знает, что произошло. Лично я думаю, что, скорее всего, он и есть убийца, и я намерена вытрясти из него правду.
– Я хочу присутствовать при этом.
– Разумеется, хочешь. Тебе ведь и в голову не приходит, сколько еще дел нужно переделать.
Феллоуди пожевал губами и сказал:
– Мы все знаем, что у тебя есть собственный запас змеиного зелья. Что, если Симфэ там его и нашла? Украла у тебя? А может, ты сама ей дала? Может, мне теперь стоит постоянно оглядываться, на всякий случай?
Она уставилась на него, поджав губы, и Феллоуди сдался, опустил глаза.
– Мы пойдем к Виндлайеру сейчас? – спросил он упавшим голосом.
Капра всем телом развернулась к нему:
– Да делай что хочешь! Иди пресмыкайся перед новым дружком Колтри! Это гнусное создание надо было прикончить сразу после рождения. Похоже, мне теперь самой придется улаживать все дела. Симфэ мертва. Ты хоть понимаешь, что это означает? Что это означает для жителей Клерреса? Время утреннего отлива миновало. В залах внизу толпятся желающие узнать свое будущее, и некоторые из них хотят видеть Симфэ. А на другом берегу уже собирается толпа желающих попасть на остров после обеда. Когда вода снова схлынет, надо отказать им. Те, кто пришел утром, должны уйти. Никто не должен попасть в замок, пока мы не разберемся, что произошло. Думаешь, людям это понравится? Надо разослать письма с голубями, надо сказать страже, чтобы были готовы сдерживать толпу. И надо продумать, как возместить урон от того, что несколько дней предсказатели не будут вести дела. Конечно, для тебя это всего лишь детали, но именно благодаря таким деталям стены нашей твердыни стоят, а наши постели выстланы пухом. – Она тяжело вздохнула. – О смерти Симфэ следует объявить со всей надлежащей торжественностью. Народ Клерреса должен увидеть, как мы с почестями провожаем ее в последний путь. Надо позаботиться, чтобы ее тело выглядело… прилично. Чтобы никто не догадался, что ее убили. Очень плохо все-таки, что так много людей успело увидеть ее труп. Со стражником, который закричал и бросился к Колтри с новостями, надо будет… разобраться. И поскольку Колтри нес свой бред там, где его могли слышать узники, с узниками тоже следует разобраться. Смерть Симфэ мы подадим как несчастный случай. Прискорбный случай.
– А смерть Двалии? – будто через силу спросил Феллоуди.
Капра с презрением глянула на него:
– Сорок плетей? Ты много знаешь таких, кто выжил бы после сорока плетей? Ты думал, она будет жить? Я – нет. Она умерла от заслуженного наказания. Туда ей и дорога.
– А что мы скажем о Виндлайере?
– А зачем о нем что-то говорить? Если он и умрет, мало кто о нем вспомнит. – Последние слова она произнесла задумчиво.
– И кто же заменит Симфэ? – понизив голос, спросил Феллоуди.
Капра фыркнула:
– Заменит ее? А зачем? Что она делала такого, с чем я сама не справлюсь? – Она помолчала, размышляя над чем-то, потом снова подняла глаза на Феллоуди. – Надо разделить хлопоты на двоих. Знаю, ты хочешь поговорить с Виндлайером. Если ты берешь это на себя, я прослежу, чтобы разослали письма с голубиной почтой и отдали соответствующие приказания страже у ворот.
Он быстро справился с удивлением:
– Если хочешь, я займусь этим.
– Хочу. Будь так добр.
Феллоуди встал, несколько раз кивнул ей и чуть ли не бегом покинул комнату. Даже я видела, что она поручила ему именно то, чем он сильнее всего хотел заняться.
Как только дверь за ним закрылась, Капра встала.
– Стража, давайте вернем ее в камеру. У нас много работы.
Один из стражников хрипло спросил:
– Мне привести Колтри и Феллоуди, чтобы они предоставили свои ключи?
Капра небрежно повела плечом. Она почти улыбалась:
– Думаю, отныне будет достаточно Замка́ Двух.

Глава 30
Преграды и черный вымпел

Огромные весы, как у менялы в Дубах-у-воды. На одну чашу садится пчела, и чаша вдруг опускается в самый низ. Древняя старуха с бесстрастным лицом спрашивает: «Какова цена этой жизни? Что будет справедливо отдать за нее?» 
Через рынок проносится синий олень, прыгает на другую чашу весов, и чаши замирают в равновесии: на одной – пчела, на другой – олень. 
Древняя старуха кивает и улыбается. Зубы у нее красные и заостренные. 
Дневник сновидений Би Видящей

Никогда не любил спускаться по веревочной лестнице, сброшенной с борта, в лодку. Мне всегда представлялось, как я в самый неподходящий момент оступлюсь. Взбираться по ветхим деревянным сходням на причал оказалось почти столь же неприятно. Гремучие горшочки били меня по спине. В нарядном баккском плаще было уже жарко. А заметив подсыхающих моллюсков на сваях причала, я понял, что идет отлив. Чтобы бросить якорь в самой глубокой части бухты, у нас ушло так много времени, что я чуть не взбесился. «Скорее, – твердил я своим спутникам, хотя они и так спешили, – насыпь, ведущая на остров, обнажается только при отливе. Нам надо добраться туда, продать огневой кирпич и купить право на проход».
Один за другим они выбрались следом за мной на причал. Спарк превратилась в Спаркл, весьма нарядную юную леди. Когда ее кружевная нижняя юбка цеплялась за раковины моллюсков, девица цветисто проклинала все на свете. Лант смотрелся тем еще щеголем: на нем был элегантный жилет, отделанная кружевом рубашка и шляпа с перьями. Мне не нравилось, как выглядит моя зеленая рубашка под синим плащом, но я надеялся, что это неудачное сочетание спишут на мое чужеземное происхождение или прихоть богача. Пер единственный из нас чувствовал себя раскованно, поскольку остался в своих поношенных одежках. На поясе у него висел нож – длинный, но не настолько, чтобы привлечь внимание.
Брэшен и Альтия переправились на берег с нами. В пути мы почти не разговаривали. На прощание Альтия сказала лишь:
– Удачи.
– Спасибо, – ответил я.
Брэшен медленно кивнул, и они пошли прочь. Я проводил их взглядом: вот они свернули и двинулись к складам, стоящим вдоль причалов. Без сомнения, хотят посмотреть, что за товар туда выгрузили. Брэшен и Альтия шли рядом, но не держались за руки. Вместе и в то же время каждый сам по себе. В ногу, как лошади, привыкшие ходить в одной упряжке. Будь это мы с Молли, я держал бы ее под руку, а она то и дело поглядывала бы на меня снизу вверх, смеялась и говорила на ходу. Брэшен и Альтия свернули за угол и скрылись из глаз. Я тяжело вздохнул. Хотелось бы надеяться, что не навлеку беду на них и их корабль.
Я обернулся к своим немногочисленным спутникам:
– Готовы?
Они кивнули.
Тогда я посмотрел на гребцов в шлюпке. Они пребывали в настроении настолько приподнятом, насколько можно ожидать от матросов, которые всю ночь пьянствовали, а по возвращении огребли знатную выволочку и приказ доставить нас на берег.
– Вы будете здесь, когда мы вернемся? – спросил я. И скрепя сердце добавил: – Это может быть очень нескоро.
Одна из женщин-матросов, которых отправила с нами Этта, выбралась вслед за нами на причал и как раз проверяла, хорошо ли я привязал шлюпку. Она распрямилась, пожала плечами и бросила:
– Морякам к ожиданию не привыкать. Никуда мы не денемся. – Она оглядела меня и ухмыльнулась. – Шикарный нарядец, принц Фитц Чивэл. Удачи тебе. Не хотелось бы, чтобы ты испачкал такие славные одежки кровью.
– Да я и сам не хочу, – тихо сказал я.
Она усмехнулась еще шире:
– Задай им жару, кэп. Верни свою дочурку.
Не знаю почему, но это пожелание из уст малознакомой женщины воодушевило меня. Я кивнул, и мы со спутниками побрели вдоль причалов.
– Сначала поищем Янтарь? – спросил Лант.
Я покачал головой:
– Напрасная трата времени. Она взяла бабочковый плащ. Если она решила спрятаться, мы ее не найдем. А она уж точно не увидит нас.
Спарк нахмурилась и взяла меня под руку, как хорошо воспитанная дочь:
– Но почему?
– Потому что она слепа.
– Вовсе нет. Она близорука, но уже не слепа. Я ведь говорила вам.
– Что?! Когда?
– Ее зрение восстановилось. Дело шло очень медленно, и она до сих пор видит не очень хорошо. Но когда живешь в одной каюте с кем-то, такие вещи трудно утаить.
Я заставил себя дышать ровно и улыбаться, словно мы говорим о погоде.
– Но почему она мне ничего не сказала? И почему ты  не рассказала мне?
– Я говорила. – Она улыбалась, цедя слова сквозь зубы. – Я ведь сказала, что она видит больше, чем говорит, и вы ответили, что так было всегда. Я поняла это так, что вы сами уже знаете. А почему она не сказала вам, думаю, теперь это ясно. Чтобы провернуть то, что задумала. Сбежать от нас и попытаться спасти Би в одиночку.
Обрывки разговоров сложились в моей голове в единую картину. Ну конечно. Шут решил, что именно он лучше всего годится для того, чтобы пробраться в Клеррес и разыскать Би. Так он и сделал. Я ведь сам обмолвился ему, что, если бы мне выпал случай, я поступил бы так. Задумавшись об этом, я надолго погрузился в молчание.
Было жарко, но легкий ветер доносил смолистый аромат косматых деревьев, росших на холмах по другую сторону города. К обычным запахам порта примешивались ароматы копченой рыбы, спелых фруктов и крохотных белых цветов с желтыми сердцевинками, украшавших почти каждый дверной проем. Улицы были на диво чистыми и ухоженными. Я не заметил ни одного нищего; все вокруг так и дышало благополучием и богатством. Городских стражников не заметить было трудно: они расхаживали с суровыми лицами и были очень хорошо вооружены. Шут не приврал, когда расписывал, как их много. Во многих домах на первом этаже располагалась лавка, а хозяева жили над ней. Вон какая-то женщина вышла на порог вытрясти половички. Мимо пробежали двое мальчишек в свободных рубашках и коротких штанах. Казалось бы – обычный мирный день в процветающем городе.
Я коротко выругался, и Спарк изумленно уставилась на меня. Только вчера Шут читал мне вслух из дневника Би. Сделал он это по рассеянности или думал, что я ничего не замечу? Может, он думал, что это смешно? Я стиснул зубы.
Резкое дуновение воздуха, потом по моей щеке мазнули перья, и вот уже Пеструха устроилась у меня на плече.
Я вздрогнул и сказал ей:
– Возвращайся на корабль. Нам нельзя привлекать внимание.
Она резко клюнула меня в щеку:
– Нет! Нет, нет, нет!
Люди стали оборачиваться, чтобы посмотреть на говорящую птицу. Я притворился, будто ничего особенного не происходит, махнул рукой, и ворона перелетела на плечо Пера.
– Не разговаривай с ней, – тихо посоветовал я.
Ворона, разъезжающая на плече у мальчишки, и так притягивала взгляды. Не хватало еще, чтобы мы препирались с ней на ходу.
Пеструха гоготнула и устроилась поудобнее.
Мы шли по многолюдной улице, вдоль чистеньких домиков и лавочек. Улица вилась вдоль причалов у моря, а потом взбиралась на каменистый берег. Я разглядел маленькие рыбацкие лодки, вытащенные на берег, и крепких детишек, раскладывающих по видам рыбу, которая попалась в сети их родителей. Рядом с нами шло множество желающих узнать свою судьбу, и, судя по одежде, они съехались сюда из множества разных краев. Некоторые шагали радостно, даже весело. Должно быть, это были молодые пары, надеявшиеся, что им предскажут удачу. Другие хмурились или сгорали от тревоги, огрызались на своих спутников, спеша мимо нас, чтобы первыми оказаться у переправы. Все вместе мы лились по ухоженной широкой улице, обсаженной деревьями, словно река надежд и страхов, чтобы узнать свое будущее.
– Как по-вашему, где она сейчас? – спросила Спарк.
– Сегодня отлив был рано утром. Наверное, поэтому Янтарь и отправилась на берег еще ночью. У нее было достаточно времени, чтобы продать браслет и оплатить переправу. Возможно, она уже на острове.
– Где мы будем искать ее? – спросил Лант. – Когда переправимся.
– Мы не будем искать Янтарь, – твердо сказал я. – Мы будем придерживаться ее плана, потому что именно этого она от нас ожидает. Мы проникнем в Клеррес, спрячемся там, а ночью отправимся осматривать тюрьму на крыше. Если мы не найдем там Би, то отправимся в банные дворы и будем надеяться, что Янтарь придет туда и приведет Би.
Молчание, последовавшее за этим, красноречивее любых слов свидетельствовало, как нам всем не по душе этот план.
– Не понимаю. Почему Янтарь пошла туда одна? – проговорил Пер.
– Она думает, что если кто и может отыскать Би, то это она.
– Нет, – сказала вдруг Спарк, и ее рука, лежащая на моем предплечье, напряглась. – Кажется, я поняла. Она пошла одна, потому что это самый невозможный поступок. Самый неблагоразумный. То, что вряд ли могло случиться.
Я знал, что нам нужно спешить, но, услышав это, невольно замедлил шаги.
– И?
– Это самое глупое, что можно было придумать. Вы сказали: они знают, что мы здесь. А Янтарь утверждала, что они умеют подтасовывать события, потому что знают, что, скорее всего, может случиться. Поэтому она выбрала самое невероятное из возможного, в надежде, что они этого не предвидели.
– Но все наши планы… Все разговоры, то, сколько ты корпела над шитьем…
– Словно бы для того, чтобы именно так мы на самом деле и поступили? – Она покачала головой и улыбнулась мне, изображая любящую дочь. – Не знаю. Я просто строю догадки, исходя из всего того, что Янтарь рассказывала нам о Слугах и своих снах.
– Если ты права, то нас будут ждать и высматривать. Тогда, возможно, на самом деле мы должны отвлечь врагов на себя.
Чтобы нас схватили? Посадили в темницу, возможно, пытали? Мог ли Шут подвергнуть нас такой опасности? Нет.
Может быть.
Сколько раз его стараниями я оказывался на волосок от гибели, когда ему требовалось изменить судьбы мира? Он может сделать это снова. Со мной. Но только не со Спарк, Лантом или Пером.
– Возвращайтесь на корабль.
– Это вряд ли случится, – тихо сказал Лант.
– Вр-р-ряд ли! – поддакнула Пеструха.
– Мы не можем уйти, – медленно и рассудительно сказал Пер. – Мы должны попытаться. Тогда это будет то, что случится почти наверняка. И они будут следить именно за нами.
Улица, полумесяцем огибающая гавань, привела нас на круглую площадь, вымощенную брусчаткой, где были лавки и лотки торговцев. Лотки были украшены спереди яркими полотнищами, – видимо, обычно тут бурлила торговля. Однако сегодня часть лотков не работала, и, похоже, это вызывало у местных жителей недоумение и досаду в равной мере. Некоторые покупатели терпеливо ждали у закрытых кабинок. Народ бродил по площади, не желая уходить, и расспрашивал друг друга. Мы стали пробираться через людской водоворот. Те лотки, что были открыты, торговали едой и напитками, украшениями и широкополыми шляпами, благовониями и куколками, изображающими Белых. Я приметил двух менял и понадеялся позже продать кому-то из них наш огневой кирпич. Какая-то женщина торговала крохотными свитками прямо с тележки, доставая их из комода со множеством ящичков. Среди торговцев хватало светлокожих и светловолосых людей, но ни одного настоящего Белого я так и не увидел.
– Они просто взяли и закрыли лавочку. Стражник пришел и сказал, чтобы билеты на проход больше не продавали.
– Ну, пусть только попробуют не пустить меня на переправу сегодня! Я не могу оставаться здесь больше одного дня!
– Я заплатила немалые деньги, чтобы туда попасть!
На другом краю круглой рыночной площади, перед внушительными воротами, перекрывающими путь на остров, стояли два стражника с каменными лицами. Насыпь уже почти полностью обнажилась. Те из посетителей, что не потеряли надежды, выстроились в очередь в несколько рядов и ждали на солнцепеке. Они топтались и бубнили и смахивали на стадо коров, которое гонят на бойню. Больше всего мне было жаль стражников в кожаных доспехах и шлемах с перьями. Они были молодые и мускулистые; неровный шрам на лице стражницы говорил, что она успела побывать в бою. Пот градом катился по их бесстрастным лицам. Люди засыпали их вопросами, но те и ухом не вели.
По толпе пронесся вздох облегчения: какая-то жилистая старуха распахнула ставни одной из кабинок. Очередь рванулась было к ней, но она вытянула руки ладонями вперед и прокричала, надсаживаясь, чтобы перекрыть гул толпы:
– Все, что я знаю, я вам уже сказала! – В ее визгливом голосе слышался страх пополам с гневом. – Мне прислали голубя с сообщением. А в нем приказ больше не продавать жетоны на проход. Сегодня больше никого не пустят. Может, завтра, но обещать не могу! Теперь вы знаете столько же, сколько я, и я здесь ни при чем, совсем ни при чем!
Она стала закрывать ставни. Какой-то человек вцепился в них и стал кричать, что ему непременно нужно пройти. Толпа навалилась, многие в ней потрясали резными дощечками, дающими право прохода. Пеструха раскинула крылья и предостерегающе закаркала. Я испугался, что сейчас толпа взбунтуется, и тут услышал мерный топот: к площади быстро приближался отряд стражи.
– Отойдем в сторонку, где меньше людей, – сказал я своим спутникам.
Наше отступление возглавил Лант. Пристроившись за ним, мы протолкались к краю толпы и втиснулись в нишу между лотком, торговавшим фруктами и пивом, и другим, где продавали мясо на вертелах.
– Не меньше трех дюжин, – прикинул Лант, когда стража вышла на площадь.
Вооруженные короткими дубинками стражники двигались четко, как солдаты, приученные действовать без всякой жалости. Они выстроились в двойную шеренгу и встали между толпой и караульными у ворот. Заняв позицию, вскинули дубинки и стали оттеснять толпу от насыпи, ведущей на остров. Люди отступали – одни неохотно, другие – поворачиваясь спиной, лишь бы не смотреть в лицо солдатам. В воздухе звенели мольбы и жалобы. Картина чем-то напомнила мне растревоженный улей.
– Ворота! Ворота открываются! – крикнул кто-то.
И правда, по другую сторону насыпи, на острове, стали открываться огромные белые ворота. Еще прежде, чем створки распахнулись до конца, в них стали протискиваться люди. Выстроившись в несколько рядов, двинулись в нашу сторону. Они шли как стадо; некоторые бежали вдоль края насыпи, чтобы оказаться первыми, но спешили, похоже, все. Когда толпа приблизилась к берегу, стражи на площади открыли ей ворота. Солдаты оттеснили тех, кто надеялся с площади пробраться на насыпь, крича, чтобы дали место тем, кто вернулся из крепости. Две человеческие массы встретились, словно волны. И с той и с другой стороны раздались злобные крики.
– Что все это значит? – прошептала Спарк.
– Что Шут уже там и успел что-то натворить, – предположил я.
Потом вспомнил о пропавшем Серебре, и мне стало худо.
Словно в ответ на мои слова, толпа вдруг взревела без слов. Лес рук взметнулся, указывая на одну из стройных башен замка. Из окон на верхнем этаже башни на глазах у нас выпростались длинные черные полотнища. На концах у них был груз, чтобы они висели неподвижно, невзирая на ветер с моря.
– Это по Симфэ! – закричал кто-то. – Ее башня! Симфэ умерла! Благие небеса, Симфэ умерла! Одна из Четырех мертва!
Этот крик будто развязал языки всем в толпе, и на площади поднялся страшный гвалт. Я прислушался, пытаясь уловить что-то полезное в этом шквале криков, жалоб и плача.
– …еще когда мой отец был ребенком! – воскликнул какой-то человек.
И женский голос:
– Этого не может быть! Она была такая молодая и красивая!
– Красивая – да, но немолодая. Она царила в северной башне уже больше восьмидесяти лет.
– Как она умерла?
– Нам дадут пройти на остров?
Некоторые плакали. Один человек заявил, что приходил каждый год, чтобы узнать свою судьбу, и трижды виделся с самой Симфэ. По его словам, она была столь же добра, сколь и прекрасна, и у нас на глазах его окутало сияние славы, как человека, прикоснувшегося к величию. Хотя бы на словах.
По ту сторону насыпи из ворот вышел одинокий путник. Он был высок, бледен, одет в длинную свободную рубаху бледно-голубого цвета. Не торопясь, прошел по насыпи, которая уже стала подсыхать, исходя паром. Он шел грациозно и вообще держался почти как Шут в те времена, когда тот выдавал себя за лорда Голдена. Толпа перестала кричать и рыдать, многие завопили, чтобы все умолкли и послушали его, и наконец шум стих, сменившись тихим ропотом.
Я расслышал, как кто-то сказал:
– Это ведь лингстра Уэмег, верно? Тот, что служит Колтри?
Человек дошел до наших ворот, и стражники и солдаты расступились, чтобы собравшиеся на площади могли его видеть. Он выкрикнул что-то, но никто не разобрал слов. Толпа затихла.
Тот снова возвысил голос:
– А теперь расходитесь, иначе ответите за непослушание. Сегодня больше никого не пропустят. Мы в трауре. Завтра в послеполуденное время отлива смогут пройти те, кто уже купил жетоны.
Он отвернулся и пошел прочь.
– Симфэ правда умерла? Что с ней случилось? – крикнула какая-то женщина, но он и ухом не повел.
Ворота закрылись, солдаты снова выстроились в заслон.
Люди в толпе принялись кружить, обсуждая случившееся. Мы ждали в своем укрытии, надеясь, что дело не кончится бунтом. Но теперь ожидавшие не столько возмущались, сколько расстраивались из-за несбывшихся надежд и печалились из-за Симфэ. Постепенно толпа стала рассасываться, словно ветер уносил солому с поля. В разговорах, которые мне удалось подслушать, звучали раздражение и грусть, но никто, похоже, не сомневался, что завтра их пустят на остров.
Я подавил вздымающийся во мне ужас. «Ох, Шут, что же ты натворил?» – пробормотал я себе под нос, глядя на пустую насыпь.
– И что мы теперь будем делать? – спросил Пер, когда мы влились в толпу уходящих паломников.
Я ничего не ответил. Мыслями был с Шутом – возможно, в крепости. Неужели он убил Симфэ? Означает ли это, что он не нашел Би и решил отомстить? Или что его обнаружили и ему пришлось убить? Поймали ли его? Или он где-то прячется?
– Сегодня мы в замок не попадем, – подытожил Лант. – Может, вернемся на борт Совершенного и подождем, пока снова не начнут пускать людей на остров?
– Стойте! – вдруг воскликнул Пер. – Сюда. Идите сюда.
Он повел нас прочь от толпы, на обочину у берега. Жестом велев всем встать поближе, чтобы только мы могли его слышать, он прошептал:
– Мы не можем попасть в замок. Зато может Пеструха!
Мы удивленно уставились на него. Ворона сидела у парнишки на плече. Пер подставил ей запястье, и Пеструха перепорхнула туда. Держа ее на уровне своего лица, Пер с жаром заговорил, обращаясь к вороне:
– Янтарь рассказывала, что задняя стена камер на крыше – резная, в ней проделаны дырки в виде цветов и всего такого. Можешь слетать туда и заглянуть в эти дырки? Посмотреть, нет ли там Би? Или Янтарь?
Голос его задрожал, и парнишка поджал губы. Птица взглянула на него глазом-бусинкой и вдруг, ни слова не сказав, вспорхнула и улетела.
– Она летит прямо туда! – воскликнула Спарк.
Но ворона пролетела мимо замка и скрылась из виду за ним.
Пер шмыгнул носом и сказал:
– Может, она решила облететь его кругом, прежде чем садиться.
– Может быть, – согласился я.
Мы стояли и ждали. Я смотрел на море так долго, что на глазах выступили слезы.

Глава 31
Человек-бабочка

Твое горячее стремление как можно лучше выполнять свою работу похвально. Ты хорошо справляешься с хозяйством Ивового Леса в отсутствие моего отца. Замечу, это лишь временное отсутствие. Я убеждена, что он вернется. 
Однако предложенных тобой перемен я не одобряю. Не нужно выносить все из комнаты моей сестры Би. Если необходимо, вычистите и приведите ее вещи в порядок, но потом расставьте и разложите по местам. Не убирайте вещи в кладовку. Пусть все останется как было. Горничная Би, Кэшн, наверняка помнит, где что должно лежать. Не выбрасывайте ничего. Держите комнату запертой. Такова моя воля. 
Покои моего отца тоже следует оставить такими, какими он их покинул. И также держать запертыми. Пусть никто не трогает ничего в его комнатах до его возвращения. Уверяю тебя, отец не станет упрекать слуг за то, что они не прикасались к его вещам. Внизу есть комната, которую он иногда использовал как кабинет. Я имею в виду не тот кабинет, где он вел дела поместья, а комнату с окнами на кусты сирени. Ее также следует запереть, ничего там не трогая. 
О комнате, где моя мать имела обыкновение заниматься шитьем или читать, насколько я помню, мы уже говорили. В ней тоже не трогайте ничего. Вещи моей матери должны оставаться там. Я не желаю, чтобы их убирали на хранение. 
Мы с лордом Риддлом надеемся навестить Ивовый Лес до наступления зимы, если сумеем выкроить время. 
Письмо принцессы Неттл Диксону, управляющему поместьем Ивовый Лес

Меня вернули в клетку на крыше без всяких церемоний. Капра вставила в скважину и повернула свой ключ, затем ключ Симфэ, отперла дверь, а потом, когда я зашла внутрь и дверь с лязгом закрылась за мной, проделала все в обратном порядке.
– А что будет со мной? – осмелилась спросить я.
– Что будет с тобой? – Она засмеялась. – Я найду тебе применение. Позже. Или раньше. – Капра улыбнулась, и мне стало страшно. – А пока сиди и жди. Всему свое время. – И она с довольным видом повернулась и пошла прочь.
От ее слов мне ничуть не стало спокойнее. Она послала Феллоуди поговорить с Виндлайером. Что, если у Виндлайера теперь хватит сил заморочить голову Белому? Тогда он сделает так, чтобы они убили меня. С этим я мало что могу поделать.
Я присела на топчан, но почувствовала под собой рукоятку ножа и подвинулась. Интересно, как давно в последний раз кто-то из Четырех умирал? Что означает для них смерть Симфэ и почему их именно Четверо? Или теперь они будут обходиться втроем? Я зажала кисти рук между коленями и стала тихонько раскачиваться вперед-назад, пытаясь успокоиться.
– Что ж, Би… Что ты будешь делать теперь? – донесся до меня шепот Прилкопа.
Я ответила тихо-тихо:
– Сидеть тут, что ж еще? Как будто у меня есть выбор!
– А разве у тебя его нет?
Какой у меня мог быть выбор? Мне казалось, что я – поток, несущийся по речному руслу. Вода не может выбирать, куда ей течь, не в силах остановиться или повернуть вспять.
– Вода течет, куда ведет русло, – проговорила я.
Он вздохнул:
– Я помню этот сон. Это мне он явился. Тебе кто-то прочел его?
– Нет. Просто в голову пришло.
Я придвинулась к решетке и попыталась заглянуть за стену, чтобы увидеть его. Безнадежно.
– Малышка Би… ты видишь разные будущие, разные пути?
– Иногда, – помедлив, призналась я.
– Ты можешь выбрать любой из этих путей. Но подумай, прежде чем выбирать.
– Мне кажется, они все ведут к одному и тому же.
– Не все. Я видел кое-что из того, что может произойти. Если ты останешься в своей клетке и ничего не будешь делать, тебя убьют.
Я попыталась сглотнуть комок в горле. Такого я не видела. Или видела? Сны так быстро забываются, если их не записывать…
Мой сосед долго молчал. Потом протянул руку сквозь решетку, положив ее открытой ладонью вверх. Он ждал. Поколебавшись, я вложила руку в его ладонь.
– Тебя ничему не учили, – проговорил он с сожалением. – Вот если бы ты родилась среди тех, кто распознал бы тебя… А теперь, боюсь, может, уже и поздно чему-то учить тебя.
– Я училась! – оскорбленно выпалила я и чуть не проболталась, что умею читать и писать. Нет, об этом здесь лучше никому не говорить.
– Тебя не учили тому, чему тебя нужно было научить, иначе ты понимала бы больше и быстрее. Ты – Белая, потомок очень древней расы, ныне уже исчезнувшей. Возможно, ты медленно растешь, а жить будешь очень долго. Может, так же долго, как я.
– И я тоже стану Черной, как ты?
– Если осуществишь перемены, которые ты призвана осуществить. Мне кажется, ты сама уже менялась несколько раз. Это когда тебя охватывает слабость и жар. Кожа шелушится и слезает клочьями. Так можно понять, что ты сделала шаг на своем Пути.
Я задумалась, вспоминая:
– Думаю, такое со мной бывало дважды.
Он хмыкнул, словно я подтвердила его догадку:
– Ты знаешь, что у каждого Белого Пророка есть свой Изменяющий? Знаешь, что делает Изменяющий?
Слово было мне знакомо из записей отца.
– Изменяющий совершает какие-то перемены в мире.
– Верно. – В его голосе мне послышалось одобрение. – Изменяющий Белого Пророка помогает осуществить перемены, чтобы Белый мог направить мир на новый, лучший путь.
Я ждала продолжения, но Прилкоп молчал. Наконец я не выдержала и спросила:
– Ты – мой Изменяющий?
Он рассмеялся, но совсем не весело.
– Нет. Уверен, это не я. – И после долгого молчания он добавил: – Или я очень глубоко ошибаюсь, или ты убила своего Изменяющего прошлой ночью.
Ну зачем ему нужно было говорить вслух, что я убила человека? От этого происшедшее стало казаться слишком реальным. Я ничего не ответила.
– Подумай сама, – мягко сказал он. – Кто привез тебя сюда? Кто изводил и колошматил тебя, пока ты не стала тем, чем стала? Кто отправил тебя в путешествие, которое привело тебя сюда, к настоящему, прежде бывшему твоим будущим?
От его слов мне сделалось страшно. Я поймала себя на том, что дышу часто и тяжело. Нет. Не хочу, чтобы Двалия была моим Изменяющим. Внутри у меня зародился вопрос, заворочался, обжигая, и сорвался с губ:
– Я должна была убить ее? Так было нужно?
– Не знаю. Только ты можешь знать, что ты должна сделать. – Он помолчал и уточнил: – Что, как тебе кажется, ты должна сделать. Бледная Женщина видела будущее совсем не таким, каким видел его я. Она считала, что ее предназначение – сделать так, чтобы драконы никогда не вернулись в мир. Она видела верный Путь в том, чтобы жители Внешних островов постоянно воевали с Шестью Герцогствами. Она хотела расколоть Шесть Герцогств на несколько враждующих стран и позаботиться, чтобы древняя магия Старших, или, как вы их зовете, Элдерлингов, никогда не проявилась бы вновь в наследниках Видящих.
– А ты выбрал другой путь?
Он добродушно рассмеялся.
– Малышка, я очень, очень стар. Я совершил все, что должен был совершить, задолго до того, как Илистора явилась на Аслевджал. Когда мой Изменяющий умер, я не захотел покидать место, где мы исполнили свой долг. Я остался там, а снега становились все глубже, и руины покрывались льдом. Потом, когда прилетел Айсфир, я решил остаться и приглядывать за ним, пока он спит во льдах. Думаю, я поступил правильно… – Он говорил все тише и наконец умолк, словно задумавшись над собственным выбором. Потом продолжил: – Когда явилась Илистора и принялась менять все по своему разумению, мое чутье отчаянно предупреждало меня об опасности, словно кто-то звонил в треснутый колокол. Я стал противиться ей. Я не давал ей убить вмерзшего в лед дракона.
Он глухо вздохнул, и я поняла, что ему нелегко сдерживать чувства. А когда он заговорил снова, я догадалась, что он пропустил несколько воспоминаний, которые причиняли ему боль.
– И тогда случилось много такого, что не входило в мои намерения. И вышло так, что мне пришлось снова взяться за дело, хотя я считал, что давно покончил с ним. Мне снова начали являться сны. Это все она. Она виновата, что я вновь пробудился и вынужден был начать действовать. – И снова короткое молчание. – И вот о чем я хочу сказать тебе. В некоторых снах я видел кое-что из того, что ты можешь совершить, поэтому хочу предупредить тебя. Будь осторожна в своем выборе, малышка Би. Замок Клеррес стоит с начала времен. С тех пор как Слуги объявили его своим, он стал хранилищем истории. Свитки, собранные здесь, повествуют не только о том, что может случиться при том или ином повороте событий. Здесь описана немалая часть истории человечества. В книгах и свитках собрана мудрость веков. Слуги тщательно записывали изменения, которые они подстроили, а прежде записывали деяния подлинных Белых Пророков.
И еще не забудь о тех, кто живет здесь, в замке, и о городе на берегу, процветающем за счет замка и паломников, идущих к Слугам. За городом простираются пологие холмы, где пасутся стада и колосятся нивы. Еще есть рыбаки, а за проливами, дальше которых они не заходят на своих лодках, есть острова в море. Это как с башней из кубиков: выбей один кубик у основания – и она рухнет. Тысячи судеб изменятся.
Я надолго задумалась.
– И для всех перемены будут к худшему?
– Нет. Некоторые только выиграют.
– А ты разве не изменил тысячи судеб? Ты знаешь, что драконы нападают теперь на домашний скот в Калсиде и Шести Герцогствах? Знаешь, что драконы прикончили жестокого герцога Калсиды? И что между Шестью Герцогствами и Внешними островами теперь царит мир?
На этот раз он молчал еще дольше, чем прежде.
– Кое-что из этого мне было известно. Я знал, что ваш принц женится на нарческе Внешних островов. А что до остального… Мне здесь не сообщают новости. Я знаю лишь то, что вижу в снах. Капра говорит, это чтобы внешний мир не мог влиять на мои сны. И я действительно вижу сны и записываю их. Я прямо как птица в клетке – пою, не зная, зима на дворе или лето, не вью гнезда и не мечтаю о потомстве. Я записываю сны, записанное уносят. К добру это или к худу – я не знаю. Видеть сны и записывать их – мой путь. Это то, что я должен делать.
– А меня ты во сне видел? – Меня начала бить легкая дрожь, так важен был этот разговор.
– Многие годы. Сначала ты вряд ли должна была появиться на свет. Потом… думаю, это было лет десять назад. В неволе время течет по-своему.
– Примерно тогда я и родилась.
– Правда? Ты совсем еще ребенок, но должна осуществить такие великие перемены. Такая кроха.
– Если бы я только могла остаться дома! Я не просила всего этого. – Во мне вспыхнул гнев, и горло перехватило. – Ты просишь меня не забывать обо всех, чьи судьбы я могу изменить. Но Двалии и Слугам было наплевать на это. Они убили столько людей в моем поместье… Столько детей осиротело, столько детей никогда уже не появится на свет… И все из-за нее!
Его сильные черные пальцы сжали мои – бледные, покрытые шрамами. Он держал меня ласково, но я вдруг почувствовала, какие хрупкие у меня кости. Он мог бы раздавить мою руку своей.
Однако он лишь дружески сжал ее и сказал:
– Но ты-то не она. Ты истинная Белая Пророчица своего времени. Ты должна найти такой путь, что будет лучше для всех. Ты не можешь быть бессердечной и злой, какой была твоя Изменяющая.
Я не стала думать о том, как поступлю. К этому времени я хорошо поднаторела в том, чтобы не думать. Может, магия Виндлайера уже ослабла, но сколько-то ее у него остается. А если у Слуг есть еще запасы змеиной слюны, они могут скормить их ему. Я вдруг почувствовала, что надо спешить. Нельзя, чтобы меня остановили. Наверное, Прилкоп уловил мою внезапную решимость, когда я выдернула свою руку.
– Когда люди не знают своего прошлого, они повторяют ошибки предшествующих поколений, – предостерег он меня.
Ох, правда ли это? Я легла на топчан и стала смотреть в стену, на тень каменного кружева, лежащую на ней. Обдумывала все, что он рассказал.
– Если я останусь здесь, в этой клетке, думаю, меня убьют.
– Так я видел во сне. Сильный выдох, и свеча гаснет.
Я отважилась взглянуть на свой замысел краешком мысленного взора. Как много сны рассказали Прилкопу обо мне? Знает ли он, что я задумала?
– Думаешь, мне лучше остаться тут?
Он тяжело вздохнул:
– Я лишь говорю, что, возможно, есть путь, о котором ты не подумала. Возможно, тебе стоит посмотреть, к чему приведет этот выбор. – И он едва слышно добавил: – Для нас не всегда так уж важно остаться в живых. Главное, как будет лучше для всего мира.
– Виндлайер говорил, он чувствует, когда он на верном Пути. И теперь я тоже это чувствую. Мне кажется, это правильный Путь, Прилкоп.
– Очень много чего кажется правильным, когда мы этого хотим.
– Что я делала в твоих снах?
По его голосу я поняла, что он улыбается.
– Я видел множество разных путей, которые ты можешь избрать. Одни более возможные, другие менее. – И Прилкоп снова прошептал мне давешний стишок:

Серебряный корабль, пестрая птица – что же пробудится?
Один станет двумя, а двое – одним, прежде чем свершится.

Я по-прежнему не понимала, что все это значит.
– Я же говорила, у меня нет птицы, и корабля тоже. Прилкоп, просто скажи… я изменю будущее?
– Ах, дитя! Мы все его меняем. В этом и опасность, и надежда для мира. В том, как каждый из нас меняет будущее день за днем. – Мне показалось, он печально улыбнулся за стеной. – Одни – больше, другие – меньше.
– Что это? – спросила я, потому что раздался звук. Точнее, целый каскад звуков: глухой удар, сдавленный вскрик, снова удар, уже громче.
Я затаила дыхание, прислушиваясь. Прилкоп отдернул свою руку – должно быть, забился в дальний угол, где стоял его стол.
Дверь в конце коридора открылась. Я приподнялась и села на край топчана. Шаги, раздавшиеся в проходе, были легкие-легкие. Я ждала.
И тут раздался шепот, тихий, как дыхание ветерка:
– Прилкоп? Ты жив? Ты жив!
– Кто здесь? – спросил Прилкоп. Голос его был исполнен подозрительности.
– Друг! – Послышался смех, мягкий, как первые капли дождя. – Друг, который кутается в твой подарок. У меня есть ключи надзирателя. Я выведу тебя отсюда!
Металл тихо заскреб о металл.
– Любимый? Это ты? – В словах Прилкопа звучало ликование.
– Да. И я счастлив, что нашел тебя, однако мне нужно разыскать еще кое-кого. Малышку, девочку по имени Би.
Любимый? Друг отца, нищий с ярмарки? Шут? Я вскочила, бросилась к решетке и прижалась к ней, чтобы выглянуть в коридор. Но там никого не было. И при этом я отчетливо слышала позвякивание ключей. Внутри меня встрепенулся и насторожился Волк-Отец. Мы всматривались.
Прилкоп заговорил шепотом, губы его дрожали от восторга.
– Эти ключи не подходят, старый друг. Ими можно отпереть другие камеры, но не мою и не камеру Би. Но Би здесь, и у нее…
Вдруг в обоих концах прохода резко распахнулись двери. Голос Капры громко скомандовал:
– Идите плечо к плечу! Машите дубинками с силой! Не останавливайтесь, пока не окажетесь нос к носу со своими товарищами! Чужак здесь!
– Но… – начал было кто-то.
– Вперед! – заверещала она. – Быстро, бегом! Бейте поверху, бейте понизу! Я знаю, что он здесь! Доверяйте дубинкам, а не своим глазам! Вперед!
Кто-то невидимый тихо охнул от ужаса. Раздался шорох, будто он шаркнул по полу. Потом на миг я увидела ногу – только ногу, без тела. Кто-то невидимый, похоже, пытался вскарабкаться по гладким прутьям клетки напротив Прилкопа. Я могла разглядеть только рябь на его месте, как марево над костром. Он быстро взбирался по решетке, мелькнули ступни, которыми он цеплялся на прутья, всколыхнулся и пропал из виду край бабочкового плаща.
– Вон он! – крикнул стражник, и они побежали по коридору.
Я попятилась, когда их дубинки загремели о прутья решеток. Я услышала, как вскрикивают от удивления и страха другие пленники, а потом, когда стражники добрались до моей камеры, в коридоре раздался жуткий звук удара дубинки о тело и резкий крик боли. Волк-Отец яростно зарычал, мое сердце бешено заколотилось, словно волк, живущий во мне, попытался вырваться наружу.
– Он здесь, он упал! – крикнул стражник.
На миг я увидела человека, лежащего на полу перед моей клеткой, а потом он вдруг подтянул колени к груди и пружинисто вскочил. Одного стражника человек ударил основанием ладони в челюсть, так что тот стукнулся затылком о решетку позади. Любимый вертелся, плащ вился вокруг него, и я видела лишь отдельные части его тела. Вот рука схватила дубинку стражника и резко толкнула ее вверх, ударив солдата под подбородок, и тот с бульканьем повалился навзничь.
Будь противников только двое, думаю, Любимому удалось бы сбежать. Но стражник, шедший во втором ряду, с силой взмахнул дубинкой, удар достиг цели, и Любимый упал. Он перекатился на четвереньки, и плащ вновь укрыл его от взглядов. Но теперь враги знали, где он. На невидимку градом посыпались удары.
Капра остановила их:
– Хватит! Хватит! Не убивайте его. У меня есть к нему вопросы. Много вопросов.
Я вжалась в дальнюю стенку своей тюрьмы. Я задыхалась и никак не могла отдышаться. Капра растолкала стражников, которые стояли, азартные и растерянные, как гончие, которым не дали прикончить добытого зверя. Капра посмотрела вниз, пнула что-то на полу. Потом подняла глаза, мазнула взглядом по моей камере и повернулась к Прилкопу.
– О! – весело воскликнула она. – Что это я вижу? Крыло бабочки? Я читала этот сон, я даже видела его сама. Подойди, Прилкоп, взгляни, как сбываются твои сны.
И хотя она обращалась к Прилкопу, не он, а я первой бросилась вперед и прижалась к решетке, когда Капра наклонилась и подняла нечто, выглядевшее как крыло бабочки. Когда она стащила удивительную материю, я увидела, как сбывается мой  сон. На полу лежал человек с бледной кожей. Босой, одетый под плащом во все черное. Из руки у него выпала связка ключей. Из рассеченной брови и разбитого носа текла кровь. Глаза его были полузакрыты. Он не двигался. Прилкоп громко застонал от отчаяния. Я не издала ни звука лишь потому, что у меня перехватило дыхание.
Капра шагнула вперед, встала рядом с ним и подняла глаза на Прилкопа. Ее старушечий голос прозвучал почти напевно, когда она сказала:
– Мои сны до сих пор самые точные. Вот он. Человек-бабочка, ловец, которого мы словили. Да брось, не пытайся скрыть, как ты потрясен! – Она игриво покачала головой и добавила с напускным огорчением в голосе: – Вот только меня печалит, что ты так и не понял, с кем нужно дружить. Это было неправильное решение, Прилкоп. Боюсь, придется тебе напомнить, что не подчиняться мне всегда больно.
У человека-бабочки было две руки. На виду оказалась одна – та, из которой выпали ключи. Вторая оставалась под плащом, а тут вдруг выпросталась из-под него так быстро, что я сперва решила, будто он ударил Капру кулаком в живот. Но потом он вытащил из ее тела окровавленный нож и вонзил его снова. Капра не закричала, только неверяще охнула, а потом ее стражники обрушились на него. Они били и пинали, а когда отступили, Любимый остался лежать неподвижный и окровавленный на полу перед моей тюрьмой.
Я зажала уши ладонями, но горестный вой Волка-Отца все равно заглушил для меня все звуки.
Стражи оттащили Капру назад. Она села на пол, обеими руками зажимая раны на животе. Ее голубой балахон пропитался кровью, алая жидкость сочилась между пальцами.
– Идиоты! – Капра пыталась кричать, но у нее не хватало дыхания. – Отнесите меня к лекарям! Быстро! А Прилкопа и Любимого бросьте в подземелье! Любимого посадите в ту темницу, где была Двалия! Я сама с ним разберусь! А! – Она вскрикнула от боли, когда двое стражников попытались выполнить ее указание.
– Нам понадобятся ключи от Замка Четырех, – напомнил один из стражников.
– Возьмите те, что на полу.
Стражник шагнул вперед и подобрал связку.
– Это не те, – сказал он.
Капра ничего не ответила. Наверное, потеряла сознание. Один из ее стражников сказал другому:
– Джессим, иди спроси Феллоуди, что нам делать. Мы с Уорумом отнесем Капру к лекарю. А вы все тащите чужака в подземелье. Бросьте в темницу и заприте как следует. Чтоб больше сегодня никаких промахов. – Когда они подняли Капру, он мрачно добавил: – На такой случай не помешали бы помочи, как у грузчиков.
Ни я, ни Прилкоп не промолвили ни слова, пока они уходили. Они уволокли Любимого с собой, голова его билась о плиты пола.
Лязгнула дверь, и кто-то сказал:
– Надзирательница мертва. Должно быть, он убил ее ради ключей. Унесите тело.
На долгое время повисла тишина, потом прочие пленники принялись визгливо перешептываться, словно вспугнутые птицы; они строили догадки, задавали вопросы, плакали.
– Прилкоп? – осторожно окликнула я. – Ты знаешь, что будет дальше? Тебе снилось что-нибудь об этом? – Тихо-тихо, так чтобы только он мог меня слышать, я шепнула: – У меня есть ключи. Мы можем сбежать.
– Здесь некуда бежать, малышка. Они закроют все двери и ворота. – Он горько рассмеялся. – Если я когда-нибудь и покину это место, то только через резервуар для отходов, куда сбрасывают и сливают все помои замка. Рыбы обглодают мою плоть, и мои кости обратятся в песок.
– Ты видел это во сне? – с ужасом спросила я.
– Кое-что можно предсказать, опираясь не на сны, а на опыт. Из замка Клеррес есть лишь один выход, который не охраняют денно и нощно, – выход для мертвых. И Двалия, и я упокоимся одинаково, в брюхе какого-нибудь угря. – Он громко сглотнул. – Хотел бы я, чтобы моя дорога туда была недолгой, но знаю, что будет иначе.
И Прилкоп заплакал самыми ужасными слезами – слезами страха. Услышав это, я тоже разрыдалась.
– Би! Би-би-би!
Кто-то хрипло и зловеще выкрикивал мое имя.
– Что это? – вскинулся Прилкоп, позабыв о своем страхе.
– Не знаю. Тсс! Кто бы это ни был, я не хочу, чтобы они нашли меня.
Дверь в конце коридора вновь распахнулась. Послышался топот множества ног. Мне было очень страшно, но мне нужно было знать, что происходит. Я встала так, чтобы видеть коридор. Это была стража. Впереди шел Феллоуди, рядом с ним, спотыкаясь, ковылял Колтри. Тот выглядел жутко – совсем больным и в то же время злющим. Связка ключей, при помощи которой Капра накануне заперла меня, теперь болталась в руке Феллоуди. Быстрым решительным шагом они приблизились к камере Прилкопа. Они встали слишком близко к решетке, так я не могла их видеть. Ключи вставили в скважины и повернули. Дверь открылась.
– Уведите его! – приказал Колтри.
Я не видела, но слышала, как солдаты бросились в камеру. Вот они вышли оттуда. Четверо держали одного. Еще один стражник опустился на колени и положил на пол цепи. Прилкоп стоял покорный, как ведомый на заклание вол, пока его заковывали в кандалы. Он не сопротивлялся, когда стражник встал и сковал ему и руки тоже.
Я вела себя как трусиха.
Не меня, только не меня!  – яростно заклинала я в отчаянной надежде, что змеиная магия все еще бродит в моей крови. Собрав всю Силу, какую смогла, я метнула в них свою мольбу. То ли это помогло, то ли у стражников просто не было приказа увести меня. Волк-Отец заставил меня опомниться.
Прекрати! Любой путь наружу – это и путь внутрь! 
Волк-Отец настойчиво рычал. Я подчинилась. Подняла стены. Отошла от решетки и скорчилась на тюфяке. Что ждет Прилкопа? Боль, как сулила ему Капра. И, наверное, смерть. Это я создала такое будущее для него, приняв решение вчера ночью? Неужели это моя вина?
Я была так напугана, что могла думать только о себе. Закрыв глаза, молилась непонятно какому богу: «Только бы они не тронули меня! Только бы не тронули!»
– Привет, Би!
Возле моей решетки, опираясь на руку стражника, стоял Колтри.
Я испуганно вскрикнула, и это заставило его улыбнуться. Вот гад! Он снова покрыл лицо белилами, но вышло плохо, сквозь грим просвечивали розовые полосы кожи. Он улыбнулся мне, и губы у него дрожали.
– Не думай, что я не знаю. Я знаю! Это ты их убила, и ты за это поплатишься, я обещаю!
– Перестань, – сказал Феллоуди. – Виндлайер заморочил тебе голову своей магией. Сколько тебе повторять! Мы поймали убийцу. Сейчас сведем Прилкопа вниз, и ты сам увидишь. Это Любимый. Проклятый дурак вернулся. У него хватало причин желать смерти Симфэ. Двалию он, возможно, прибил уже потом, поразмыслив. Идем. Надо проследить, чтобы Прилкопа посадили в темницу, потом проведать Капру у лекарей. Джессим сказал, нож был короткий: будем надеяться, он не задел ничего важного.
И они ушли. И увели Прилкопа. Он неловко семенил, звеня кандалами. Снова лязгнули двери. Мне стал уже ненавистен этот звук. Тюрьму медленно заполнила тишина.
Одинокий голос из какой-то клетки окликнул:
– Стража! Стража!
Никто ему не ответил.
Я сидела на тюфяке, дрожала и плакала. Это уже слишком. Кто-то пришел спасти меня, но не сумел. И Прилкопа увели. Я и не понимала, каким утешением было его соседство, пока не лишилась его. Так холодно… И дрожь никак не унять…
– Би? Би-би-би!
Жуткий голосок раздался снова. Так, наверное, могли бы говорить сказочные пикси. Совершенно не человеческий был голос.
– Би? Би-би-би!
Голос раздавался все ближе. Он произносил мое имя снова и снова. Послышался тихий шорох, будто кто-то вытряхивал скатерть, и царапанье.
– Би? Би-би-би!
Я больше не могла это выносить.
– Оставьте меня в покое! – крикнула я.
Но вместо этого голос раздался еще ближе:
– Би? Би?
Я наконец поняла, откуда он доносится, – из-за резной стены, которая отбрасывала узорчатую тень из цветов и ракушек. Вот одно из отверстий что-то заслонило, и послышался шорох, будто крыса пробиралась в щель. Хорошо, что отверстия узкие, а стена такая толстая. Это чудовище не доберется до меня. Но пока я таращилась на стену, не в силах шелохнуться от ужаса, оттуда высунулся острый серебряный клюв.
– Би? – пискнул он. – Би-би-би?
Этого не может быть. Должно быть, мне мерещится. Смотреть было страшно, но отвести глаза я не могла. Клюв шевелился и тянулся вперед, словно хотел добраться до меня. Я заставила себя встать и подвинуться так, чтобы заглянуть в отверстие в стене.
Голова птицы. Блестящий круглый глаз. Я села на корточки, чтобы лучше ее видеть.
– Би?
И вдруг все изменилось. Такое случалось нечасто и всякий раз пугало меня. От птичьей головы расходилось множество путей. Как венец со множеством зубцов. Нет, как… развилка – вот оно, правильное слово. Вроде того перепутья, что я видела на ярмарке, когда ко мне прикоснулся слепой нищий. Это не к добру.
– Уходи! – дрожащим голосом крикнула я.
– Пер, – прошептала птица. – Сказать Перу. Нашла Би.
– Пер? – переспросила я, ощутив болезненную вспышку надежды. – Персивиранс?
Надежда оказалась лишь еще одним видом страха. Как Пер оказался здесь, так далеко от Ивового Леса? Неужели он правда жив? Это нищий привел его сюда? Птица слабо светилась, я видела это сияние не глазами, а внутренним взором. Зажмурилась, но это не помогло.
И я спросила, понимая, что ответ может убить все мои надежды:
– Пер пришел помочь мне? Спасти меня?
– Нет. Нет. Закрыто. Ворота закрыты. Заперты. Заперто, заперто, заперто!
Я села на пятки. Так не бывает. Птицы так не говорят. Они не говорят, будто разумные. Я что, схожу с ума? От мерцания птицы мне становилось дурно.
– Уходи, – взмолилась я.
– Заперто, заперто. Янтарь? Разыскать Янтарь! Искра-Спарк просила.
Вот теперь птица несла полную околесицу.
– Уходи.
Путь наружу – это и путь внутрь! Скажи ему! Путь наружу – это и путь внутрь! Скажи Перу!  – В моих мыслях Волк-Отец прыгал и бился о стены, которые я так старательно удерживала, не решаясь опустить. Скажи птице! 
Птица, похоже, застряла в стене. Она пыталась выбраться наружу, но у нее не получалось.
– Путь наружу – это и путь внутрь, – сказала я ей, не понимая, почему это так важно.
Птица перестала ворочаться. Значит ли это, что она услышала меня? Она правда пытается что-то сказать мне? Однажды в Ивовом Лесу со мной говорил кот. Но мы общались мысленно, и почему-то это казалось мне менее удивительным, чем когда птичий клюв говорил по-человечески. Говорящая птица выглядела жутко.
– Птица? Пер с тобой? Это нищий привел его? Нищего поймали и увели в подземелье. Он пытался спасти меня? Ответь мне, птица! – Вопросы так и сыпались из меня.
– Наружу не так просто, как внутрь. Внутрь было просто. Наружу трудно, – пожаловалась птица. – Застряла.
Я глубоко вздохнула и постаралась взять себя в руки, хотя голова шла кругом. По одному вопросу зараз. Итак…
– Пер где-то рядом?
– Нет. Пер не выручит. Застряла. Нет Пера. Застряла!
Надо помочь птице – тогда, возможно, она ответит мне.
– Хочешь, я вытолкну тебя наружу?
– Нет! – Она снова шумно заворочалась в щели, потом неохотно смирилась. – Да.
Я протянула руку к отверстию.
– Осторожно, осторожно! – попросила птица.
Я коснулась ее клюва. Она уперлась им в мою ладонь, больно кольнув ее. И оттолкнулась. Это было как молния. Драконы! Красный дракон грядет! Я отдернула руку.
Путь наружу – это и путь внутрь. Место, куда сливают нечистоты. Скажи ей! 
Птица уже могла двигаться и теперь пятилась назад. Связка расходящихся путей отдалялась вместе с ней.
– Путь наружу – это и путь внутрь. Место, где сливают нечистоты. Скажи Перу!
Я услышала бешеное хлопанье крыльев.
– Кажется, она улетела, – проговорила я вслух.
Она услышала тебя? 
– Не знаю, – прошептала я. Ветер принес в мою темницу пушистое перышко. Я поймала его. Оно было красное и блестящее. – Не знаю.

Глава 32
Путь внутрь

Сад, обнесенный стеной. Солнце освещает его, однако очевидно, что растения поразила хворь. Лишь несколько растений выросли стройными и высокими, остальные бледные и чахлые, они растут где попало на плодородной почве. Приходит садовник. На нем шляпа с широкими полями, сплошь покрытыми бабочками. Я не вижу его лица. В руке у него ведро. На поясе садовника висят серебряные ножницы, но он опускается на колени и начинает выпалывать больные растения. И складывать их в ведро. Растения в ведре корчатся и стонут, но садовник не обращает внимания. Он останавливается, лишь вырвав с корнем из земли последний пораженный болезнью росток. Тогда он вытряхивает ведро в костер. Растения пронзительно кричат. «Вот и все, – говорит садовник. – Корня бед больше нет». Он поворачивается ко мне и улыбается. Я не вижу его глаз и носа, но зубы у него заостренные, как у собаки, и сочатся пламенем. 
Дневник сновидений Реппин, сон 723-й

Мы стояли на солнцепеке и ждали. Мне очень хотелось сбросить теплый плащ, но я терпел, чувствуя, как пот стекает едкой струйкой по хребту.
– Она же просто птица. Мысль была отличная, Пер, но нельзя ожидать от нее слишком многого.
– Она умница! – упрямо возразил Пер.
– Пить хочется, – сказала Спарк.
Она не жаловалась, просто констатировала факт.
– А мне есть, – подхватил Пер.
– Ты всегда хочешь есть.
– Да, – не стал спорить Пер. Взгляд его был прикован к небу над замком.
– Дальше по дороге вроде была гостиница, – вспомнил я, уступая насущным нуждам. – Давайте присядем и подумаем, как быть.
Я вывел своих спутников обратно на дорогу. Толпа почти рассосалась, только редкие отставшие еще брели обратно в город. Стражи ясно дали понять, что не хотят, чтобы народ скапливался у ворот. Нам было не с руки препираться, так что мы присоединились к людям, которые, ворча, шли в сторону гавани. Когда Пеструха полетела в сторону замка, в моей душе на миг вспыхнула надежда. Теперь же отчаяние и мучительная неопределенность снова навалились на меня; они тяготили куда больше, чем моя ноша.
Мы дошли до гостиницы, и я свернул к ней.
– Если мы будем внутри, как Пеструха найдет нас? – встревожился Пер.
Сам я был уверен, что она полетела обратно на корабль.
– Сядем снаружи. – Я указал на столы, расставленные в тени дерева у стены.
Мы с Пером сели, Спарк и Лант пошли внутрь.
Пер посмотрел на меня и сказал:
– Тошно мне. Пусто как-то. – И он снова с надеждой оглядел небо.
– Мы делаем что можем. – Пустые слова.
Люди за соседними столами пили и громко разговаривали. Спарк и Лант вернулись с кружками эля и буханкой черного хлеба. Мы молча ели и пили, прислушиваясь к волнам слухов и сплетен, перекатывающихся вокруг.
Говорили, что вернулась Двалия и этот ее мерзкий прихлебала Виндлайер с ней. Похоже, ее решительно все терпеть не могли, а один человек радостно сообщил, что ей всыпали плетей за то, что вернулась одна, без небелов и отличных лошадей серой масти. Правда, никто не видел этого своими глазами. Кто-то слышал от замковой прислуги, что окровавленную Двалию стражники уволокли по коридорам «в самое глубокое подземелье». О ребенке ни слова. А если Би посадили в темницу вместе с Двалией? Было ужасно услышать, что Двалия вернулась «одна».
– Возвращаемся на корабль? – спросила Спарк.
У меня не было сил ответить ей. Я не знал, что делать. И вообще ничего не знал. Горе и неуверенность измотали меня не хуже кровавой битвы. Я потерялся. Все потерял. Когда все пошло не так? Каждый раз, когда я принимал решение. Начиная с того дня, когда согласился стать учеником.
И тут Пер воскликнул:
– Вон она!
Я уставился туда, куда он показывал. Маленькое черное пятнышко в небе, два крыла – вверх-вниз, вверх-вниз… Да, это вполне могла быть птица. Я быстро допил эль и поставил кружку.
– Пойдемте встретим ее.
Мы перешли на другую сторону дороги и оказались на склоне холма, поросшем травой и кустами, достаточно стойкими, чтобы выживать здесь, невзирая на ветер, соленые брызги, случающиеся время от времени высокие приливы и шторма. Мы без колебаний спустились по нему до кромки травы, а дальше по камням – на берег, состоявший из гальки пополам с песком. Прилив продолжался, но на берегу оставалась сухая полоска, где можно было стоять и ждать. Я не знал, какие новости принесет ворона и принесет ли вообще хоть что-нибудь, но уж точно хотел встретить ее подальше от чужих ушей.
Пер замер, вытянув руку, словно ожидал возвращения горделивого сокола. Но если хищная птица опустилась бы, величаво взмахивая крыльями, то Пеструха села ему на запястье неуклюже и покачнулась вперед-назад, прежде чем поймала равновесие.
Лишь дождавшись, когда она устроится поудобнее, Пер спросил ее:
– Ты нашла ее?
– Би! Би-би-би! – ответила птица, замотав головой вверх-вниз.
– Да, Би. Ты нашла ее?
– Через дыру. Застряла. Би! Би-би-би!
Я затаил дыхание. Чему верить? Стоит ли надеяться? Или она просто повторяет за Пером?
– Она жива? Не ранена?
– Она знает, что мы тут?
– А Янтарь? – вмешалась Спарк.
Птица вдруг замерла:
– Нет.
Я резко вскинул руку, чтобы все замолчали:
– Что «нет»?
– Нет Янтарь.
Молчание.
– Она взяла бабочковый плащ, – проговорила Спарк с отчаянной надеждой.
– Ты видела Би? Она ранена? – Я заставил себя замолчать. Собирался ведь задавать по одному вопросу…
– Она говорила, – заявила ворона, подумав. И добавила, запинаясь, словно с трудом подбирала слова: – Дыра узка. Пеструха застряла.
Меня охватила такая злость, что захотелось схватить птицу и раздавить в ладонях. Я должен знать. Объединив Дар и Силу, я потянулся к ее разуму:
Прошу тебя! 
– Фитц – дурр-р-рак! – вслух произнесла она.
И вдруг отклонилась от Пера и подалась вперед, словно хотела клюнуть меня в лицо. Не отдавая себе отчета, я вскинул руку. Ворона вцепилась клювом мне в кисть, вспорхнула, забив крыльями, ухватилась когтями за рукав. Это было не так отчетливо, как мы понимали друг друга с Ночным Волком, но я все же сумел заглянуть, будто сквозь щелочку, в ее птичий разум. И увидеть то, что видела она. Лицо девочки, голубые глаза широко распахнуты, на щеке синяк. Я с трудом узнал ее. Голос Би был полон тревоги: «Путь наружу – это и путь внутрь. Место, где сливают нечистоты. Скажи Перу!» А потом – размытая картинка: замок и море вокруг, словно взгляд с высокой башни или с мачты корабля. Картинка пришла в движение, и меня замутило, когда Пеструха поделилась со мной тем, что увидела, пролетая над замком. Крыши, расхаживающие по стенам караульные, домики в обнесенном стеной саду, снова стража и наконец – море. Птица летела быстро, и казалось, что море несется назад. Маленькие рыбацкие лодки ставили сети и осторожно обходили появившиеся из-за отлива мели. В синих волнах мелькнула размытая серо-бурая струя, словно там в море впадала разбухшая от дождей река. «Путь наружу – это и путь внутрь!» – эхом прозвучал голос Би, и птица отпустила меня, рухнула на песок.
– Пеструха! – закричал Пер и наклонился, чтобы подобрать ее.
Я оглядел встревоженные, растерянные лица моих спутников. Я не улыбнулся. Надежда была слишком зыбкой, чтобы заслуживать улыбки. Дрожащим голосом я проговорил:
– Пер… Би просила Пеструху передать тебе: «Путь наружу – это и путь внутрь». – Я набрал побольше воздуха. – Надо подготовиться.

* * *

Мы не стали возвращаться на корабль. Я послал туда Пеструху с простым сообщением: «Ждите». Оставалось надеяться, что она не забудет, что должна передать.
В комнате, которую мы сняли в гостинице, не было мебели, а снизу доносился шум из таверны. Мы лежали на полу, расстелив свои нарядные одежды, и тщетно пытались заснуть. Когда шум внизу наконец стих, мы встали.
– Оставьте здесь все, что нам не понадобится, – сказал я.
Спарк сложила одежду и ласково погладила стопку, словно прощаясь. Мой пояс с гремучими горшочками она приспособила так, чтобы закрепить их повыше у меня на спине. Под поясом я пристроил сумку с Серебром и огневым кирпичом. Свой плащ с гербом Оленьего замка я вручил Ланту:
– Понесешь его.
Он кивнул.
По пути на улицу я прокрался в кухню, стащил горшочек жира и щедро добавил туда теплого пепла из очага, где тлел огонь. Перемешав пепел с жиром, я догнал остальных на берегу.
Почти не разговаривая, мы намазали смесью жира и пепла лица и руки. Я предупредил своих спутников, что над водой звук разносится далеко. Я проверил свои потайные карманы. Спарк и Лант последовали моему примеру. Полная луна стояла высоко и освещала море куда лучше, чем мне бы хотелось. Был отлив. К раннему утру насыпь обнажится. Но мы собрались не туда.
Отступая, море оставило на каменистом берегу полосы податливого мокрого песка и комки водорослей. Пер поскользнулся и упал, расцарапав ладони о ракушки на камнях. Он не издал ни звука, только прижал кровоточащие руки к животу и нагнал нас. Я не заслуживал такого отличного оруженосца. Оглядел море и подумал об Эле, суровом боге этих вод. Мне редко приходилось обращаться к богам, но в ту ночь я молился Элю, чтобы он был милостив к моим спутникам, и обещал проклясть его, если он заберет их.
Мы шли вслед за уходящим морем. В воздухе стоял запах гниющих водорослей. Дно понижалось медленно, и я быстро понял, почему Брэшен решил бросить якорь в самой глубокой части бухты. Отступая, волны обнажали камни и песок, обычно скрытые водой. Крохотные крабики проворно спешили спрятаться среди мокрых камней. В лужице, оставленной морем, плескалась мелкая рыбешка.
Наконец мы дошли до кромки воды.
– Теперь придется промокнуть.
– Не впервой, – храбро откликнулся Пер.
Мы вошли в воду, стараясь двигаться как можно тише. Лант тихо крякнул, промочив сапог. А мы шли дальше, погружаясь все глубже: по колено, по бедра, по пояс. Волны бились о нас, словно пытаясь оттолкнуть.
У белоснежного острова, на котором стоял замок Клеррес, как оказалось, имелись скользкие зеленые корни. Я велел остальным остановиться, пока мы не вышли на свет. Как и предупреждал Шут, каменные чаши с маслом были расставлены вдоль берега острова и освещали берег, как огромные светильники. Мы сбились потеснее, чтобы приглядеться.
– Идем медленно. Нельзя, чтобы плеск воды нас выдал. И постарайтесь поменьше разговаривать, даже шепотом.
В темноте я с трудом разглядел, как они кивают.
– Надо подойти к берегу как можно ближе, держась за пределами света от фонарей, чтобы стража нас не увидела. Идти придется долго. И мы можем проиграть. Можем не найти того, что ищем. Но мы попытаемся. Если вы захотите сейчас же повернуть назад, я не буду вас винить. Сам я должен идти.
– Подбодрил, ничего не скажешь, – заметил Лант.
Пер хихикнул, а Спарк сказала:
– Прямо полководец.
Пер сказал:
– Идемте уже.
Изначально замок стоял на мысу, выдающемся в море, и те, кто когда-то отрезал его от суши, убрали не так уж много породы: тут и там волны бились о выступавшие над водой камни, оставшиеся от бывшей здесь некогда земли. Мы использовали мой темно-синий плащ, чтобы слиться с водой. Я и Лант шли первыми, натянув ткань на голову по самые глаза. Спарк шла за Лантом, положив руки ему на плечи, а Пер – за мной, держась за мой пояс. Мы шли словно в каком-то нелепом танце – в ногу, медленно, стараясь не шуметь. Вряд ли караульные на башнях слышали наши шаги.
– Дальше дно понижается. Осторожно.
– Мне что-то в башмак попало.
– Тсс! – шикнул Лант.
Шепот стих. Мы продвигались вперед, как гусеница. Отлив продолжался. Мокрые белые камни выглядывали из-под водорослей и ракушек, словно из-под париков. Мы подходили к берегу острова, и дно постепенно повышалось. Все ближе и ближе… Я вел своих спутников по памяти, вспоминая, как выглядело море вокруг острова глазами Пеструхи. Когда глубина сделалась по бедра, мы двинулись вдоль пологого каменистого берега. Над нами нависали обточенные белые скалы, на них высились сторожевые башни, откуда просматривались и море, и суша вокруг. Крутые утесы у воды скрыли нас от глаз караульных на стенах. Отлив продолжался.
– И что дальше? – шепнул Пер.
– Дальше по запаху, – ответил я.
Мы двинулись вдоль берега. Намокший плащ я нес в руках, свернув в узел. Каждый шорох камня под ногами, каждый резкий выдох казался слишком громким.
Запах, который вел меня, сделался сильнее – нечистоты и разлагающиеся объедки. Пер тихонько фыркнул от отвращения и прикрыл нос и рот рукой. Отходы вытекали из замка вместе с морской водой через расселину в скале. Она зияла, скользкая и вонючая, и волны отлива плескались в ней, так что уровень воды то повышался, то понижался, обнажая и скрывая ее края.
– А там глубоко? – с ужасом спросил Пер.
– Есть только один способ выяснить.
Я сел на край расселины. Вода здесь доходила мне до пояса. Нащупать ногами дно не вышло.
– Дай мне руку, – сказал я Ланту.
Он опустился на колени и протянул мне ладонь.
Я схватился за нее и погрузил ногу в желоб, полный зловонной слизи. Я и так промок до пояса, но до сих пор погружаться приходилось в чистую морскую воду. А тут под водой мой сапог увяз в топкой грязи. Крепко держась за руку Ланта, я опустил вторую ногу и охнул, погрузившись в воду до середины груди.
От вони и холода дыхание у меня перехватило, и у меня едва не пропал дар речи.
– Отлив продолжается. Думаю, мы сможем пройти здесь. – Я в последний раз попытался образумить их: – Никто из вас не обязан идти со мной. Эта расселина ведет в туннель под островом, а он – в самые глубокие подземелья замка. Придется идти в грязи и темноте. Туннель ведет в бассейн для отходов. Шут говорил, это на нижнем этаже подземелий.
– Ты говорил все это еще в гостинице, – кисло сказал Пер. – И мы ответили, что все равно пойдем.
– Если Янтарь схватили, думаю, ее держат как раз в подземельях, в самом низу, – добавила Спарк.
– Да.
– Тогда идем. Скоро рассвет, – напомнил Лант.
– Спускайтесь.
И они по очереди пробрались ко мне. Пер тихо охнул, нащупав дно: грязная вода оказалась ему почти по шею. Выстроившись гуськом, мы побрели вперед. Вскоре расселина привела нас к туннелю, пробитому в обтесанных скалах острова. Свежий ветер и небо остались позади. Проход был темен, никакого света в конце. Я повел своих спутников во мрак. Подъем постепенно становился круче. Дно было скользким, и мы едва не падали.
Шли, ссутулившись, в зловонии. Я – первым, за мой пояс держался Пер, за ним шла Спарк, и замыкал цепочку Лант. Я тихо выругался, когда моя рука наткнулась на металлические прутья, перекрывающие проход, но, ощупав их, обнаружил, что решетка изъедена морской водой. Мы с Лантом сумели погнуть и выломать два прута. Я протиснулся в брешь, чуть не застряв из-за пояса с горшочками, остальные пролезли следом.
Лант тихо спросил:
– А выйти так же мы сможем?
– Нет. Во время прилива этот туннель заполняется доверху.
Он не спросил, как же мы тогда выберемся из замка, – понял, что у меня нет ответа. Против нас тек густой, но неглубокий поток нечистот: остатки содержимого резервуара выливались в гавань. Мы поскальзывались, цеплялись друг за друга, тихо ругались. И все же они шли за мной. Темно было – хоть глаз выколи. Склизкая стена, которой я касался правой рукой, была единственным ориентиром.
Мы брели и брели. Наконец впереди показался тускло светящийся полукруг.
– Надо бы поторопиться, – сказал Пер.
Я понимал его. У меня у самого сводило спину, а из-за вони я едва мог дышать.
– Неизвестно, кто ждет нас там.
Медленно и размеренно мы продолжали идти вперед, и тусклый свет приближался. Остановившись в сводчатом проходе, выходящем наружу, я жестом велел остальным ждать. Наклонный пол выбитого в камне вместилища был покрыт свежими нечистотами и отбросами. Ланта позади меня вырвало. Свет, что достигал дна, был более чем скудным. Ощупью нашарив ветхую лестницу, я пожалел тех, кому приходится время от времени спускаться сюда, чтобы разгребать накопившееся. Обернувшись, дал знак Ланту следовать за мной, а остальным ждать в туннеле.
У основания лестницы я сказал ему:
– Я – наверх, ты – за мной. Если там стражник, вдвоем мы с ним справимся.
Он напряженно кивнул в темноте. Преодолев шесть перекладин лестницы, я почувствовал, что Лант лезет следом. Я медленно поднимался, хватаясь за перекладины и стараясь не думать о том, из чего состоит слизь на них. Вверх, вверх и вверх. Свет постепенно становился ярче. Наконец я добрался до кромки и осторожно выглянул. В конце вытянутого подземелья на полках горели пузатые масляные лампы. Никого не было видно. Толстые борта резервуара были сделаны из камня. Вскарабкавшись на стенку, я увидел с другой ее стороны лестницу, ведущую вниз, до уровня пола. Ну конечно. Высокие борта нужны на случай высокого прилива. Я невольно восхитился предусмотрительностью строителей. Во время прилива сюда поступает вода из моря. Когда начинается отлив, она уходит и уносит с собой нечистоты. Лант присоединился ко мне, а потом подождал на верхней ступеньке, пока я спускался снаружи, держа нож наготове.
Быстро и по возможности бесшумно я пересек просторное подземелье. И увидел то, о чем рассказывал Шут: стол с цепями, большой камин (неразожженный); кочерга и прочие инструменты рядом с ним предназначались не для присмотра за огнем. Быстро миновав камин, я услышал ритмичный звук и замер. Я не двигался с места до тех пор, пока не убедился, что мне не почудилось. Кто-то храпел. Узник или тюремщик? Быстро оглядев тени в углах, я крадучись двинулся дальше.
У решеток темниц стоял деревянный стол со скамьей. За столом, подложив руки под щеку, спал стражник. Лица его я не видел. Неужели он тут только один? Похоже, да. Тише, чем кот, я подкрался к нему – нет, к ней. Одной рукой схватил за волосы, другой перерезал горло. Зажав стражнице рот, переждал предсмертные судороги. Кровь толчками выплескивалась на стол. Вот и все.
Я вернулся к Ланту, поднялся по лестнице и шепнул ему на ухо:
– Кажется, стражница была только одна, и я с ней разобрался.
Он махнул остальным, и те тихо вышли из туннеля. Спарк быстро взобралась по лестнице. Пер, шедший последним, сдавленно крякнул и показал на тело, распростертое лицом вверх в дальнем конце резервуара. Уровень воды был слишком низким, чтобы оно могло плыть. Я подошел к стене резервуара и посмотрел.
– Это не Шут и не Би, – успокоил я остальных.
Тело было покрыто равномерным слоем слизи. Отливу не хватило сил унести его с собой. На одной щеке раздутого лица был уродливый шрам.
– Это просто тело, – сказал я мягко, заметив, что лицо Пера перекосилось от ужаса. – Этот человек слишком мертв, чтобы навредить нам. Его сбросили в яму для отходов. Может, это Симфэ?
Я выбросил мертвеца из головы. Навредить-то он нам не может, но если отвлечься на него и забыть, что нужно быть начеку, – дело может кончиться плохо.
– Где мы? – дрожащим голосом спросил Пер.
– В самом глубоком подземелье под замком. На уровне моря во время прилива.
Даже в тусклом свете на нас больно было смотреть: одежда пропитана морской водой, сапоги и штаны покрыты слизью. Спарк была бледна от отвращения, а когда Лант наклонился отряхнуть сапоги, я заметил, как напряглись его плечи: его едва не вывернуло наизнанку снова. В башмаках Пера хлюпало при каждом шаге. Он снял их, опорожнил и, поморщившись, снова надел. Спарк была в платье и туфлях, ведь по плану она должна была изображать девицу на выданье. Обувь она сняла, попыталась отряхнуть от слизи, но не смогла и выбросила. Мы все вчетвером двинулись дальше.
Я тихо повел своих спутников мимо залитого кровью стола и мертвой стражницы в темноту. Там я разглядел решетки, а потом и камеры за ними. В первой был только тюфяк и опрокинутый горшок. Во втором то же самое. Заглянув в третий, я пошатнулся. Это было именно то, что я больше всего боялся увидеть: Шут, избитый и окровавленный, лежал ничком на голом тюфяке, брошенном на пол. Одна его рука была вытянута в нашу сторону, пустой ладонью вверх. Я вглядывался в него, надеясь заметить хотя бы легчайшее дыхание.
Но так и не увидел.

Глава 33
Свечи

И приходит темно-синий венценосный олень. Он пробуждает камень. Если он пробуждает камень, то появляется волк. Золотой человек держит волка на цепи, которая вделана ему в сердце. Если золотой человек приводит волка, то женщина, царящая во льдах, гибнет. Если женщина гибнет, истинный пророк умирает вместе с ней, но изо льда взмывает черный дракон. Так я видел во сне, но лишь дважды. 
Семь раз мне снилось, что синий олень умирает, истекая красной кровью. Камень не пробуждается, а женщина становится царицей льда. Истинный пророк превращается в куклу и падает на сухую листву в лесной чаще. Он зарастает мхом и исчезает из памяти людей. 
Сайкорн, Белый из рода Порджендайн, запись 472-я

Птица улетела, а я осталась сидеть на тюфяке. Голова шла кругом, меня мутило. Я не выдержала и легла. Закрыла глаза. Не думаю, что спала. Разве я смогла бы заснуть? Но когда снова пришла в себя, другие узники тихо переговаривались сквозь решетки:
– Неужели это был Любимый? Я думала, он умер.
– Капра серьезно ранена?
– Что такого сделал Прилкоп? Его накажут?
И позже:
– Нам что, сегодня не принесут еды?
– И никто не придет, чтобы зажечь светильники?
– Стража! Стража! Нам дадут поесть?
Все их вопросы остались без ответа. Вечерний свет, сочившийся сквозь резную заднюю стену, померк и угас. Я вглядывалась в отверстия в этой стене. Поверх замковых стен мне был виден клочок темного неба. Ночь принесла прохладу. Я сидела на тюфяке и ждала. Попыталась отыскать перышко, которое мне удалось поймать, но оно пропало. Хотя вороны ведь черные… Почему же мне почудилось красное перо и серебряный клюв? И красный дракон. Чепуха какая-то.
Некоторое время я ломала голову, раздумывая о вороне. Все это казалось каким-то бессвязным. Прилетела, назвала имя Пера, сказала, что он не может прийти. И улетела.
Красный дракон грядет…
Мне что, все приснилось?
Волк-Отец! Зачем ты заставил меня сказать: «Путь наружу – это и путь внутрь»? 
Чтобы передать им, как они могут пробраться к нам. 
Казалось, Волк-Отец в моей голове стал меньше.
Кому передать? Перу? 
Нет. Твоему отцу. Если Шут здесь, значит и твой отец где-то рядом. Я пытался говорить с ним, но твои стены слишком крепки. 
Мой отец? Ты уверен? Я могу опустить стены! 
Нет! Не делай этого! 
Меня затрясло. Неужели? После всех этих месяцев, после того, как он оттолкнул меня…
Он пришел спасти меня? Это точно? Мой отец точно где-то рядом? 
Его ответ был слабым, едва уловимым:
Нет. 
Ощущение присутствия угасло, а с ним ушли и мои надежды.
Я стала перебирать в голове, что же мне известно.
Любимый приходил сюда. Это я знаю точно. Если он хотел спасти меня, то у него ничего не вышло. Он сделал только хуже. Теперь его забьют плетьми до смерти, и Прилкопа тоже. А нас не будут кормить, потому что он убил женщину, которая носила нам еду, а Феллоуди не подумал приставить к нам кого-то другого. Капра, возможно, могла бы убедить остальных оставить меня в живых. Но если она мертва или серьезно ранена, они могут прийти за мной. И убить.
Жив ли еще Прилкоп? Он говорил, что его будут убивать медленно. А меня тоже будут убивать медленно? Вполне возможно. От этой мысли мне стало жутко. С бешено колотящимся сердцем я вскочила на ноги и зажала себе рот ладонями. Потом заставила себя снова сесть. Еще рано. Что-то подсказывало мне, что это так.
Попыталась привести мысли в порядок. Ворона прилетала на самом деле, потому что Волк-Отец действительно заставил меня говорить с ней.
Если только он есть на самом деле.
Я отбросила эти мысли. Что мне известно наверняка? Колтри и Виндлайер хотят убить меня. Если им удастся убедить Феллоуди, они это сделают.
Значит, остается только мой путь. Тот, про который Прилкоп предупреждал, что он, возможно, не лучший.
Но это единственное, что у меня есть. Моя единственная опора. Я не могу полагаться на слова говорящей птицы или на призрачную надежду, что отец где-то поблизости. Я – вот единственный человек, на которого я могу рассчитывать. Я – мое единственное орудие. И когда я это поняла, увиденный мельком путь стал моим истинным Путем.
Мне стало горько от того, как обернулась моя жизнь. Теперь все кончено. Никогда больше я не буду сидеть на кухне Ивового Леса, глядя, как вода и мука превращаются в хлеб. Никогда уже мне не таскать свитки из отцовского кабинета, никогда не спорить с отцом. Не сидеть в своем тайном убежище со своенравным и независимым котом. Эта часть моей жизни слишком быстро закончилась. Если бы я знала, как все это на самом деле прекрасно, я бы больше ценила ее. Но Прилкоп ошибался. У меня не было выбора. Двалия лишила меня его, когда похитила и привезла сюда. И у меня до сих пор нет выбора.
Это было глупо, но как же мне хотелось сказать ему, что он ошибался. Поговорить с ним снова. Хотя он, наверное, уже мертв.
И все-таки я прошептала вслух:
– Ты ошибаешься, Прилкоп. Беда не в том, что мы забываем прошлое, а в том, что мы слишком хорошо его помним. Внуки помнят обиду, нанесенную их прадедам, и винят внучек тех давних врагов. Когда дети появляются на свет, они не помнят, кто оскорбил их мать, убил их деда или украл их землю. Эти обиды им передают по наследству предки, учат ненавидеть, вскармливают в них злость. Если бы взрослые не говорили детям о прошлых сварах, возможно, мы жили бы лучше. Возможно, Шесть Герцогств не враждовали бы с Калсидой. А явились бы красные корабли в Шесть Герцогств, если бы жители Внешних островов не помнили, как мы воевали с их дедами?
Тишина была мне ответом. Я прислушалась к ней.
Ночь уже миновала середину и шла к рассвету. Время осуществить мой замысел. Время направить мир на мой лучший Путь.
Я отыскала дырочку в тюфяке и выудила оттуда нож и связку из четырех ключей. Сняла их со связки. Было непросто, просунув руку сквозь решетку, вставить каждый ключ в нужную скважину, а потом повернуть их в правильном порядке. Хорошо, что меня заперли только на два. Но все равно ушло время, чтобы понять, на какие именно два из четырех. Очень медленно и тихо я повернула каждый ключ и отодвинула засов. Чуть-чуть приоткрыла решетчатую дверь и высунула голову. В коридоре никого не оказалось.
Осторожно прикрыв за собой дверь, я не пожалела времени, чтобы запереть ее на все четыре ключа. Готово.
За долгие дни, проведенные на корабле с Виндлайером, я очень хорошо научилась не думать. И теперь я тихо шла по коридору мимо клеток с почти пустой головой. Смотрела только на самые обычные вещи. Вот плитки пола. Дверь. Ручка двери. Не заперто. Тихо, тихо… Я вступила во что-то. Кровь тюремщицы! Нельзя останавливаться. Лестница. Будущее, к которому я шла, делалось все больше, отчетливее и ярче. С каждым шагом во мне крепла уверенность. Но я спрятала ее в глубине души, затолкала туда же все мысли о Пути. Вместо этого стала думать о том, как нежно пахнет мамина свечка. Как мой отец писал что-то в своем кабинете ночи напролет, а по утрам почти всегда сжигал написанное.
Тихо ступая, я спускалась по лестнице. Один пролет, потом другая лестница, более широкая, ведет на этаж, где свитки и библиотека. Прижавшись к стене, я осторожно заглянула за угол. Широкие коридоры были освещены пузатыми масляными лампами. Нет! Не вспоминай об этом! Лучше думать о том, что масло пахнет лесом; такой чудесный аромат разносится, когда оно горит. В коридорах никого не было. Я тихо шла вдоль обшитых деревом стен. Не поднимала глаз, чтобы полюбоваться на портреты и пейзажи в рамах. Вот и первая комната со свитками. Я опасливо вошла – вдруг кто-то из небелов, лингстр или сопоставителей засиделся за работой? Но в комнате было тихо и темно. Лампы на ночь погасили. Я подождала, пока глаза привыкнут к темноте. Сквозь высокие окна лился лунный и звездный свет. Мне этого хватит.
Теперь нужно в правильной последовательности сделать несколько дел. Я стала ходить, петляя, среди стеллажей, вытянув в стороны руки. На ходу сбрасывала с них книги и свитки, устилая ими пол. Я порхала по этому саду застывших снов, словно пчелка по цветущему лугу. Старые потрепанные свитки и новые листы бумаги, телячий пергамент и книги в кожаных переплетах. Все они летели на пол, пока не вышло, что по полу через лабиринт стеллажей вьется тропинка из опавших снов.
Мне пришлось встать на стул, чтобы дотянуться до масляной лампы на полке. Она была очень тяжелая, и я расплескала немного масла, когда слезала. Запах леса. Я подумала о плодородной земле и вызвала из памяти образ мамы. «Если взялась за прополку, работай как следует. Вырывай сорняки целиком, с корнем, как бы глубоко он ни уходил. Иначе они прорастут еще крепче, чем были, и тебе придется полоть заново. Или кому-то другому надо будет закончить работу за тебя».
Лампа была тяжелая. Я наклонила ее, как чайник, и пошла среди стеллажей, волоча светильник и оставляя за собой извилистый масляный след. Я поливала свою тропинку опавших снов. Когда масло закончилось, я проделала весь путь снова, сбрасывая еще свитки и бумаги с полок, чтобы они легли сверху и пропитались. Нашла еще полку с лампой. И снова влезла на стул, сняла ее, разлила масло, а сверху набросала еще пророчеств. Стеллажи были из хорошего дерева, и я радовалась, глядя, как затекает под них масло. Третьей лампы хватило, чтобы пропитать маслом все возможные будущие, и я решила, что здесь моя работа окончена.
Я снова думала про мамин сад, когда вытаскивала стул в коридор. Ах, жимолость, как хорошо я помню твой дивный запах… Достала потрепанную половинку маминой свечи. Когда-то она была гладкой, янтарной, слепленной из чистейшего пчелиного воска. Теперь местами раскрошилась, в воск въелись грязь и нитки. Но свеча все равно будет гореть.
В коридоре полки для светильников были укреплены выше. Я еле дотянулась до пламени лампы фитильком свечи. Затеплив ее, осторожно слезла со стула, прикрывая огонек ладонью, чтобы не погас, и вернулась в комнату со свитками. Словно прощаясь со старым другом, я наклонила свечу, чтобы налить лужицу воска на пол. Я закрепила свечу, чтобы она лежала на полу и никуда не укатилась. Когда она сгорит на толщину большого пальца, вспыхнет масло. Надо поспешить.
Что ты делаешь? 
Виндлайер был озадачен. Какая же я неуклюжая, что позволила его вопросу коснуться своих мыслей! Потянулась к нему так, будто вовсе не боялась. Сделала свои мысли расплывчатыми, словно во сне.
Мамин сад. Жимолость благоухает жарким летним днем. Из соснового бора неподалеку ветер доносит аромат хвои. 
Я протяжно вздохнула и представила, как ворочаюсь на тонком тюфяке в своей темнице. Наполнив сонливостью свои мысли, я осторожно просочилась в его разум.
Виндлайер был уже не в темнице, а в роскошной комнате. В комнате Феллоуди. На его языке перекатывался привкус бренди, но не приносил удовольствия. Раны Виндлайера смазали и перевязали. Его рот помнил вкус сладкой и сытной пищи. Но он предвкушал что-то еще. Прямо весь горел от нетерпения.
Страх заплескался у меня в животе, словно ледяная вода. Я знала это его нетерпение. Знала, что он предвкушает. Но я думала, что у них больше нет…
Как неосторожно!
А вот и нет! У Капры было припрятано четыре склянки! И теперь она больше не сможет держать зелье при себе. А когда я заполучу его, я разорву твой крохотный умишко в клочья! Ты будешь делать все, что я скажу! Я стану таким сильным, что никто не сможет устоять перед моей волей! Я скажу тебе умереть, как ты сказала Двалии, и ты умрешь! Нет, я сделаю кое-что получше. Ты умрешь смертью предателя. Черви будут пожирать тебя изнутри, ты будешь плакать кровью и молить, чтобы я прикончил тебя! 
Он ликовал, не заботясь о том, что может разбудить меня. Я подняла стены, но все равно чувствовала, как бьются и скребутся о них его похвальбы и угрозы. Как же он ненавидел меня теперь! Как ненавидел всех – всех, кто делал ему больно, всех, кто предал его. Но скоро он им отомстит. Очень скоро!
Жимолость и пчелы. Они вьются над прекрасным розовым кустом и жужжат так громко, что я больше ничего не слышу. Только пчел. В самой глубине души я порадовалась, что больше не сижу под замком в своей темнице. Я приняла верное решение.
Колтри! Колтри, слушай меня! Мелкая мерзавка сбежала! Обыщите сад и домики в нем! Она думает, что самая умная, но я-то знаю: она чувствует запах цветов. Быстрее! Приготовьте для нее смерть предателя! Загоните ее и запустите червей! 
Виндлайер, я сейчас в башне Капры, тут и лекарь. Она дала мне змеиное зелье. 
Да, замечательно, прекрасно! Но пошли стражников, чтобы искали ее. Скажи им: она сбежала и я это почуял! Начните с сада, но найдите ее, найдите Би! Она опаснее, чем ты можешь представить! 
Я замерла. Как только могла, укрепила свои стены. Если Виндлайер получит зелье, смогу ли я противостоять ему? Это вопрос.
Время дорого. Мне еще так много нужно сделать.
Я на цыпочках побежала к следующей двери, за которой скрывалось хранилище свитков. И снова вошла туда со всеми предосторожностями, но там тоже оказалось пусто и темно. В этой комнате снова соорудила дорожку из свитков и бумаг. На этот раз я была умнее – не пыталась сбрасывать с полок тяжелые книги. Они все равно сгорят, когда пламя доберется до них. Я свалила свитки и бумаги в большую кучу под массивным деревянным столом, стоявшим на толстом ковре. И снова придвинула стул к потушенной лампе. Думая только о запахе леса, я оставила извилистый масляный след, обойдя все до единого стеллажи. Этот зал был больше первого. Надо было с самого начала идти сюда. Вторая лампа оказалась очень тяжелой. Я, как могла, полила маслом столы и стулья, стараясь не испачкать одежду. Но сосуд был очень тяжелый, и иногда масло попадало мне на ноги.
Виндлайер теперь настороженно следил за мной. Я думала о своем тощем тюфяке в клетке. О том, как его солома проминается подо мной. Чувствовала запах соломы и пыли, сделала так, чтобы он заполнил мои мысли. Вспомнила ощущение, когда надломленные соломинки покалывают кожу сквозь грубую мешковину. Дала ему уловить крохотный отголосок этого чувства. Виндлайер обрадовался, и я дала ему потешиться этой мыслью. Он крикнул Колтри, находившемуся где-то далеко, чтобы тот послал еще стражников в тюрьму на крыше. Я тихо покинула его сознание.
Третья лампа оказалась такая тяжелая, что я с трудом подняла ее. Покачнулась, когда снимала ее с полки, и масло выплеснулось мне на руки. Одежда пропиталась им, руки сделались скользкими. Было очень трудно удерживать светильник, и еще труднее – думать о жимолости и сосновых поленьях в очаге, пока тащила ее по залу. Как и прежде, я вернулась по своим следам, сбрасывая с полок еще больше свитков и книг. Они с жадностью впитывали масло. Чернила расплывались и темнели.
Где-то далеко, не соприкасаясь со мной разумами, дико хохотал Виндлайер. Мне не нравилось, как победительно звучал его смех, но я боялась думать о нем. Путь наружу – это и путь внутрь. Я не позволяла себе задержаться мыслями на шуме, который он поднял. Думала только о жимолости и о том, что сорняки надо выпалывать с корнем. Надо следить, чтобы ни кусочка корня не осталось в земле, иначе сорняк снова прорастет. Я полола грядки в мамином огороде. Собирала стебель и листья в пригоршню и медленно, осторожно вытягивала растения вместе с длинным желтым корнем.
Пальцы соскальзывали с дверной ручки, и вытащить в коридор тяжелый деревянный стул масляными руками тоже было тяжело. Ножки стула скрежетали по полу. Я ничего не могла с этим поделать. Влезла на стул. Вторая половинка свечи была меньше. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до пламени ее растрепанным фитильком. Я стояла, вытянув руку над головой, и ждала, ждала… Наконец пламя лампы затеплило мою свечу.
Они найдут тебя. Они уже идут за тобой! Ты умрешь смертью предателя! Я выжег этот приказ в их головах и в голове Колтри тоже! Они не успокоятся, пока не найдут тебя. 
Ты опоздал. 
Не стоило позволять ему услышать это, но я не удержалась. Я дала ему увидеть пламя, ощутить аромат жимолости, которую мы с мамой собрали и пропитали ею свечу. А потом швырнула в него изо всех сил ужасный запах горящей Симфэ.
Я поскользнулась, когда слезала со стула. Свеча выпала из моей руки и покатилась. Я бросилась следом, подхватила ее, и пламя лизнуло мою испачканную в масле руку. Масло не вспыхнуло. Но мои босые ноги тоже были в масле и скользили по полу, когда я навалилась на тяжелую дверь во вторую комнату со свитками. На этот раз я не стала оставлять свечу на полу. Вошла внутрь и подожгла груды бумаг под столами. Пройдя мимо четырех рядов стеллажей, снова опустилась на корточки и подожгла ворох на полу. В третий раз, к моему удивлению, бумага вспыхнула сразу, и пламя побежало прочь от меня по дорожке из сброшенных свитков. Я бросилась к двери наперегонки с огнем. На пороге обернулась.
– Прощай, мама, – сказала я и положила последний обломок свечи на промасленный свиток.
Пламя взметнулось высоко, охватило деревянные шкафы и полки, заполнило узкие проходы между стеллажами. Языки его были такими высокими и жаркими, что свитки на вторых, третьих и даже четвертых полках побурели и вспыхнули. Дым свивался под потолком в черные жгуты, они напомнили мне утонувших змей, застигнутых приливом.
Я стояла на пороге, лицом в зал, глядя на огонь, вдыхая дым и запах паленого, чувствуя волны жара. Вместе с ними вверх взлетали пылающие клочья бумаги, и опускались на верхние полки, словно голуби на насест, и поджигали свитки, что хранились там.
Мне пришлось всем весом навалиться на дверь, чтобы открыть ее. А когда я это сделала, воздух из коридора рванулся внутрь, и пламя взревело. Я выскочила наружу, испугавшись, как бы не вспыхнуло масло у меня на руках и одежде. Свеча в первом хранилище свитков уже сделала свое дело. Дверь в тот зал сотрясалась, словно огонь колотил в нее изнутри, требуя его выпустить. И каждый раз, как дверь содрогалась от напора пламени, наружу вырывалась тонкая струйка дыма. Это напомнило мне облачка пара, вырывающегося из собачьей пасти в морозный день.
Я замерла, ловя хрупкое равновесие этого мгновения. Это был мой звездный миг. Ради него я появилась на свет; прямо сейчас осуществлялось то, ради чего я родилась. Стоит мне пошевелиться – и разные пути в будущее снова придут в движение, закружатся вихрем. Но в это прекрасное мгновение я исполнила свое предназначение. Возможно, я выживу. Мне очень хотелось остаться в живых, но только если этот путь позволит мне сбежать от Слуг. Если выжить означает, что меня снова схватят, что меня обрекут на смерть предателя, что я увижу лицо Виндлайера, – нет. Я знала, что́ они зовут «смертью предателя». Я видела, как умирала бедная посланница, как кровавые слезы текли по ее щекам, когда паразиты пожирали ее изнутри. Если выбирать между неволей и смертью – лучше смерть. При этой мысли мое сердце забилось быстрее, и с каждым его ударом я все больше понимала, что стою перед выбором. Двигаться – не двигаться. Вбежать в хранилище свитков, чтобы пламя охватило меня. Это все равно будет более быстрая смерть, чем та, которой предадут меня Слуги. Плакать – не плакать. Побежать налево – побежать направо. Побежать обратно в тюрьму и запереться в камере – спрятаться в саду. Все решения, которые я могла принять, и от каждого решения разбегалось бесчисленное множество путей.
Мой огонь разгорелся жарко. Я уже чувствовала запах занимающихся дверей, и даже стало заметно, как темнеют их доски. В коридоре стало теплее. Насколько большой урон я могла нанести?
Стулья, которые я вытащила в коридор, так и стояли под полками ламп, там, где я поджигала свечи. Две свечи, созданные руками мамы, проделали такой путь, чтобы помочь мне вырвать это зло из мира с корнем. Теперь они отслужили свое. Но я поняла, что могу сделать еще кое-что. Времени на раздумья не осталось. Я забралась на ближайший стул.
Основание глиняной лампы было широким и тяжелым. И слегка теплым на ощупь. Моя рубашка и брюки были пропитаны маслом. Стоит огню коснуться их, и я буду визжать и метаться в огне, как Симфэ.
Давай. Только осторожно. И беги. 
Совет Волка-Отца прозвучал едва слышным шепотом у меня в голове. Я могла дотянуться до лампы только одной рукой, да и то лишь стоя на цыпочках. Я подтолкнула ее. Ничего не произошло.
Толкай дальше. 
Я толкнула, глиняная подошва сосуда шаркнула по деревянной полке. Лампа осталась стоять. У меня вдруг слегка закружилась голова, и я отвлеклась от своей задачи, чтобы взглянуть в дальний конец коридора. Его уже заволокло дымом. Я не слезла, а чуть ли не упала со стула.
Пламя, разожженное мной, гудело за дверями залов. Двери ритмично содрогались в рамах. Их доски чернели. Скоро огонь вырвется наружу. Может, попробовать бросить стул, чтобы сбить лампу на пол? Пока я раздумывала, язычок огня выпростался над первой дверью и лизнул деревянную панель над ней, оставив коричневый след.
Я пошла прочь по коридору, прочь от пожара. Распахнула следующую дверь – и остолбенела от ужаса и разочарования. Там тоже были свитки. Там тоже были книги и бумаги. Там тоже хранился урожай снов, который Слуги могли использовать на свое усмотрение. Нет, этому не бывать!
Времени нет! 
– Это то, зачем я здесь! Это будущее, которое я должна сотворить! Это мое время, и мне его хватит. Путь, что я создаю, начинается здесь! Я должна это сделать! – выкрикнула я вслух.
На сей раз мои действия были более небрежными. Я посбрасывала с полок все подряд. Нашла лампу: кто-то оставил ее на столе, и она была полна лишь наполовину. С ее помощью я пропитала маслом бумажную дорожку на полу. Нашла еще одну лампу, на полке, и столкнула на пол. Она упала с грохотом, масло выплеснулось на портьеру и стеллаж с записями. Хорошо. Все хорошо. Осталось только поджечь. Я скрутила из бумаги трубочку и вышла с ней в коридор.
Там было дымно. Я закашлялась. Голова вдруг закружилась.
Беги! Сейчас же! Надо выбираться отсюда! 
Волк-Отец взломал мои стены, и его призыв был таким настойчивым, что я не могла не послушаться. Что-то с шумом обрушилось, и пламя взревело громче прежнего. Ну конечно же! В залах ведь остались еще лампы. Они тоже вспыхнут, и пожар пойдет дальше. Я бросила свой бумажный фитиль. Мне вдруг очень захотелось жить. Еще раз попытаться сбежать. Я бросилась по коридору к лестнице. На бегу обернулась. Густые клубы дыма ползли за мной под расписным потолком. Дерево над дверью первого зала уже пылало.
Внезапно дверь второго зала со свитками треснула. Пламя вырвалось наружу. Лампа возле двери упала на пол и разбилась, масло выплеснулось на стену и пол, поперек коридора. Язык огня высунулся из треснувшей двери, перекинулся на разлитое масло. Пламя принялось ласкать деревянные панели на стенах.
Тут пожар издал такой звук, будто с силой кашлянул, и меня ударила волна жара. Она отбросила меня дальше по коридору, я упала, ударившись локтями, коленями и подбородком. И прикусила язык. Ахнула от резкой боли, горло сдавило, на глазах выступили слезы. Сморгнув их, я собралась с силами, встала… и тут же свалилась снова. Жар и дым заполнили весь коридор надо мной. Я лежала на полу и пыталась отдышаться.
Ползи. Доберись до лестницы. Тебе нужно выбраться. 
Я сделала, как он сказал.

Глава 34
Дым

Но знаешь, Фитц, когда мой брат умер, я почувствовал себя даже более одиноким, чем когда-либо прежде. Да, Шрюд был моим королем и отдавал мне приказы, однако ночью, когда весь замок засыпал, а мы с ним беседовали у камина в его спальне, он был мне и другом. 
Я нажил мало друзей. В те годы, когда я скрывался внутри замковых стен, я встречался лишь с несколькими своими шпионами, да и то часто под одной из личин. Возможно, я и к тебе так привязался потому, что устал от одиночества. Ревновал ли я тебя к твоим друзьям и возлюбленным? Нет. Думаю, точнее было бы сказать – завидовал. И даже когда я вышел на свет и стал расхаживать по Оленьему замку как лорд Чейд, мне было нелегко завести близких друзей, поскольку мое прошлое и мое ремесло должны были всегда оставаться тайной. 
Взгляни на своих нынешних друзей: многие ли из них знают, кем ты был, что ты совершил, на что способен? 
Из письма лорда Чейда Фитцу Чивэлу Видящему

– Шут, – еле слышно выдохнул я, всматриваясь в погруженную во мрак темницу.
Увидев его бледное лицо, закрытые глаза, вытянутую белую руку на полу, я внезапно со всей уверенностью понял: Шут принял яд, который взял у меня. В глазах потемнело. Я не мог отвести от него взгляда, не мог вымолвить ни слова. Я сам дал ему эту смерть. Он принял ее. И вот мы здесь и не можем ничем ему помочь. Зачем я это сделал?
Послышалось тихое позвякивание.
– Принесите кто-нибудь свет! – тихо сказала Спарк.
Я повернул голову. Спарк стояла рядом со мной, ковыряясь отмычками в очень старом замке. Подошел Лант, держа лампу-чайник двумя руками. Поставил ее на пол у ног Спарк. Это мало помогло ей, но она не сдавалась. Я разглядывал Шута в неровном свете лампы. Кровь на его лице. Он умер один в темнице. Возможно, это лучше, чем если бы его подвергли пыткам, как он опасался, но мне от этого почему-то было не легче.
– Хватит. Слишком поздно. Надо найти Би, – шепнул я Спарк.
«Би, – твердо сказал я себе. – Думай только о Би». Но Спарк вдруг, крякнув, развела отмычки в стороны, и замок поддался. И я не удержался – толкнул дверь, вошел в камеру и встал над своим мертвым другом. Неужели придется оставить его тело здесь? А есть ли у меня выбор? Остальные сгрудились у двери, глядя, как я склонился над ним, чтобы стереть кровь с его лица.
Ночной горшок не задел мою голову лишь чудом. Он со свистом рассек воздух рядом со мной и с грохотом врезался в стену. Я едва успел вскочить на ноги, как Шут двинулся на меня, скрючив пальцы и норовя выцарапать глаза.
Я поймал его за руки и крепко прижал к себе, повторяя:
– Шут, Шут, это я, Фитц… Шут, перестань, это же я!
Еще мгновение он был весь как натянутая струна, а потом обмяк так, что с трудом устоял на ногах.
– Капра, – невнятно выговорил он разбитым ртом. – Я думал, придет Колтри. С раскаленным железом. А она будет смотреть.
– Нет. Мы все здесь, мы пришли за тобой и за Би, чтобы вернуть ее домой. Шут, ну зачем ты пошел один? – задал я вопрос, терзавший меня весь день.
– Идите к Би. Тюрьма на крыше. Ее держат там. И Прилкопа тоже.
– Да, Пеструха нам так и сказала. Мы найдем Би.
Он уперся ногами в пол. Я дал ему перенести на них часть веса, но продолжал поддерживать. Пока вел Шута к двери, он, хватая ртом воздух, говорил:
– Чтоб спасти Би. Из-за меня ее похитили. Я привел их к ней. И чтоб убить их. Самому сделать грязную работу. Исправить то, что натворил. Чтоб на этот раз быть Изменяющим. Ты ведь говорил, что я могу.
– Позвольте мне помочь, – сказал Лант и подхватил его с другой стороны.
Спарк наклонилась заглянуть Шуту в лицо и спросила:
– Он тяжело ранен?
– Не знаю. Шут, я испугался, что ты принял яд, который я дал тебе. Но ты этого не сделал. Ведь не сделал же?
– Не мог. Хотел, но не мог. Ведь Би еще у них. Я не могу умереть, пока все не исправлю, Фитц. – Кровь снова потекла у него из носа, он втянул ее и с гордостью заявил: – Я прикончил двоих из них. Кажется. Я пробрался в комнаты Колтри. Так вышло, что мне пришлось спрятаться на его лестнице, и я подумал, почему бы заодно не подняться к нему и не оставить несколько подарочков. Его не было. Надеюсь, я все сделал правильно. Смазал кромку его кубка. Подмешал в вино, чтоб уж наверняка. И втер порошок в его подушку и простыни. И еще смазал засов на двери, – говорил он срывающимся голосом, пока мы вели его к выходу из темницы.
– Этого должно хватить. – На самом деле такого количества яда хватило бы на дюжину человек. – Наверняка, – добавил я. И спросил: – А как ты убил Симфэ?
– Не Симфэ. Капру. Она стонала, когда ее уносили. Думаю, я убил ее. Я дважды ударил ее ножом в живот. – Он покачнулся, привалился ко мне, но решительно выпрямился. – Нож я потерял. И плащ-бабочку.
– Невелика цена за такое.
– Я нашел бочку с водой, но не знаю, насколько вода чистая, – с тревогой сообщил Пер.
– Вода? Чистая или грязная, дай мне попить!
Мы подвели Шута к бочке. На ее краю висел черпак; Пер набрал в него воды и подал Шуту. Выпив, следующий черпак Шут вылил себе на голову и потер ладонями лицо. Мокрые волосы облепили его голову, и он стал выглядеть древним стариком.
– Еще, – потребовал Шут.
Мы ждали, не говоря ни слова.
Когда он остановился, Спарк спросила:
– Кроме ушибов, синяков и рассеченной брови, есть еще раны?
Он поморщился, обнажив в усмешке окровавленные зубы, и сплюнул:
– Меня били дубинками. Много. И еще пинали ногами. Грубо, но не прицельно. Думаю, настоящие побои они приберегли до тех пор, когда на них сможет полюбоваться Капра. Но я надеюсь, что она уже мертва. Фитц, мои раны не имеют значения. Надо найти Би. Когда я видел ее, она была в тюрьме на крыше замка. И Прилкоп тоже где-то там. Я думал, они посадят его сюда вместе со мной, но не посадили. – Он приостановился, прижимая руку к боку, потом закашлялся, и я содрогнулся вместе с ним.
– Я ведь говорил, Пеструха разыскала ее и сообщила нам.
Сколько же раз его били по голове?
Помолчав, Шут сказал:
– Ну да, конечно. Надо было с самого начала заслать ее сюда.
– Это Пер додумался. – Я покосился на парня, и тот усмехнулся.
Он уже успел оттащить от стола тело стражницы и выдвинуть стул для Шута. Я кивнул ему – мол, правильно сделал. Мы помогли Шуту сесть, и Пер вернулся к бочке, чтобы помыть руки и напиться. Я снова повернулся к другу:
– Мы отправимся за Би прямо сейчас, Шут. Провести ее тайком по насыпи не получится: когда Симфэ умерла, Слуги закрыли ворота. Мы в ловушке, одна надежда – что ты сумеешь найти подземный ход, идущий под насыпью.
Шут прищурился, глядя на меня, и попытался собраться с мыслями:
– Тогда как вы попали сюда?
– Через туннель, по которому в море сливаются нечистоты. Но мы не сможем вернуться тем же путем, скоро начнется прилив и затопит туннель. Разве что мы сумеем разыскать Би и где-то спрятаться до следующего отлива.
– Ждать половину суток? – Он покачал головой. – За мной придут гораздо раньше. И обнаружат нас здесь.
– А как ты думал выбираться?
– В бабочковом плаще по насыпи.
– Плащ забрали, насыпь перекрыли. Придется все-таки вернуться к старому плану и разыскать подземный ход.
Он сдавленно хихикнул:
– Мой план мне нравился больше. А откуда ты знаешь, что Симфэ мертва?
– Слуги объявили о ее смерти. И вывесили черные полотнища из ее башни.
Шут покачал головой, и это движение перешло в мелкую дрожь.
– Это не я постарался.
В разговор вмешалась Спарк:
– Близится рассвет. Надо найти Би. Скорее, пока замок не проснулся.
– И Прилкопа тоже спасите. Пожалуйста. – Шут попытался выпрямить спину, но не сумел.
– Если сможем. – Я не собирался ничего обещать. Как только мы найдем Би, я все силы положу на то, чтобы защитить ее и вывести отсюда. Остальное не важно. – Шут… насколько хорошо ты видишь?
– В этом-то полумраке? Не очень.
– Я убил стражницу, которая была здесь. Ты знаешь, когда сюда пришлют еще стражу, если вообще пришлют?
– Не знаю. Я видел только эту. Фитц, уже много сотен лет никто не пытался выступить против Слуг. Теперь, когда Симфэ мертва и я напал на Капру, они будут настороже. Будь готов к тому, что замок будет кишеть стражниками.
Я кивнул:
– Я иду искать Би.
– Они могли посадить ее в другое место. Я слышал, как они собирались перевести Прилкопа, после того как нашли меня.
– Ну, по крайней мере, ясно, откуда начинать поиски. А вы все – останьтесь здесь с Шутом. Попробуйте отыскать подземный ход, через который его вывели, когда «помогли сбежать». Я должен идти.
– Но не один! – возразил Лант.
А Пер ничего не сказал. Молча подошел и встал рядом со мной.
– Дай подумать, – хватая ртом воздух, проговорил Шут. – Надо подняться на этаж выше. Там есть еще камеры. Десятки камер, и в каких-то из них наверняка есть узники. Это главное… главное место, где они держат узников и пытают их. Нас с Прилкопом держали там очень долго. Возможно, он там. – И неохотно добавил: – И может быть, и Би тоже.
Я сам не знал, хочу ли я искать Прилкопа. Если ему досталось так же крепко, как Шуту, получится ли вывести его из Клерреса? Бессмысленный вопрос. Бросить его тут мы точно не сможем.
– Лестница за бочкой с водой? Это она нам нужна?
– Да. Дверь наверняка заперта.
– Меня это не остановит, – хвастливо заявила Спарк.
Проворно, как кролик, она бросилась вперед, взбежала по ступеням и склонилась над замком. Порывшись в кармане, выудила отмычки и занялась делом. Пока она работала, я еще раз медленно, вдумчиво обошел подземелье и вновь присоединился к остальным.
– Если тут и есть дверь, ведущая в подземный ход, я ее не вижу.
– Это же потайной ход, дверь туда и должна быть незаметна, – напомнил Шут. И скрепя сердце признался: – Она может быть вообще на другом этаже. Я то приходил в себя, то вновь проваливался в забытье, когда меня выводили отсюда. Фитц, я понимаю, ты думаешь, что из-за меня не сможешь идти достаточно быстро. Я понимаю, что ты боишься за Спарк и Пера. Но за той дверью точно будут стражники. Возможно, их окажется слишком много, чтобы ты мог справиться с ними в одиночку.
– Было бы все-таки здорово найти подземный ход, – сказал я, пропустив остальные его слова мимо ушей.
Пер задумчиво проговорил:
– Скорее всего, он начинается за той стеной, которая обращена в сторону насыпи.
– Иди посмотри сам. Может, я что-то проглядел.
Я поднялся по ступеням, чтобы помочь Спарк с замком. Но когда я встал у нее за спиной, она обернулась и сердито заявила:
– Я справлюсь!
Тут не стоило вмешиваться. В следующее мгновение я почувствовал болезненный укол совести: Лант поднялся следом за мной и мы встретились взглядами поверх склоненной головы Спарк. Излишне было говорить ему, чтобы он защищал ее, чтобы защищал всех любой ценой. Он и так будет это делать. В его глазах я видел ту же тревогу, которая снедала и меня: что ждет нас впереди? Шут разбередил осиное гнездо, но он не убивал Симфэ. Отчего она умерла? По случайности, от болезни или от чьей-то руки?
– Есть! – прошептала Спарк как раз тогда, когда к нам присоединился Пер и развел руками, показывая, что ничего не нашел.
Щелчок поддавшегося замка показался мне оглушительным. Я затаил дыхание и прислушался. За дверью было тихо. Пора.
Я посмотрел на Ланта. Тот покачал головой, упрямо поджав губы. Он не согласится остаться тут. Пер отказывался встречаться со мной взглядом, но успел вытащить нож. Я тронул Спарк за запястье и указал назад, на Шута.
– Защищай его, – шепнул я, и, к моему облегчению, девушка неслышно спустилась и встала рядом с Шутом.
Он смотрел на нас снизу; выражения его бледного лица было не разглядеть в темноте.
Осторожно приоткрыв дверь, я сделал остальным знак ждать и выскользнул наружу. Там горело несколько глиняных ламп, они освещали свободное пространство в центре подземелья, намного более просторного, чем нижний уровень. Там я своими глазами увидел то, о чем с ужасом рассказывал Шут. Столы с оковами, исцарапанные лезвиями. Скамьи, с трех сторон поднимающиеся ярусами. Удобные места для зрителей, пришедших полюбоваться на работу палачей. Яма для очага. А рядом на подставке в идеальном порядке разложены инструменты: кочерги и клещи, ножи и пилы и другие орудия, названий которых я не знал. Никогда не понимал таких людей. Как можно с интересом и возбуждением наблюдать за человеческими муками? Но очевидно, здесь это зрелище привлекало публику.
Вдоль одной стены подземелья тянулись камеры, забранные спереди решетками. Вдоль другой наверх шла еще одна лестница. В моей душе пробудилась жуткая надежда: если Би где-то тут, мы сможем освободить ее и увести через туннель для нечистот, пока его не затопило. Конечно, идти против течения, когда прилив уже начался, будет нелегко, и все же возможно.
Я двигался быстро и бесшумно. Здесь не оказалось стражи, но мой Дар предупредил, что в камерах есть живые люди. Мне бы сейчас очень пригодился волчий слух и нюх. Надежда и неизвестность были невыносимы. Я подобрался ближе к камерам. Света от ламп из центральной части подземелья хватило, чтобы разглядеть пятерых узников. Все они были взрослые. Они спали или жались друг к другу на соломе. Подойдя ближе, увидел Прилкопа. Он спит или без сознания?
Вернулся к двери. Шут и Спарк уже успели присоединиться к остальным на тесной площадке.
Я прошептал:
– Би не видно. Прилкоп в одной из камер. Стражников вроде бы нет, но не шумите. Нам надо…
И тут до нас донесся щелчок замка и звук открываемой двери. Я втиснулся обратно на площадку и прикрыл дверь за собой, оставив лишь крохотную щелку.
– Что… – начал было Шут, но я прижал пальцы к его губам.
Мы все затаили дыхание.
Сквозь щелку в двери можно было слышать, что происходит, но не видеть. Шарканье сапог. Четыре человека или больше. Ворчание и ругань стражников, которых разбудили и заставили выполнять свой долг против их воли.
Что-то лязгнуло, кто-то выругался и сказал:
– Ненавижу это место! Тут воняет. С чего бы кому-то прятаться тут, внизу? Здесь никого нет. Дверь была заперта. Говорю же, никто бы мимо нас не прошмыгнул. Может, вернемся уже на пост? Я доесть не успел.
– Нет, – отрезал командирский голос. – Ты пойдешь с нами. Мы обыщем здесь каждую камеру. Рютор и его отряд сейчас ищет в садах и домиках. Килп осматривает все от стен цитадели до внешних стен. А еще Колтри поднял по тревоге своих особенных парней.
– Весь этот треклятый замок стоит на ушах, с тех пор как умерла Симфэ. Зря они с Виндлайером не обошлись так, как он того заслуживает. – Стражник хохотнул. – Нам с Фербом выпала честь сбросить Двалию в выгребную яму. Ферб помочился на нее. Старая уродина после смерти только похорошела.
Командир не был склонен к шуткам:
– Идем. Надо осмотреть каждую камеру на этом уровне. Каждую дверь за собой запереть. Если ничего не найдем, поднимемся на следующий. Никто не пройдет мимо нас.
– Готов спорить, это кто-то из Белых прикончил Двалию. Этим змеенышам не за что было ее любить. А Симфэ, наверное, погибла случайно. Я слышал, они пытались выбить правду из Виндлайера. Он же сидел тут на цепи и должен был все видеть. Надо было просто заставить его говорить! Я бы не прочь полюбоваться на это.
– Идем! – В голосе старшего звучало раздражение, ему явно не нравилось, что подчиненный много болтает и еле идет.
Шаги стали удаляться. Я ждал, пока не услышал стук закрывшейся двери.
В наступившей тишине Шут произнес два слова:
– Двалия мертва.
Я не понял, какое чувство скрывалось за этой фразой. Радовался он, или вздохнул с облегчением, или сожалел, что не присутствовал, когда ее убили? Возможно, и то, и другое, и третье или что-то еще.
– Прилкоп в одной из тамошних камер. И с ним еще трое.
– Он может знать, что случилось с Би. Их держали в соседних клетках на крыше.
Это, пожалуй, было единственное, что могло убедить меня задержаться ради Прилкопа.
– Лант, возьми Пера, и идите к дальней двери. Будьте начеку. Да, стражники заперли ее за собой, но это не значит, что они не могут вернуться. Спарк, Шут, – за мной.
Я приоткрыл дверь, и мы тихо, как призраки, выскользнули наружу. Спарк с Шутом поспешили к камере Прилкопа, я тем временем снял с полки одну из ламп. Не хотелось будить остальных узников и уж тем более освобождать их. Кто знает, к чему это приведет? Вокруг было и так слишком много такого, чего я не мог предусмотреть или изменить.
Пока Спарк вскрывала замок камеры, Шут тихо, ласково позвал:
– Прилкоп, проснись!
Великан свернулся на полу, прикрывая руками голову. Когда Шут окликнул его во второй раз, Прилкоп опустил руки и приподнялся. Один его глаз заплыл так, что совсем не открывался; нижняя губа распухла и сделалась толстой, как сосиска. Он уставился на нас, потом мучительно разогнулся и встал на ноги. Когда Прилкоп заковылял к нам, послышался звон цепей.
– Где Би? – резко спросил я.
Он оглядел меня уцелевшим глазом и кивнул сам себе:
– Нежданный Сын. Но я ждал тебя. – Прилкоп тихо, сдавленно рассмеялся. – Последний раз я видел ее в тюрьме на крыше. Это что, еще одна попытка спасения?
– Да. – Я отвернулся.
– Надеюсь, эта будет более удачной, чем прошлая. – Я пошел прочь, но он крикнул мне вслед, слишком громко, как мне показалось: – Там, в тюрьме на крыше, остались и другие узники. Освободите их.
– Фитц? – отчаянным шепотом окликнула меня Спарк.
– Освободите его. И ищите подземный ход. Я приведу Би.
Не дожидаясь возражений, я бегом пересек зал.
– Подвиньтесь, – сказал я Ланту и Перу, ожидавшим у двери, и достал свой набор отмычек.
Было темно, но Чейд бесчисленное множество раз заставлял меня тренироваться открывать замки на ощупь. Мысленно благодаря старика, я вставлял, нажимал и поворачивал, пока не услышал щелчок вышедшего из паза язычка. Наконец-то!
– Ждите тут.
Как и прежде, я осторожно выглянул за дверь. Там оказалась комната стражи. Стол, четыре стула. Игральные кости, надкушенный персик и три чашки. Я тихо вошел. Сиденье стула было еще теплое, и персик не успел заветриться.
Я вернулся к своим спутникам:
– Идем, только тихо. Стражников из этой караулки куда-то позвали. Боюсь, весь замок подняли по тревоге. Они ищут кого-то, сбежавшего из заточения.
Снова дверь, и снова на замке, но я быстро справился с ним. И опять велел Перу и Ланту ждать, а сам приоткрыл высокую, тяжелую дверь. Высунувшись, оглядел в обе стороны длинный, изогнутый коридор. Никого не видно. Через равные расстояния на стене укреплены полки с лампами, в которых горит какое-то ароматное масло. Все тихо.
Очень странно было, сделав всего один шаг из подземелья для пыток, от зарешеченных темниц и скучающих стражников, выйти в мягко освещенный коридор, отделанный панелями из белой древесины, какую мне прежде не приходилось видеть; пол в коридоре был безукоризненно чистым, на стенах красовались портреты в рамах. Я словно шагнул из кошмара в сладкую грезу.
Задумался, что делать дальше. Печально было узнать, что стражники собираются осмотреть на этом уровне все и запереть после себя все двери. Если мы захотим вернуться в укрытие, путь будет отрезан. Мы по одному вышли в коридор: я впереди, за мной Пер с коротким кинжалом наголо и последним Лант, тоже с обнаженным мечом. Я сжимал в левой руке нож, а в правой – корабельный топорик. Жалкий отряд лазутчиков, осмелившийся сунуться в твердыню врага. Коридор слева и справа плавно изгибался. Через равные промежутки в стенах были расположены высокие двустворчатые двери, покрытые резьбой. Вокруг не раздавалось ни звука. Я припомнил, что рассказывал об этом месте Шут, когда мы лепили нашу карту. Здесь располагались роскошные приемные залы и уединенные покои для встреч с почетными гостями. Несколько лестниц вели выше. Я решил идти направо.
По пути подергал ручки одних дверей, потом других. Заперто. Должно быть, это означает, что стража уже побывала здесь и пошла дальше. Но если они решат вернуться тем же путем, спрятаться нам будет негде.
– Что это за звук? – вдруг спросил Пер.
– Не знаю.
До нас доносилось какое-то ворчание или даже взрыкивающий рев. Лант, идя рядом со мной, смотрел вверх, Пер шел за нами. Мне некогда было думать об этом.
– Нужно найти Би.
Мы бежали, как крысы, прижимаясь к стенам.
За изгибом коридора скрывалась лестница. С нее стекал светло-серый туман. Я замедлил шаги, разглядывая его, и наконец почуял запах. Дым! Все наконец стало ясно. Над нами, на верхних уровнях, ревел и хохотал пожар. Где-то кто-то кричал и вопил от страха.
– Би наверху! – крикнул я и побежал.
Перепрыгивал по две ступеньки зараз. На первой же площадке Пер обогнал меня и сразу исчез из виду в дыму. Я убрал нож в ножны, сунул топорик за пояс и бросился следом.
Послышались чьи-то шаги, кашель, женский плач. Четыре человека пробежали мне навстречу.
– Пожар! – крикнул один из них на бегу.
Потом за спиной у меня вскрикнул Лант, – должно быть, они столкнулись.
Полупрозрачная пелена превратилась в плотный, едкий дым. Взбежав еще на десяток ступеней, я стал задыхаться. Из глаз ручьями лились слезы. Я споткнулся, упал на колени. Внизу воздух был чуть холоднее и чище. Закрыв рукавом нос и рот, вскарабкался еще немного. Это же просто дым! Разве он сможет остановить меня? Я выбрался на площадку. Одолел ее и стал подниматься дальше. Пера нигде не было видно. Би там, на крыше. Где же Пер?
Я остановился, прижавшись грудью к последней ступени перед площадкой. Слева начинался коридор, там клубился черный дым, и сквозь него проглядывало темно-оранжевое пламя. Я старался дышать сквозь ткань рубашки. Прищурившись, разглядел языки огня, облизывающие стенные панели. Потом раздался хлопок и звон разбившегося глиняного сосуда. Пламя заскользило ко мне по маслу, как по льду.
Я шарахнулся назад, и моя рука наткнулась на распростертое тело.
– Пер?
Наверху раздавались крики, отчаянные вопли о помощи. Кто-то наступил на меня, сбегая вниз по лестнице, за ним проскочили еще двое. Они кашляли и почти ничего не видели. Задыхаясь в дыму, бежавшие думали только о том, как поскорее убраться прочь. Им не было дела до меня и лежащего на ступенях мальчишки.
Слезы застилали мне глаза, так что мне почти ничего не было видно. Воздух делался все горячее, им уже почти невозможно было дышать. Я потряс Пера за плечо.
– Помогите, – прохрипел он.
– Би… – простонал я.
Если она где-то над нами, возможно, она мертва. Я хотел вскочить на ноги и бежать по лестнице к ней. Может, в эту минуту она задыхается от дыма в своей тюрьме… Или уже мертва… Я лучше умру, пытаясь спасти ее.
Но если брошу тут Пера, он погибнет.
Я схватил его за руку и пополз назад, волоча парня вниз по лестнице. Тащить его почему-то оказалось очень тяжело, тяжелее, чем я ожидал. Когда дым немного рассеялся, я разглядел, что Пер мертвой хваткой вцепился в кого-то еще. Это был ребенок, судя по одежде – Белый. Без сознания. И Пер тащил его за собой. Я охнул и чуть не задохнулся. Дым разъедал легкие и рвался наружу. Из пелены появился чей-то силуэт и схватил Пера за другую руку. Лант.
– Вниз! – просипел он.
Вдвоем мы стащили Пера и ребенка. Очутившись на первом этаже, я повалился на пол рядом с ним и принялся выкашливать дым. Потом перевернулся на спину и вытер глаза рукавом. Дым не отставал от нас и здесь – серым туманом стелился под потолком. Лант упал на колени рядом со мной. Он вдыхал со свистом и кашлял на выдохе. Еще два человека, пошатываясь, сбежали по лестнице. Женщина вскрикнула, увидев нас.
Ее спутник, навалившись на нее, прохрипел:
– Надо выбираться отсюда!
И они убежали, охая и кашляя.
Пер и ребенок сплелись в клубок на полу между Лантом и мной.
– Что ты за идиот, – просипел я, и дыхание у меня снова перехватило. – Шевелись! Ползком! Надо вернуться к остальным и выбираться отсюда!
Пер закашлялся, открыл глаза – и снова закрыл. Он так ничего и не сказал. Тогда мы с Лантом встали и поволокли его прочь от лестницы. Очутившись там, где было не так дымно и не так отчетливо слышался рев огня, мы оба сели на пол и принялись жадно хватать ртом более чистый воздух. Верхние этажи, должно быть, уже охвачены огнем. Того и гляди вся цитадель обрушится нам на голову.
– Надо вернуться к остальным, – тупо повторил я.
Мы хотели спасти Би, но теперь все кончено. Надо уходить. Я с трудом поднялся на ноги и, склонившись над Пером, схватил его за грудки.
– Вставай! – крикнул я ему.
Пер закашлялся и попытался встать:
– Би…
– Ее больше нет, – признал я вслух то, чего больше всего страшился. – Наверх не попасть. Скорее всего, она уже мертва.
Глаза у меня и так слезились от дыма. Теперь к ним прибавились слезы горя. Какая жестокая шутка судьбы: я был так близко, но не смог спасти ее…
– Би! – закричал Пер и, перекатившись по полу, вырвался из моей хватки.
Я потерял равновесие и не устоял на ногах. А я и не думал, что дым может превратить здорового человека в такую беспомощную развалину. Я стоял на четвереньках и хрипло дышал. Пер дергал за одежду ребенка, которого притащил с собой.
– Би, я пришел спасти тебя, – пролепетал он. И хотел сказать еще что-то, но закашлялся.
Одежда маленького мальчика, которого он спас, была местами прожжена, местами черна от сажи, а его лицо покрыто шрамами так, что черт не разобрать. Вокруг закрытых глаз кожа огрубела, как у заядлого драчуна. Через левую бровь тянулся шрам, угол рта был разбит совсем недавно. Жестокие же следы оставила его короткая жизнь.
А потом мальчик открыл глаза, и я встретился взглядом с Би. Ее губы шевельнулись, и еле слышно прозвучало:
– Папа?
Такая маленькая. И уже столько всего перенесла. Она протянула ко мне руки, и я ощутил новый прилив сил.
– О Би! – только и смог сказать я. Прижал ее к себе. Ее руки обвились вокруг моей шеи. – Больше я тебя никогда не оставлю! – обещал я, и Би обняла меня еще крепче.
Я встал на колени. Би по-прежнему висела на мне. Пер с трудом встал на ноги. Он плакал.
– Мы нашли ее. Мы спасли ее, – проговорил он.
– Ты нашел. И ты спас. – Свободной рукой я взял Пера за руку выше локтя. – Лант!
Я встал и с трудом побежал по коридору, волоча за собой беднягу Пера. Би легонько ударялась лицом о мою ключицу. Лант нагнал нас и схватил Пера за другую руку. Так мы и трусили по плавно изгибающемуся коридору прочь от дыма, пока у меня вдруг не закружилась голова и я не упал на колени. Я как-то умудрился не выронить Би, но Пер рухнул рядом со мной, и Лант опустился на одно колено.
– О Би! – снова сказал я и уложил ее на пол.
Она хватала ртом воздух рывками, как человек, который чуть не утонул. Глаза ее снова были закрыты. Но она была жива. Жива. Я коснулся ее лица. Пер подполз к нам поближе.
– Би, пожалуйста! – сказал он. И посмотрел на меня глазами умоляющего малыша. – Оживите ее. Исцелите.
– Она жива, – успокоил его Лант. Он стоял, прислонившись к стене. Потом выпрямился и встал над нами с мечом в руке. Он защитит нас, если потребуется.
Би смотрела на меня, ни слова не говоря. Я провел пальцем вдоль ее подбородка, унаследованного от Молли, коснулся губ: они тоже были точь-в-точь как у ее матери. Би закашлялась, и я отдернул руку. Нет, это не та маленькая девочка, которую я надеялся спасти. Это битое и покрытое шрамами создание – уже не моя крошка Би. Кто же она? Не знаю. Но по-прежнему слишком маленькая для своих лет. Я в ее возрасте как раз начал делать все то, чему Чейд учил меня. Би Видящая. Кто она теперь?
Хрипло и тяжело дыша, Би повернула голову набок, чтобы посмотреть на Пера:
– Ты пришел. Ворона сказала… – Она умолкла, не договорив.
– Мы пришли за тобой, – заверил ее Пер и снова надолго умолк из-за приступа кашля. Он протянул руку и взял ее ладошку в свою. – Би, тебе больше ничего не грозит. Мы нашли тебя!
– Нам всем по-прежнему грозит опасность, Пер. Сначала надо выбраться отсюда.
Нет времени для трогательных извинений и просьб о прощении, нет времени для ласковых слов. Я взглянул вверх, на потолок, отделанный панелями, и поддерживающие его деревянные балки. Дерево горит, но камень – нет. Пожары всегда распространяются вверх. Возможно, на этом этаже мы в безопасности, по крайней мере до тех пор, пока толстые балки, поддерживающие каменные плиты, не обуглятся и не вспыхнут от жара.
Где мы очутились? Не прошли ли ненароком дверь, ведущую в подземелье? Надо найти ее. Возможно, наши спутники уже отыскали ход. Если нет – придется с боем прорываться наружу, пока вся цитадель не обрушилась нам на голову.
Я снова закашлялся и вытер слезящиеся глаза рукавом. Пора в путь.
– Надо идти, – сказал я Перу. – Сможешь?
– Конечно, – заявил он, сделал несколько неверных шагов и согнулся пополам, упершись руками в колени, в новом приступе кашля.
Я стоял, смотрел на него – и вдруг понял, куда нужно идти. Ясно, где нам помогут. Меня охватило облегчение, как бывает, когда вдруг находишь выход, который на самом деле всегда был прямо перед носом. Просто смешно, что это не пришло мне в голову раньше. Я опустился на колено и бережно поднял Би. Она была легонькая. Сквозь ее просторные одежды чувствовались ребрышки и позвоночник. Встал на ноги и пошел. Пер упорно ковылял рядом со мной. Лант спрятал меч в ножны. Я покосился на него и увидел на его лице то же облегчение, что ощущал сам. Улыбнулся, заметив, что Пер держит нож наготове. Это ему не понадобится.
Брат. Куда мы идем? 
Уловив мысленное прикосновение Ночного Волка, я обрадовался ему больше, чем свежему воздуху или чистой воде. Воспрянул духом и почувствовал, что теперь-то уж точно все будет хорошо.
Где ты был? Почему ты бросил меня? 
Я был с волчонком. Ей я был нужнее, чем тебе. А потом она научилась поднимать стены, и я оказался заперт внутри их. Брат мой, куда мы идем теперь? Почему ты не бежишь прочь? Где Лишенный Запаха? 
Я знаю, где мы будем в безопасности. Я знаю, кто нам поможет. 
Они уже показались из-за изгиба коридора. Двенадцать стражников, с оружием наголо, шли к нам. Вели Спарк и Прилкопа, окружив с обеих сторон. Двое волокли Шута, поддерживая его под мышки. Вел их рыхлый коротышка с жабьим лицом и налитыми кровью глазами. Следом за ним, прижимая руку к боку, ковыляла высокая старуха, рядом с ней шли двое мужчин: один в зеленом, другой в желтом. Я улыбнулся, завидев их, и лицо коротышки расплылось в улыбке. Он жестом велел страже остановиться, и ему повиновались. Они ждали нас.
– Виндлайер, это потрясающе, – сказала старуха. – Ты просто чудо.
– Напрасно ты сомневалась во мне, – ответил он.
Брат мой, это обман. Радость, которую ты чувствуешь, не настоящая. 
– Мне очень жаль, – ответила старуха тому, кто был тут главный. – Отныне и впредь тебя будут чествовать, как ты того заслуживаешь.
Ее спутники согласно закивали, глядя на него с обожанием.
– Фитц! Что ты делаешь? Они же убьют нас! – закричал Пер.
Би приподняла голову, лежавшую у меня на плече, и испуганно вскрикнула:
– Папа!
– Тсс. Все будет хорошо, – успокоил я ее.
– Все прекрасно, – эхом откликнулся Лант.
– Нет! – заорал Пер. – Ничего не хорошо! Да что с вами такое? Что не так с вами со всеми?
– Папа, подними стены! Стены!
Брат мой, тебя обманывают! 
Я засмеялся. Вот глупенькие!
– Все правда хорошо. Мы теперь в безопасности, – сказал я и понес Би к тем, кто так радостно ждал нашей встречи.

Глава 35
Столкновения

Би – это я, а я – это Би. Би – значит «пчела». Моя мать знала это с самого начала. Иногда сон начинается с того, что я вижу себя. Я пчела, черно-золотая, и черные полоски черны как уголь, а золотые сверкают, как искры. И пока я лечу, мои цвета делаются все ярче, я как тлеющий уголек, на который подули. Я сияю так ярко, что разгоняю тьму вокруг, и там, где я ее разгоняю, я вижу важные сны. 
Дневник сновидений Би Видящей

Это было как сон – не вещий, а обычный, когда снится то, о чем больше всего мечтаешь. Сначала за мной пришел Пер, а потом и отец, и они унесли меня прочь от дыма и огня. Пер заговорил со мной, и я услышала, как голос моего первого и единственного настоящего друга произнес: «Я пришел спасти тебя». Слова, которые мне так хотелось услышать с того самого зимнего дня в Ивовом Лесу.
А потом, откуда ни возьмись, надо мной склонился отец. Он так нежно погладил меня по лицу, поднял на руки и понес… Мне было так хорошо и спокойно в его руках… Он защитит меня. Он заберет меня домой. Отец шел, и я узнавала его размашистую походку: я помнила ее с тех времен, когда он носил меня на плечах. Я зарылась лицом ему в воротник и с наслаждением вдыхала его запах – запах силы и безопасности. В его волосах прибавилось седины, а морщины вокруг глаз стали глубже, но это же был мой папа, и он все-таки пришел, чтобы спасти меня и вернуть домой. Я приподняла голову и с улыбкой посмотрела сверху на Персивиранса. Он вырос за это время и, кажется, стал сильнее. Пер шел с ножом наголо и держал его перед собой так, как отец учил меня.
И тут он посмотрел на папу и крикнул:
– Фитц! Что ты делаешь? Они же убьют нас!
И сладкий сон превратился в кошмар.
Отец нес меня к Виндлайеру. Не просто нес – почти бежал, с ног сбивался, так спешил. Капра, Феллоуди и Колтри шли вместе с Виндлайером, и все трое улыбались. Капра прижимала руку к животу, на ее одежде выступила кровь, но она все равно светилась. Они были так довольны Виндлайером, так уверены в своей победе… Я уставилась на них. Эти трое вообще сознают, что над нами бушует мой пожар? Похоже, нет. Виндлайер собрал их и привел сюда. Он дает им осознать ровно столько, сколько ему нужно, а нужно ему, чтобы я умерла.
– Папа! – крикнула я.
– Тсс. – Отец ласково похлопал меня по спине. – Все хорошо, Би. Я здесь.
Все это время я с такой силой удерживала свои стены, что только теперь ощутила, как снаружи о них бьется обманчиво-ласковый зов Виндлайера:
Иди ко мне, иди к нам. Все будет хорошо. Мы ваши друзья. Мы знаем, как лучше. Мы поможем. 
И мой отец поверил ему!
– Папа! Подними стены, стены! – закричала я, отчаянно выворачиваясь из его рук.
Он посмотрел на меня, и между его бровями медленно собралась морщинка. Похоже, отец начинал понимать, что происходит, но делал это слишком медленно. Лягнув его ногой, я вырвалась, упала на пол, тут же вскочила и вытащила из отцовских ножен большой нож.
– Убейте ее! – заверещал Виндлайер, увидев, что я вооружилась. – Убейте Би сейчас же!
Он не только выкрикнул это вслух, но вложил в этот приказ всю мощь своей магии, и люди, стоявшие напротив нас, злобно прищурились, глядя на меня. Стражники обнажили мечи, и даже Капра вытащила маленький ножик, который носила на поясе. Я покосилась на отца – а вдруг и он обернется против меня, поддавшись магии Виндлайера? Но папа застыл с безжизненным лицом. Я снова повернулась, чтобы схватиться с врагами в одиночку.
– Нет!
Оттолкнув меня в сторону, Персивиранс бросился вперед. Он не мешкал ни мгновения. Вложив в удар всю силу, Пер вонзил свой нож в Виндлайера. Тот упал, и Персивиранс придавил его грудь коленом. Страшная боль Виндлайера нахлынула на меня, мысли по краям окрасились алым. Он обратил свою магию на новую цель.
Нет! Перестань, брось нож, не убивай меня, не делай мне больно! 
Его приказ обладал такой мощью, что отцовский нож выпал из моих ослабевших рук. Невозможность причинить боль Виндлайеру пригвоздила меня к месту.
Но Персивиранс и ухом не повел. Магия Виндлайера не брала его. Он выпрямился, вытащив из раны окровавленный нож, и прокричал:
– Никто не тронет Би, пока я жив!
Он стал намного сильнее, чем мальчик, которого я знала в Ивовом Лесу. Его клинок опустился с силой боевого топора. Лезвие полоснуло Виндлайера по горлу, и оттуда забил фонтан крови. Магия Виндлайера истончилась и пропала. Пер отпрыгнул назад, встал, развернувшись к врагам, с ножом в руке, а второй рукой задвинул меня себе за спину.
– Не высовывайся, Би, – велел он.
Наши враги растерялись.
– Как мы тут очутились? – простонала Капра.
Феллоуди попятился, но наткнулся на собственную стражу.
– Берегись! – крикнул отец и широким шагом пронесся мимо нас вперед, на врага.
По пути он подобрал оброненный мною нож. В другой руке у него был топор. Отец вклинился в ряды ничего не понимающих стражников, орудуя ножом и маленьким топором. Вот он заклинил топориком меч стражника, отвел книзу и перерезал врагу глотку. Ему приходилось держаться вплотную к противникам, чтобы они не могли размахнуться своими длинными мечами. Лицо его сияло, зубы были обнажены в оскале, а глаза горели ярче, чем когда-либо на моей памяти.
Пер остался стоять между мной и дерущимися.
– Не высовывайся, – повторил он, но я закричала:
– Их слишком много! Надо помочь отцу, а то мы все умрем!
Стражники смыкались вокруг отца, словно топкая жижа вокруг сапога. Между тем в задних их рядах тоже что-то происходило. Раздался женский крик, не испуганный, а яростный, ее ругательства звонким эхом разнеслись по коридору, но глубокий мужской голос крикнул, перекрывая их:
– Брось его! Оставь его!
Кинжал Симфэ! Вытащив его из-за пазухи, я прошмыгнула под рукой Пера и бросилась на Феллоуди. Несчастный трус решил не вступать в драку и пытался сбежать, проскользнув между дерущимися и стеной коридора. Наверное, я тоже трусиха, потому что попыталась ударить его кинжалом в спину. Лезвие скользнуло по ребрам, словно по частоколу, и нашло уязвимое место ниже, на пояснице. Воткнув клинок так глубоко, как только смогла, я стала дергать его из стороны в сторону и случайно вытащила, когда Феллоуди рванулся прочь от меня.
Кусаться мне удавалось лучше, чем драться ножом.
И тут меня ударил Колтри.
Он хлестнул меня ладонью по уху, и в голове зазвенело от боли. Феллоуди, коротко и пронзительно повизгивая, уползал от меня. Я повернулась к Колтри.
– Ты мелкая гнусная предательница! – заорал он. В глазах его плескалось безумие. – Ты убила Симфэ и милую, добрую Двалию!
Тело Виндлайера корчилось на полу позади него. Я бросилась на Колтри, выставив нож. Он попятился, споткнулся о Виндлайера и упал навзничь. Я прыгнула на него. Колтри лягнул меня ногой – вскользь, но все же с достаточной силой, чтобы меня отбросило в сторону, а дыхание перехватило. Не обращая внимания на его беспорядочно молотящие руки, я направила свой нож в живот, туда, где свернулись потроха, без которых ему не жить. Волки всегда рвут зубами брюхо.
Мой удар пришелся слишком высоко, нож уперся в грудину. Я вытащила его и, взяв обеими руками, вонзила снова. Колтри продолжал осыпать меня ударами, но он не очень-то хорошо умел лупить детей. Двалия била меня куда больнее. Нож вошел в его тело. Я налегла всем весом, стараясь воткнуть как можно глубже. Колтри схватил меня руками за волосы и попытался оторвать от себя. Но так ему удалось оттолкнуть только мою голову, а мои руки не выпустили оружия. И чем больше Колтри меня отталкивал, тем больше я расширяла рану. Из-за облупившейся краски на лице он смахивал на сломанную куклу.
Потом кто-то перерезал ему горло. Колтри и не понял, что умер. Его губы сморщились, обнажая зубы. Пожертвовав частью волос, мне удалось вырваться из его рук.
Я почти и забыла, что вокруг тоже идет бой. Пер, схватив за плечо, тащил меня назад:
– Нет, Би, держись подальше!
С ножа его капала кровь.
Мой отец дрался с тремя стражниками, которые наседали на него. Папа был ранен. Он где-то успел заполучить короткий меч, и его оскал был полон ликования. Феллоуди все пытался уползти. Стражники бросили пленника, которого тащили. Черный человек, Прилкоп, стоял над ним безоружный. Между этими двумя и остальными охранниками спиной к спине дрались мужчина и женщина, и мужчина был не кто иной, как Фитц Виджилант. Лант жив! Странный трепет охватил меня. Неужели все исправится, все, над чем я горевала и что оплакивала? Отец пришел спасти меня, и Пер оказался живой, и Лант тоже. Может, и Ревел? Можно ли надеяться?
И тут чей-то меч прошмыгнул сквозь защиту отца и полоснул его по ноге выше колена. Он яростно взревел и, будто его и не ранили, обрушил топор на плечо другого противника с такой силой, что рассек его почти до хребта. Пока отец рывком высвобождал свое оружие, кто-то еще попытался отсечь ему голову, но он успел пригнуться.
– Помоги ему! – отчаянно закричала я, но Персивиранс оттащил меня назад.
– Нельзя, чтобы он волновался за тебя! – крикнул он в ответ, и на мгновение взгляд отца метнулся в мою сторону.
Тогда раздался вопль Капры:
– Стража, ко мне! Оставьте их, защищайте меня!
Она выбралась из схватки и стояла, прислонившись к стене и прижимая руки к красному пятну на животе. Пятеро стражников Клерреса, которые еще оставались на ногах, резко отскочили назад, выходя из битвы, и выстроились вокруг нее. Она повисла на одном из них, и он, поддерживая, повел ее назад по коридору. Остальные по-прежнему стояли лицом к нам, ощетинившись мечами. Капра споткнулась, и стражник подхватил ее на руки. Он нес ее, как ребенка, прочь от нас. Феллоуди заверещал, чтобы ему тоже помогли, и какой-то стражник протянул руку, рывком поднял на ноги, и они бросились вслед за Капрой неровной трусцой.
Пока они отступали, отец стоял, тяжело дыша, с его меча на пол медленно стекала кровь. Лант хотел было преследовать врагов, но девушка крикнула:
– Нет, пусть уходят!
И он послушался.
Бегство Капры спасло нас. Едва враги скрылись за поворотом коридора, отец покачнулся. Пер, оставив меня, бросился к нему и помог сесть на пол. Папа отчаянно ругался, зажимая рану; кровь струилась сквозь его пальцы. Я подбежала к нему. Пер пытался разорвать свою рубашку, но ткань ее для этого не годилась. Я вытащила руку из рукава своей рубахи и протянула рукав Перу:
– На, режь!
Тот на мгновение оторопел, но потом так и сделал.
– Би! – воскликнул Лант, подойдя к нам с отцом.
Он посмотрел на меня сверху вниз, а я – на него. Лицо Ланта было все в брызгах крови, как в веснушках. Вряд ли это была его кровь. Он смотрел на меня с таким выражением, будто ему плохо, и я догадалась отчего.
– Ты хотел убить меня, да? Это все магия Виндлайера. Ты не виноват. Он умел заставить поверить во что угодно. Даже меня.
Отец произнес сиплым, усталым голосом:
– Это было как Сила, но не Сила. Никогда не видел, чтобы магию использовали таким образом. – Он гулко сглотнул. – Откуда у него такая мощь?
– Они давали ему зелье из змеиной слюны. От этого он делался очень сильным. Даже мне с трудом удавалось удерживать свои стены под таким напором.
– А я вот свои не удержал. Если бы не Персивиранс…
– Я ничего не почувствовал, – сказал Пер. – Подумал, вы все спятили, – пробормотал он почти ворчливо. И опустился на колени возле отца. – Надо разрезать штаны, чтобы перевязать рану.
– Нет времени, – сказал Лант. – Пожар наступает.
Он взял у Пера мой рукав и туго обвязал им ногу отца. Когда затягивал узел, отец застонал. Рукав мгновенно покраснел от крови. Подошла девушка, которой я не знала, и привела Любимого. Тот ковылял, опираясь на нее, а она говорила ему:
– Они ушли, сбежали…
Из уголка его рта текла кровь, и лицо перекосилось от ушибов, но он воскликнул только:
– Би! Ты жива! – и потянулся ко мне руками, похожими на клешни; одна из них была в перчатке.
Я попятилась.
– Би, он не сделает тебе ничего плохого, – тихо сказал Прилкоп.
А я ведь почти забыла о нем.
– Он бы никогда не причинил тебе зла. Ведь ты его…
Любимый протянул мне руку в перчатке, ладонью вверх:
– Би… – Он произнес лишь мое имя, да и то невнятно.
Я шарахнулась от него:
– Я не могу! Когда он прикасается ко мне, я начинаю видеть разные вещи. А я больше не хочу такое видеть.
И это была правда.
– Понимаю, – печально проговорил Любимый и уронил руку.
– Би, одна руку у него в перчатке, – с необычайной ласковостью сказал Персивиранс. – Он проделал очень долгий путь, чтобы спасти тебя.
Его голос звучал почти как в тот далекий день, когда он спросил: «Оседлать ее для вас?» – и подвел ко мне лошадь, на которой я боялась ездить. Но я уже не была той маленькой девочкой. Отвела глаза – и заметила, с каким выражением смотрит на меня отец.
Заметив, что по-прежнему сжимаю в руке нож Симфэ, я обтерла его от крови и сунула за пояс штанов. Медленно-медленно протянула руку и коснулась затянутой в перчатку кисти Любимого, тыльной ее стороны.
– Я дала тебе яблоко. Помнишь?
Его губы задрожали.
– Да, – произнес он; слезы наполнили его глаза и хлынули по щекам.
– Ох, Би, что они сделали с тобой? – ужаснулся Лант, оглядывая мое лицо. Видно было, как ему больно смотреть на мои шрамы.
Я не хотела, чтобы они говорили об этом. Не хотела, чтобы расспрашивали обо всем таком. Оглядела тела стражников, валяющиеся в коридоре. Вокруг них растекались лужи крови. Девушка шла среди них, что-то высматривая. Вот она взяла из руки стражника меч… Колтри лежал на спине и не двигался. Я помогла его убить, но мне было все равно. Хорошо бы, чтобы и Феллоуди умер. А из дальних частей замка продолжали доноситься крики и грохот. Пожар ничто не может остановить. Неужели я и правда Разрушитель?
– Надо уходить, – напомнила я остальным. И как они сами не понимают, что здесь нельзя оставаться? – Я подожгла библиотеку. Пожар распространяется.
– Библиотеку? – еле слышно переспросил Любимый и посмотрел на меня. Вид у него был совершенно опустошенный. – Ты подожгла библиотеку Клерреса?
– Ее надо было сжечь. Сожги гнездо, чтобы убить ос.
Услышав слова из старого сна, он вытаращил на меня глаза.
– Разрушитель пришел, – тихо проговорил Прилкоп.
Любимый перевел взгляд на моего отца, потом опять на меня:
– Нет. Только не она.
– Да. – Я отдернула руку, разорвав прикосновение. Теперь он не захочет знать меня.
– Би… – сказал он, но я подошла к отцу и положила руку ему на плечо:
– Надо выбираться отсюда. Если получится.
Отец пытался встать. Он криво улыбнулся мне:
– Я знаю. Надо пошевеливаться. Но сначала скажи, тут есть еще такие, как Виндлайер?
– Он был единственным. Я так думаю. Они говорили, что у них почти не осталось змеиного зелья, но, мне кажется, они обманывали на этот счет друг друга.
– Змеиное зелье? – спросил Любимый. Он успел подковылять поближе к нам.
Прилкоп, стоявший рядом с ним, проговорил своим грудным, низким голосом:
– До меня доходили слухи. Это змеиным зельем они поили Виндлайера? Его делают из выделений морских змей, выпаривая лишнюю жидкость. В море есть остров, где драконы когда-то откладывали яйца. Из яиц вылуплялись змеи и уползали в море. На этом острове жили очень странные создания. Иногда они отлавливали змею или двух и держали их в плену.
Я наблюдала за отцом. Он тяжело оперся рукой на плечо Ланта. Дыхание вырывалось из его груди рывками, с ужасным хрипом, пока папа заставлял себя подняться на ноги. Он встал сперва на здоровую ногу, не касаясь пола второй ногой. Потом упрямо поставил раненую ногу и перенес на нее часть веса. Кровавое пятно на повязке потемнело.
– Надо уходить отсюда. Когда огонь пожрет верхние этажи, они обрушатся на нас. Надо выбираться из замка, а потом и с острова.
– Замок не рухнет, – сказал Прилкоп. – Его остов сложен из камня, и он выдержал множество бедствий на протяжении своей долгой истории. Это не первый пожар в его стенах.
Отец будто и не слышал Прилкопа, поэтому и я не стала обращать на его слова внимания. Мы пошли по коридору. Я старалась идти поближе к отцу. Он коротко, резко выдыхал, ступая на раненую ногу, но упрямо вел нас вперед. Мы продвигались очень медленно.
– Оставьте меня. Возьмите Би и бегите к выходу, – сказал он наконец.
– Туда, где нас встретит стража? – спросила девушка.
– Мы вас не оставим, – негромко заявил Пер.
– Уважаемый, есть ли такой выход из этого замка, где сейчас было бы поменьше охраны? – почтительно спросила девушка у Прилкопа. – И бегущих от пожара людей?
Прилкоп покачал головой:
– Этот замок строился так, чтобы его легко было оборонять, а не чтобы из него было просто сбежать. Здесь только три выхода. Все, кто бежит от огня, будут спускаться по главной лестнице прямо к ним.
Я втянула руку под рубашку и предложила девушке отрезать второй мой рукав. Она так и сделала, ее острый нож легко вспорол ткань.
– Погодите-ка, – сказала девушка отцу, и он остановился.
Она перевязала его рану вторым рукавом поверх уже насквозь пропитавшегося кровью первого, и отец на миг оскалился от боли.
– Идем! – прорычал он и похромал дальше.
– А как вы проникли в Клеррес? – с любопытством спросил Прилкоп.
Он шел рядом с моим отцом, а рядом со мной шел Любимый. Думаю, он хотел взять меня за руку, но меня уже держал Пер. А потом отпустил и сказал:
– Пойду вперед. Не нравится мне этот изгиб, за ним может скрываться что угодно. Шут позаботится о тебе. И Лант со Спарк тоже будут тебя защищать.
Пер вложил мою руку в обтянутую перчаткой руку Любимого, и я позволила ему уйти вперед. Подняла глаза на Любимого. Он посмотрел на меня сверху и робко улыбнулся. Его покрытое синяками лицо сморщилось. Я не смогла улыбнуться в ответ и посмотрела вслед Перу.
– Мы прошли через туннель для нечистот, когда был отлив. Сейчас он наверняка ушел под воду. Теперь по нему можно будет пройти только ближе к вечеру. Вряд ли пожар даст нам столько времени, – объяснил отец.
Лант спросил Прилкопа:
– А вы знаете про подземный ход под насыпью? Шут считает, что его когда-то вывели по нему с острова.
Тела убитых стражников валялись поперек коридора. Когда мы их миновали, за нами по некогда безупречно чистому полу потянулись кровавые отпечатки босых ног. Пер, крадучись, шел впереди, прижимаясь к стене и стараясь заглянуть вперед, прежде чем делать новый шаг. В одной руке у него был короткий меч, в другой – нож. Я смотрела на него и думала, что он похож на некрупного хищника на охоте. Интересно, я изменилась так же сильно, как он? Когда Пер скрылся за поворотом, у меня перехватило дыхание. Мне захотелось, чтобы он вернулся – немедленно.
Любимый хромал, опираясь на плечо девушки. Она держала наготове меч, позаимствованный у убитого, и нож.
– У тебя кровь идет, – сказала я ей.
Она даже не взглянула на порез на плече.
– Остановится, – тихо сказала она и улыбнулась мне. – Здравствуй, Би. Я проделала долгий путь, чтобы познакомиться с тобой.
Прилкоп тем временем рассказывал:
– Этот подземный ход существует давно, с тех самых пор, как император построил Клеррес и превратил полуостров, на котором он стоял, в остров. Во времена моего детства про подземный ход знали все. В те времена Слуги жили скромно и не нуждались в страже или способе тайно унести ноги, поэтому ход не использовался. Я знаю, что Любимого вынесли через подземный ход для того, чтобы не прознала Капра, а еще для того, чтобы это выглядело для него как побег. – Покосившись на Любимого, он добавил: – Ах, как они веселились, рассказывая мне, что они сделали! Как они изувечили тебя, чтобы каждый шаг давался тебе ценой страшной боли. Они знали, что ты все равно отправишься к нему. Они шли по твоему следу, словно гончие, не торопясь. Не чтобы помочь тебе, но чтобы ты уж наверняка добрался до цели. Теперь-то ты, наверное, уже знаешь все это, да?
– Я догадывался еще тогда, – глухо произнес Любимый. – Но другого пути у меня не было.
Это он привел их ко мне. А теперь он держит меня за руку. Я отложила эту мысль на потом.
– Так как же подземный ход? – нетерпеливо напомнила Спарк.
– Император, построивший замок, хотел, чтобы у него был потайной путь отхода на случай, если замок захватят враги. Когда строители перекопали перешеек, чтобы сделать Клеррес островом, они вырыли глубокий желоб в каменистой земле, а сверху возвели насыпь. Когда Любимого выносили этим путем, с подземным ходом уже было не все ладно. Возможно, во время прилива в него подтекала вода. А может, его совсем затапливало. Не знаю. Теперь это считается тайной, и о ней не говорят вслух. – Он мрачно улыбнулся.
Спарк нахмурилась:
– Но он расположен на меньшей глубине, чем туннель для стоков? Или на большей?
– На меньшей. – Прилкоп покачал головой. – Прошло много лет с тех пор, как отпустили Любимого. Возможно, ход уже обрушился. После «побега» Любимого Капра была в такой ярости, что велела заложить дверь каменными блоками.
В голосе девушки слышалась улыбка, когда она сказала:
– Вы, главное, покажите нам, где это, а уж кладка нас не остановит.
Выше и позади нас что-то с грохотом обрушилось, и мы все вздрогнули. Мой отец стал ковылять вперед быстрее.
Голос Любимого прозвучал тихо, почти без выражения, но мне послышалась в нем затаенная дрожь страха:
– Прилкоп, а откуда тебе известно так много о том, что происходило в Клерресе?
Черный человек горько рассмеялся:
– Я не предавал тебя, Любимый. Когда тебя увели, они решили, что большего от меня уже не добьются, потому и перевели в клетку получше, а пытки отменили. Я записывал сны, и они забирали их. Несколько раз они пытались склонить меня внести свой вклад в их старания по выведению новых Белых. Сны и семя – вот и все, что им от меня было нужно. Как-то ночью одной стражнице приказали соблазнить меня. Вместо этого мы с ней подружились. Она приносила мне новости, но только о том, что происходило в Клерресе. Четверо не поощряли разговоров о происходящем за его пределами. Для тех, кто вырос в Клерресе, знакомый мир ограничивался его стенами.
К нам стремглав примчался Пер, на лице его был ужас.
– Здесь наружу не пройти, – хриплым шепотом сообщил он. – Впереди большая красивая лестница. Люди бегом спускаются по ней, толпятся внизу и ходят кругами, как коровы в загоне, в зале перед выходом. Но там не выйти! Парадная дверь заперта. Я не смог протолкаться вперед: так толпа напирает на двери! Тогда я побежал по коридору, который начинался за этим залом, и наткнулся на стражников. Они отпирали каждую дверь на своем пути, осматривали комнаты и запирали. Похоже, они ищут нас. Они заметили меня, но я убежал. Гнаться они не стали – наверное, приняли меня за одного из рабов. Но боюсь, они скоро будут здесь.
Он умолк, чтобы отдышаться, и я поспешила объяснить:
– Они ищут меня. Виндлайер сказал, что выжег приказ в их головах. Они не успокоятся, пока не найдут меня. И не убьют.
Повисло долгое молчание. Издалека доносился шум толпы. Пер спрятал нож и взял меня за руку.
Мой отец заговорил, но теперь его голос звучал совсем иначе. Это был голос человека, который думает только о том, что должно произойти дальше, не поддаваясь чувствам.
– Шут, отведи нас обратно в подземелье.
Ему ответил Прилкоп:
– Вход туда – через две двери впереди, слева. Я тоже должен идти с вами. Мы оставили остальных узников запертыми, когда Виндлайер своей магией вытащил нас наверх.
Мой отец нетерпеливо спросил:
– А заложенный подземный ход начинается там?
– Да, он там. В самом низу.
– Надо добраться до лестницы в подземелье и запереть двери за собой, пока стражники не дошли сюда. Бегом!
И мы побежали, но лишь с той быстротой, с какой позволяла его раненая нога.
Едва мы оказались у нужной двери и Лант открыл ее, Прилкоп метнулся вниз и скрылся из виду.
Отец сжал плечо Ланта:
– Лант… перекрой эту дверь и ту, что ведет на следующую лестницу вниз. Завали лестницы чем только сможешь. Пер и Шут, защищайте Би до последней капли крови. – Он снял с плеча перевязь, в которой были закреплены маленькие горшочки. – Спарк, возьми. Заставь Прилкопа показать заложенный подземный вход. Если по-другому не получится, взорви стену. Отведи Би на корабль. – Он вложил горшочки ей в руки, и она прижала их к груди, как младенца. – Би… Слушайся Ланта и Шута. Делай, как они скажут. Они отведут тебя туда, где безопасно.
– Но, Фитц… – начал было Любимый надломленным голосом.
– Нет времени спорить! Помни, что ты мне обещал! – произнес отец так жестко, как еще никогда не говорил на моей памяти.
Любимый то ли охнул, то ли всхлипнул.
– Папа! – Я вцепилась ему в рукав. – Это ты мне обещал! Ты обещал, что больше никогда меня не оставишь!
– Прости, Би. – Он отвернулся от нас. – Прости. Иди вниз. Скорее!
Но в последний миг протянул руку и потрепал меня по голове. Вряд ли он предвидел, что от этого произойдет. Прикосновение разрушило наши стены. Я поняла про него все. Я ощутила его разочарование в самом себе. Он считал, что не заслуживает моей любви, что вообще ничего не заслуживает. Даже прикасаться ко мне, даже говорить, что любит меня. Потому что так подвел меня и оказался таким плохим отцом. Я оторопела. Как будто внутри его стен Силы высилась вторая стена и она не давала ему поверить, что кто-то может любить его.
Волк-Отец заговорил за нас обоих:
Ты не горевал бы так жестоко, если бы не любил ее так безумно. Так безгранично. Гордись нашим волчонком. Она дралась. Она убивала. Она выжила.  И я почувствовала, как Волк-Отец одним прыжком покинул меня, чтобы очутиться в мыслях отца. Беги, волчонок. Мы останемся и будем драться, как волки, которых загнали в угол. Следуй за Лишенным Запаха. Он – часть нас. Защищайте друг друга. Убей за него, если понадобится. 
И когда Волк перешел к нему, я ощутила всплеск их радости оттого, что они снова вместе. Они будут стоять тут и драться, но не ради меня, а потому, что это было именно то, что они любили. Они всегда любили это больше всего. Отец встал чуть прямее. Они оба посмотрели на меня его глазами. Смущение и гордость. И любовь ко мне. Она изливалась из отца, как кровь из раны, и он ничего не мог с этим поделать. Она пропитала меня насквозь и заполнила изнутри. Отец убрал руку с моей головы. Понимал ли он, как обнажил только что свою душу? Догадывался ли, что Волк-Отец был со мной все эти дни, а теперь вернулся к нему?
Он с нежностью высвободил свой рукав из моих пальцев. И сказал:
– Лант, прошу тебя. Уведи Би. Уведи всех их. Верни их домой живыми и здоровыми. Это лучшее, что ты можешь для меня сделать. Поспешите!
И легонько-легонько подтолкнул меня. Нет – оттолкнул от себя. И отвернулся так, словно не сомневался, что мы подчинимся.
И шагнул прочь.
– Почему? – крикнула я ему вслед. Я думала, что слишком сердита, чтобы плакать, но из глаз все равно брызнули слезы.
– Би, за мной тянется кровавый след. По такому следу пройдет и ребенок. Пер видел, что стражники идут сюда, обыскивая по пути все комнаты. Я позабочусь, чтобы они нашли меня прежде, чем найдут тебя. А теперь иди с Лантом. – Его голос звучал до ужаса печально и устало.
Я посмотрела туда, откуда мы пришли. Кровавые отпечатки отцовских ног и правда бросались в глаза на девственно-чистом полу. Он был прав, но от этого я только разозлилась еще больше.
Лант встал у открытой двери:
– Пер, Спарк, ведите их вниз. Я останусь с Фитцем.
– Нет, Лант, не останешься! Мне нужно, чтобы ты пошел с ними, чтобы сражался за них! И нужна твоя сила, чтобы завалить лестницы!
Любимый не двинулся с места.
– Я не могу. Я не могу так! – сказал он очень тихо.
Отец в ярости развернулся к нему, схватил за грудки и притянул к себе.
– Ты обещал! – взревел он. – Ты обещал мне! Ты сказал, что, если придется выбирать, ты будешь защищать ее жизнь, а не мою.
– Но не так! Не так! – всхлипнул Любимый.
Отец вдруг крепко обнял его и, с силой прижав к себе, сказал:
– Нам не дано выбирать, как это случится. Мы можем лишь спасти ее вместо меня. – Он оттолкнул его. – А теперь уходите, все вы!
Папа снова отвернулся и похромал от нас. Он опирался рукой о стену, и на ней оставались кровавые отпечатки ладони, параллельно следам ног на полу. Он не оглядывался. У следующей двери приостановился. Мы стояли молча, не в силах шелохнуться. Отец достал что-то из кармана, повозился с дверной ручкой… Прежде чем скрыться за дверью, он мельком взглянул на нас. Сердито махнул рукой и крикнул:
– Уходите!
И пропал. Я услышала щелчок замка. Ну конечно. Если бы мы решили спрятаться в той комнате, мы бы заперлись. На полу у двери осталась кровь. На стене – следы ладони. Стражники решат, что загнали нас в ловушку.
– Идите все сюда, – сказал Лант мрачно и зло.
Он взял меня за плечо и подтолкнул к Любимому. Я оцепенело поковыляла вместе с ним. Пер шел рядом. Один раз он всхлипнул. Я его понимала. Я и сама плакала.
Когда дверь за нами начала закрываться, Пер хрипло сказал:
– Би, прости, но я тут единственный, кто не пригодится Ланту. Спарк должна взорвать стену. Прилкоп знает, где подземный ход. Лант сильный и умеет обращаться с мечом. Шут дал слово Фитцу. А ты… Ради того чтобы спасти тебя, мы сюда и пришли. Зато я – просто парень с конюшни, у которого есть нож. Я могу остаться и помочь Фитцу. – Он шмыгнул носом. – Спарк, скорее. Отопри для меня ту дверь.
– Лант? – неуверенно окликнула она.
– Иди, – хрипло сказал он. – В конце концов, он же просто парень с конюшни. – Лант прокашлялся. – Парень, который прикончил герцога Эллика, чтобы спасти Фитца. Парень, который остался с Фитцем, когда он бросил вызов королеве драконов. Иди, Пер. Только дай ему знать, что это ты, прежде чем входить. А когда вы перебьете стражу, приведи Фитца к нам. Постучи два раза, потом еще раз, и я отопру дверь, не пытаясь тебя убить.
– Да, господин, – сказал Пер. И перевел взгляд на меня. – Прощай, Би.
Я обняла его. Так давно никого не обнимала. И еще более удивительно было ощутить, как меня обнимают в ответ, нежно-нежно.
– Спасибо, что убил Эллика. Он был ужасный негодяй.
– Всегда к вашим услугам, леди Би, – ответил Пер, и голос его дрогнул лишь самую малость.
Прилкоп ждал нас:
– Мальчик-то в ужасе.
Лант ответил:
– Это потому, что он не только храбрый, но и умный. Иди, Пер.
– Сколько можно болтать… – проворчала Спарк сердито. – Пер, скорее!
Но прежде чем уйти, она легонько коснулась щеки Ланта. А потом они скрылись из виду.
Я стояла рядом с Любимым в тускло освещенной комнате. Наверху что-то обрушилось так тяжело, что потолок содрогнулся и с него посыпалась краска.
Любимый посмотрел на меня и тихо-тихо сказал:
– Разрушитель.
Я не поняла, произнес он это с одобрением или осуждением.
– Идите вниз, – велел Лант и закрыл за нами дверь.

Глава 36
Неожиданности

Нет, я не могу согласиться, что эту работу следует доверить кому-то другому. Только мы с тобой обладаем достаточно глубокими познаниями, чтобы разобраться в брусках камня памяти и правильно распределить их по видам и подвидам. Из чрезмерной осторожности мастер Силы Неттл забрала у меня мешок с брусками, который я привез с Аслевджала при возвращении. Она передала их юному подмастерью и группе учеников. Она распорядилась, чтобы ученики брали каждый брусок и недолгое время держали его, «пробуя» его содержимое. Это, полагает она, позволит им как научиться использовать бруски, так и овладеть навыками самоограничения, необходимыми, чтобы погружаться в поток Силы на определенный срок. Далее бруски должны быть распределены по группам в зависимости от того, что в них хранится, будь то музыка, история, поэзия, география или иная область знаний. Каждый брусок должен быть снабжен ярлыком, дабы их можно было разложить по видам. 
Я считаю, что «недолгое время» – совсем не то, что требуется для такой задачи. Мы с тобой оба прекрасно знаем, что поэма может описывать исторические события, а историческая хроника оказаться подделкой, созданной, дабы польстить правителю. Ты и я – вот кто должен вплотную заняться изучением брусков и составить подробное описание каждого, а потом разложить по порядку. Такое дело нельзя поручать неопытным ученикам; «попробовать» содержимое каждого бруска – слишком мало, чтобы определить его на хранение в определенном разделе. Я понимаю, что в них содержится необъятное море сведений. Тем больше причин тщательно изучить каждый брусок и поручить это тем, кто обладает необходимой широтой знаний. 
Из письма Чейда Фаллстара в Ивовый Лес, Тому Баджерлоку

Я задвинул за собой засов и прислонился к двери. Ну зачем понадобилось им делать расставание таким трудным для меня? Неужели они думали, что я хочу этого? Что хочу снова бросить Би? Сам того не желая, я сполз спиной по двери и опустился на пол. Мое тело решило сосредоточить все свое внимание и силы на раненой ноге. Хотя именно сейчас мне требовалось быть начеку.
Насколько все плохо с ногой? 
Кровь уже останавливается. Не береди рану. 
– Где ты был?  – Я задал вопрос мысленно, но услышал, как шепчу его вслух.
С волчонком. Старался помогать, как мог. Но не смог почти ничего. 
Она выжила. Значит, ты справился. Она была бы в большей безопасности сейчас, если б ты вернулся к ней. 
Она будет в большей безопасности, если мы отвлечем на себя охотников. И убьем столько, сколько сможем. 
Я оставил себе три Чейдовых гремучих горшка. Теперь потянулся за спину и достал треснувший. Его я отложил в сторону и взял другие два. У одного был синий фитиль. «Он горит медленно и долго», – сказала Спарк. Но надо ли мне, чтобы он горел медленно? Я и сам толком не знал, как буду использовать эти горшочки. Насколько медленно?
Стражники неизбежно придут за мной. Надо подготовиться.
Я оглядел комнату. Это был маленький зальчик, возможно для встреч один на один с паломниками. Два небольших, высоко расположенных окна и всего одна дверь. Жидкий сероватый свет, просачивающийся снаружи, означал, что занимается рассвет. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я разглядел стол и два удобных стула с высокими спинками. На столе стояла маленькая масляная лампа, стеклянная, расписанная цветами. Прелестная, гостеприимная комнатка. Мечта убийцы.
Я встал на ноги. Вышло не быстро и не без проклятий, но я справился. Положил свою сумку на стол и открыл ее. Сверточек с семенами карриса лежал сверху. Осталось очень мало. Пересыпал их на ладонь, закинул в рот и стал пережевывать, одновременно доставая огневой кирпич. Семена подействовали, и меня охватила бесшабашная легкость. Хорошо. Я почти полностью вытащил фитиль из носика лампы и положил его на огневой кирпич. Тот мгновенно нагрелся, и вскоре фитилек задымился.
Кто-то подергал дверную ручку. Рано. Я рассчитывал зажечь лампу, чтобы можно было в любую минуту запалить от нее фитиль горшочка. Теперь вместо этого я полностью вытащил из горшка фитиль и положил его конец на лампу. Почти сразу же на нем заплясала крохотная искра. Фитиль вспыхнул, но огонек быстро угас и стал уверенно медленно тлеть. Замок щелкнул, и ручка повернулась. Я подсунул огневой кирпич под фитиль ближе к горшку. И встал. Точнее, почти встал. Мне пришлось опереться на стол. Мой меч был слишком короток, чтобы использовать его как посох. Я перенес чуть больше веса на раненую ногу. Она подогнулась, и я вцепился в стол, чтобы не упасть. Можно не обращать внимания на боль. Но когда тело решает ослабеть, решимость не поможет. Я поскакал к двери неровными рывками. Хорошо бы оказаться за ней, когда они войдут, чтобы меня не сразу увидели. Закрою дверь и задержу их, пока не сработает Чейдов горшочек.
Я как раз добрался до двери, когда она чуть приоткрылась. Прижался к стене и затаил дыхание.
– Фитц? Это я, Пер! Не убивай меня!
И он вошел. Из-за его плеча в комнату заглядывала Спарк. Мне некогда было ругаться на них: я бросился обратно к столу. И в то же мгновение Спарк увидела, что происходит. Я рухнул как подкошенный, а она шагнула мимо меня к столу, вытащила огневой кирпич из-под фитиля и перевернула его. Потом оценила длину оставшегося фитиля.
– Времени достаточно, – заявила она. – Помоги ему встать, Пер. Мы вернемся по его следам и успеем убраться подальше, прежде чем горшок взорвется. – Спарк кивнула мне. – Это хороший план. – И она переставила один их стульев так, чтобы его высокая спинка загораживала горшочек со стороны двери. – Они ничего не увидят и не поймут, пока не станет поздно. Идем.
Я попытался придумать, что возразить ей. Пер уже закинул мою руку себе на плечи и встал, увлекая меня за собой. За время путешествия парнишка успел здорово окрепнуть. Спарк осторожно коснулась огневого кирпича и взяла его.
– Он уже почти остыл. Магия Элдерлингов – удивительная штука.
Быстро и ловко она уложила кирпич обратно в сумку. Я начал было возражать, но Спарк подняла второй гремучий горшочек, фитиль которого я не поджигал.
– Я не дурочка, – сказала она, аккуратно установила горшочек на кирпич сверху и повесила сумку мне на плечо. – Идем. Быстрее.
И мы пошли, хотя и не так скоро, как мне бы хотелось. Я хромал, налегая на плечо Пера. Спарк подхватила меня с правой стороны. Ей едва хватало роста, чтобы помочь мне не ступать на больную ногу всем весом.
Она закрыла за нами дверь и пробормотала:
– Жаль, нет времени запереть ее.
Сердце мое упало: я увидел, что соседняя дверь открыта и оттуда выглядывает Лант. Спарк нетерпеливо махнула ему рукой, и он скрылся.
И тут раздался топот бегущих ног.
– Бросьте меня! Бегите!
Никто меня не послушал.
– Быстрее, – сказал Пер.
Спарк оглянулась назад:
– Нет. Остановимся и встретим их здесь.
– Нет! – крикнул Пер, но она потянула меня за руку так, что я помимо своей воли развернулся на здоровой ноге и оказался лицом к погоне.
– Что ты творишь? – охнул Пер.
– Доверься мне, – прошипела она. – Мечи!
Я не без труда поднял свой.
– Отойди, – велел я Перу, и тут он все-таки меня послушался.
Идти я не мог, но мог стоять, ловя равновесие. Хоть что-то.
– Элевы причиндалы! – глухо выругался Пер. – У них луки!
– Ну разумеется! – мрачно рассмеялась Спарк.
Они выстроились на таком расстоянии, чтобы их было не достать мечом. Рослые, крепко сбитые воины. Четверо с луками, шестеро с мечами. Командир рявкнул:
– Мужика Капра велела взять живьем! Остальных двоих пристрелите.
– Бегите! – посоветовал я.
– Прячемся за спину Фитцу, – сказала Спарк и оттащила Пера назад. – Ждем тут, – прошептала она. – Уже скоро. Ждем. Ждем. Ждем.
Лучники рассыпались цепью и приближались. Я не смогу долго заслонять Спарк и Пера собой. Их убьют.
– Ждем. Ждем, – шептала Спарк.
Дверь и часть стены вылетели в коридор, прямо на стражников. Я упал навзничь. А еще через мгновение рухнул потолок – обугленное дерево и камни. Мне в лицо ударила волна жара и едкой пыли, кожу защипало, я временно ослеп и оглох. Протер глаза рукавом и заморгал, ожидая увидеть, как стражники бегут к нам. Но так никого и не увидел. Из глаз ручьями текли слезы. Я медленно сел, Пер и Спарк выбрались из-под меня. В коридоре клубились дым и пыль, но там было пусто, если не считать обломков стены и потолка и дымящейся балки поверх всего этого. На голову нам продолжали сыпаться мелкие ошметки.
Спарк что-то сказала.
– Что?
– Отлично сработало! – крикнула она.
Я кивнул и поймал себя на том, что глупо улыбаюсь.
– Точно. А теперь идем.
Пер помог мне встать.
Лицо у него было красным от жара, но он тоже улыбался. Тут что-то ужалило меня в шею сзади. Я машинально хлопнул по этому месту ладонью – и моя рука смахнула короткую стрелку-дротик. Я удивленно уставился на нее, но Спарк уже все поняла и крикнула:
– Берегись! Еще ублюдки! Поднять мечи!
Взрыв Чейдова горшочка оглушил нас, и мы не услышали топота ног. Десяток стражников подоспели сзади и взяли нас в клещи, как я и опасался. Четверо в первом ряду поднесли к губам медные горны. Сейчас они вызовут подмогу. Надо убить их первыми.
Деритесь, как волки, которым некуда бежать! 
Я был согласен с Ночным Волком. Мы с Пером подняли мечи и с яростным криком бросились на врага. Тем временем горнисты надули щеки, но протрубить так и не успели: еще часть потолка позади нас рухнула, Пер упал на колени, я запрыгал на одной ноге в сторону. Волна жара, прокатившись через нас, достигла стражников, и их строй заколебался. Я так и не услышал сигнала горнов. Неужели я настолько оглох? Но тут я ощутил легкий тычок и, взглянув вниз, увидел, что в жилетку мне воткнулся дротик. Другой застрял у Спарк в волосах. Стрелка выпала, когда я снова бросился на врага, из последних сил размахивая клинком. Я успел задеть одного из них, прежде чем покачнулся и упал. Пер подскочил ко мне и стал защищать, разя мечом и крича. Спарк с диким воплем бросилась вперед.
Стражники стояли как раз у двери в подземелье. И в этот миг она распахнулась. Я взревел от досады. Они же выдали себя! Теперь нам всем конец.
Но оттуда с клинком в руке вышел отнюдь не Лант. Это была Би.
Она шла, выставив в сторону врагов нож, но не он был ее оружием. Широко распахнув глаза, она сверлила стражников взглядом:
Прочь, прочь, прочь! Вам страшно, страшно, бегите, бегите! 
Могущество Верити, но лишенное его мудрости и умения направлять Силу. Я спешно вскинул свои стены, чтобы защититься от ее необузданной Силы. Пер в изумлении смотрел, как стражники побросали оружие и побежали. Я метнулся вперед и едва успел поймать Спарк за щиколотку. Она тяжело упала на пол, но тут же замолотила руками и попыталась уползти.
– Би, перестань! Спарк, это не про тебя! Тебе не нужно бежать, Спарк!
Спарк, я это не тебе! 
Би не умела отменять свои приказы, отданные Силой. Спарк забилась, как рыба на крючке, и вдруг замерла с вытаращенными глазами. Подобно Верити, Би могла воздействовать даже на тех, чья способность к Силе так мала, что они ее и не замечают. Когда-то мой король сбивал с курса вражеских капитанов или заставлял их вести красные корабли прямо на скалы. Теперь моя дочь обратила противника в бегство. И оглушила союзника!
– Уходим. Пер, возьми Спарк.
Я вприпрыжку похромал к двери в подземелье; Пер подхватил Спарк под мышки и потащил ее за мной.
– Би, внутрь!
Моя дочь стояла у двери и придерживала ее перед нами. С лестницы высунулся Лант:
– Что случилось? – Его лицо было белым от ужаса, а голос показался мне тихим, почти как шепот.
– Гремучий горшок взорвался и обрушил потолок. И у Би обнаружилась Сила. Огромная. Это ее ты чувствовал! Но Би не умеет направлять свою Силу. Она отпугнула стражу. Однако, когда они придут в себя, если вообще придут, они поймут, куда мы пошли.
– Я так виноват, Фитц! – сказал Прилкоп. – Я говорил ей, чтобы никуда не уходила. – Он взял меня за руку и втащил внутрь.
– Я была нужна отцу, – заявила Би.
– Так это из-за Би они сбежали? – спросил Пер.
Он опустил Спарк на пол и захлопнул за нами дверь. Мы остановились перевести дух в пустой караулке. У меня по-прежнему звенело в ушах.
– Спарк! – громко позвал Лант. Присутствие духа вернулось к нему, но теперь в его голосе зазвучала тревога за девушку. Чуть не плача, он опустился возле нее на колени. – Куда ее ранили?
– Ее оглушило Силой. Думаю, она придет в себя через несколько минут. Би, никто не сердится на тебя. Ты спасла всех нас. Иди сюда, прошу тебя. Иди!
Пер, не обращая ни на кого внимания, придвинул стол стражи к двери. Потом потащил туда же тяжелый стул. С трудом разминувшись с ним, я подковылял к Би. Она сидела, забившись в угол и закрыв лицо руками, и сгорала от стыда.
– Я не хотела навредить ей! И стража теперь знает, где мы!
– Нет, ты спасла нас! Спасла нас всех!
Она бросилась ко мне, и на одно мимолетное мгновение я смог обнять свое дитя. Я прижимал ее к себе, а Би цеплялась за меня, веря, что я могу защитить ее. На миг я ощутил себя хорошим отцом. Потом к нам поднялся Шут.
– Что произошло? – резко спросил он.
– Идем вниз, – скомандовал Лант и подхватил Спарк.
Глаза девушки были открыты, на лице застыла растерянность. «Добрый знак», – решил я.
По потолку уже бежали и ширились трещины, нам на голову сыпалась краска.
– Если потолок рухнет, мы окажемся в ловушке, – напомнил я Ланту.
– Даже если бы коридор дальше не завалило, мы все равно не смогли бы выбраться с острова, одолев стражу и ворота. Подземный ход – наша единственная надежда, пусть и невеликая. Идем.
Мне это не нравится. 
Мне тоже. 
Шут подошел, чтобы помочь мне спуститься. Лант направился к лестнице, Спарк шла рядом, крепко держа его за руку. Пер закинул последний стул на свой заслон и присоединился к нам.
– Так у тебя есть магия? – спросил он Би.
– А у тебя ее нет. И как же это здорово! А то бы я и тебя заставила бежать прочь. – На кратчайшее мгновение на ее губах мелькнула улыбка. Мне было так больно видеть улыбку Молли на этом крохотном, покрытом шрамами личике, что защемило сердце.
– Не бывать такому, – заверил ее Пер, широко ухмыляясь.
Она не видела ничего, кроме этой его ухмылки.
Позади с грохотом рухнул кусок потолка в углу, накрыв нас волной дыма и запаха гари и надежно завалив дверь в коридор. Порыв жаркого воздуха подтолкнул меня и Би к лестнице. Пер закрыл за нами дверь.
– Ну ладно. Думаю, можно не бояться, что враги придут за нами этим путем.
Его голос звучал почти весело. Я не стал перечить ему, хотя и понимал, что рухнувший потолок наверняка подожжет стены, а значит, теперь мы точно в ловушке.
Би и Пер стали спускаться первыми. Я посмотрел на лестницу, ведущую вниз.
– Обопрись на меня, – предложил Шут.
При каждом шаге края моей раны расходились. Внизу горел свет, но очень тусклый. Я успел учуять запах сосновой смолы, прежде чем его заглушила вонь темницы. Потом раздался оглушительный грохот, как будто гигантская лошадь лягнула стену. «Должно быть, еще часть потолка рухнула», – решил я. Вот и все. Теперь мы точно умрем здесь, если только не найдем другой выход.
– Пути назад нет, – сказал Шут.
Я равнодушно кивнул. Мы спустились до самого низа, и я присел на последнюю ступеньку. Шут опустился рядом, а Би устроилась с другой стороны. Ну, вот мы все и собрались вместе. И все живы. Пока что.
Обнял Би за плечи и притянул к себе. Она воспротивилась было, но потом прильнула. Какое-то время я просто сидел так. Пусть сил у меня почти не осталось, зато Би рядом. Моя дочь со мной.
Над нами бушевало пламя и рушились стены, враги жаждали нашей крови. Здесь, внизу, царили влажный холод и полумрак. Мы очутились в клетке из камней и вод морских. Прилкоп присел на корточки возле узников, которых освободил. Оборванные, сутулые, они сидели все в одной темнице и жались друг к другу на единственном тюфяке. Я не слышал, что Прилкоп говорил им. На другом конце подземелья Спарк обследовала участок стены, ее била дрожь. Я смотрел, как она и Лант ощупывают кладку, ковыряют потрескавшийся цемент и качают головой. Похоже, они пали духом.
– Возможно, придется использовать гремучий горшок, – сказал Лант.
Спарк потерла глаза и осторожно покачала головой.
– Последнее средство, – громко сказала она. – Если только не заложить его в толщу стены, разрушительная сила большей частью придется на нас, а не на стену. Мы с Чейдом испытывали эти горшки много раз. Если зарыть горшок, он проделает глубокую яму. Но если просто положить его на землю, останется широкая и мелкая воронка. Чего доброго, еще потолок обрушится.
– Я так устала! – вздохнула Би.
Ее было едва слышно.
– Я тоже.
Действие семян карриса как раз закончилось, оставив по себе обычную подавленность и изнеможение.
– Волк-Отец теперь с тобой?
Да. 
– Да. – Услышав, как она зовет Ночного Волка, я улыбнулся.
– Что он такое?
Я не знал.
– Он хороший, – сказал я и почувствовал, что ему понравился мой ответ.
– Это да, – согласилась Би.
Она ждала, что я что-нибудь прибавлю. Я пожал плечами, и на лице ее промелькнула улыбка. Потом она спросила:
– Мы тут в безопасности?
– Более или менее. Пока что.
Я рассматривал ее лицо. Глаза Би вдруг широко распахнулись, и она почти с вызовом произнесла:
– Я знаю, как выгляжу. Я уже не хорошенькая.
– Ты никогда хорошенькой и не была, – сказал я и покачал головой, глядя на нее.
Шут охнул, ужаснувшись моей жестокости; Би потрясенно вытаращила глаза.
– Ты всегда была и остаешься красивой, – добавил я. Протянул руку и коснулся ее мятого уха. – Каждый шрам – это победа. Вижу, у тебя их немало.
Она гордо выпрямилась:
– Каждый раз, когда меня били, я старалась тоже сделать им больно. Так учил меня Волк-Отец. «Заставь их бояться тебя», – говорил он. И я старалась. Я прокусила щеку Двалии насквозь.
Я обомлел и потерял дар речи. А Шут подался к ней и сказал:
– Вот молодец! На твоем месте я, пожалуй, поступил бы так же. – Он улыбнулся ей. – Как по-твоему, у твоего отца красивый нос?
Би подняла на меня глаза, и я показал пальцем то место, где нос мне когда-то сломали. Она никогда и не видела его другим.
– А что с ним не так? – не поняла Би.
– Да все так, – весело ответил Шут. – Я вот и твержу всем подряд: все с его носом отлично.
Он громко рассмеялся, и Лант со Спарк в недоумении обернулись к нам. Я не понял его шутки, но у них сделались такие удивленные лица, что я тоже рассмеялся, и даже Би улыбнулась, как улыбаются сумасшедшим.
Она придвинулась ко мне ближе и закрыла глаза. Боль в ноге усиливалась толчками в такт биению сердца. «Отдохни, отдохни, отдохни», – требовала боль. Нет, я не могу себе этого позволить. Тело требует поспать, чтобы исцелиться, но сейчас не время. Надо встать, помочь остальным, но Би так привалилась ко мне, не хочется ее беспокоить. Я попытался откинуться назад и ощутил спиной последний горшочек, спрятанный в пояс.
– Помоги мне, – попросил я Шута, и он отвязал горшочек.
Би даже не шелохнулась. Я рассматривал ее маленькое личико. Глаза были закрыты. Уродливые следы на ее лице поведали мне ужасную историю. Из-за шрамов, застарелых и совсем свежих, лицо перекосилось. Мне захотелось коснуться ранки в уголке ее рта и залечить ее. Нет. Не стоит будить Би. Я спохватился, что сижу, привалившись всем весом к Шуту. Я поднял голову и посмотрел на него.
– Мы победили? – спросил он меня. Улыбка на его опухшем лице вышла кривой.
– Битва не закончена, пока ты не победил.
Так говорил Баррич. Он говорил это мне много лет назад. Я потрогал раненую ногу. Она была теплой и мокрой. Мне хотелось есть и пить, и я так устал. Зато они оба со мной. И мы живы. Пусть у меня все еще идет кровь и звенит в ушах. Мы живы.
Лант на другом конце подземелья выскребал ножом раствор между каменными блоками. Пер, опустившись на колени, ковырял другой стык. Спарк подошла к стойке с инструментами. Они предназначались, чтобы проделывать дыры в плоти, не в камне. Ее верхняя губа сморщилась от отвращения, когда она выбрала одно из черных железных орудий. Я отвел глаза и встретился взглядом с Шутом.
– Мне надо пойти помочь им, – сказал он.
– Не спеши.
Шут вопросительно посмотрел на меня.
– Дай мне порадоваться немного. Тому, что вы оба со мной. Пусть ненадолго. – Мои губы вдруг изогнулись в улыбке. – Шут, у меня есть отличные новости, – сказал я. И обнаружил, что у меня еще остались силы счастливо ухмыляться. – Я стал дедом, Шут! Неттл родила девочку. Ее назвали Хоуп – Надежда. Разве не чудесное имя?
– Ты. Уже дедушка. – Он улыбнулся мне. – Надежда. Лучше не придумаешь.
Мы посидели еще немного, не говоря ни слова. Я ужасно устал, и над нами по-прежнему нависала опасность, но было так прекрасно быть здесь – с ними, и живым. Я так устал. И нога болела. И все-таки это было прекрасно. Я расслабился и позволил себе по-волчьи порадоваться тому, что есть здесь и сейчас.
Отдохни немного. Я покараулю. 
Я понял, что задремал, только когда рывком проснулся. Хотелось пить, а есть хотелось уже просто зверски. Би спала, привалившись ко мне и держа меня за руку. Мы касались друг друга, кожа к коже, и я ощущал дочь частью себя самого. Мои губы медленно расплылись в улыбке, когда я ощутил ее стены Силы. Самоучка. Когда-нибудь она может стать могущественным магом. Я поднял глаза на Шута. У него был измученный вид, но Шут все равно улыбнулся.
– Я по-прежнему здесь, – мягко сказал он.
Сквозь полумрак я разглядел, что Лант снял рубашку и весь вспотел, невзирая на холод в подземелье. Вместе с Пером и Спарк он при помощи захваченных у врага мечей выскребал раствор между каменными блоками на определенном участке стены. Они уже проделали такую большую дыру, что туда можно было просунуть руку. Камень, который они вынули, был длиной и шириной с локоть, но только в ладонь высотой. Блоки в стене были сложены в шахматном порядке. Придется вынуть три сверху, чтобы удалось вытащить два снизу. А всего надо убрать не меньше шести камней, чтобы в образовавшееся отверстие смог протиснуться Пер. Нужно пойти и помочь. Я понимал это, но мое тело успело потратить все силы, пытаясь срастить рану. Осторожно пощупав повязку, я убедился, что ткань липкая и местами стоит колом от подсохшей крови. Она перестала течь. Но стоит мне встать – рана наверняка откроется снова.
Лант выпрямился.
– Отойдите, – сказа он и, когда Пер и Спарк шагнули назад, с силой пнул камень, над которым они трудились. Ничего не произошло.
– Придется еще поработать, – устало сказала Спарк.
Пер стал выскребать раствор дальше:
– А нельзя прямо сейчас заложить туда один из твоих горшков?
Она сердито посмотрела на него:
– Если хочешь, чтобы ход за стеной обрушился, можно попробовать.
Пер тихо хихикнул и продолжил работу.
Мы с Шутом сидели молча. Один из освобожденных узников вышел из камеры и медленно поковылял туда, где Пер, Спарк и Лант разбирали стену.
Подойдя, он сказал хриплым мальчишеским голосом:
– Я помогу, только дайте что-нибудь острое.
Спарк окинула его оценивающим взглядом, сняла с пояса нож и протянула ему. Он принялся вяло ковырять раствор.
– Я правда думал, что мне придется выбирать между вами, – тихо сказал Шут. – Ее сон про оленя и пчелу на весах…
– И все же я здесь, живой, а врагов отделяют от нас груды дымящихся обломков. Возможно, я все еще Изменяющий и могу менять даже то, что суждено. Я пока не умер – и не собираюсь. Я отвезу Би домой, в Олений замок. Ее будут растить как принцессу, а ты будешь рядом, чтобы учить ее и помогать советом. Старшая сестра окружит ее любовью, а Би сможет играть со своей маленькой племянницей.
Трое освобожденных Белых встали и подошли к стойке с орудиями пыток. Выбрав себе инструменты, они присоединились к Ланту, Спарк и Перу возле стены. Меня аж замутило от иронии происходящего.
– И мы будем жить долго и счастливо? – спросил Шут.
Я смотрел, как падают на пол крошки раствора.
– Хотелось бы.
– И мне. Я очень на это надеюсь. Хотя надежда слабая.
– Верь в нас, иначе мы пропали.
– Фитц, любовь моя, в этом-то и беда. Я всем сердцем верю снам Би.
Я открыл было рот, чтобы ответить ему, но передумал. А потом меня посетила жуткая мысль.
– Флакон Серебра, который ты украл из нашей каюты. Его забрали Слуги?
– Да, я украл его, – признал Шут. – Чтобы сдержать обещание. А ты что думал? Что я собираюсь употребить его сам?
– Я боялся этого.
– Нет. Я даже не взял его с собой. Сказал Эйсыну, чтобы…
Би рядом со мной зашевелилась. Она подняла голову и убрала свою руку, лежавшую в моей. Но нить Силы, связующая нас, не порвалась, только сделалась тоньше. Интересно, чувствует ли это Би? Она глубоко вздохнула, посмотрела на меня, потом на Шута. Он улыбнулся ей так, как на моей памяти не улыбался никому. Шрамы на лице от улыбки растянулись, но полуслепые глаза осветились нежностью. Би уставилась на него и крепче прижалась ко мне.
И, глядя на Шута, она тихонько сказала:
– Мне приснился сон.
Шут протянул руку в перчатке и погладил Би по голове:
– Хочешь рассказать его мне?
Она покосилась на меня, и я кивнул.
– Я сижу у костра с папой и волком. Он очень старый. Он рассказывает мне разные истории, а я записываю. Но мне почему-то очень грустно. Все горюют. – В конце она добавила, подводя черту: – Мне кажется, этот сон сбудется почти наверняка. – И с тревогой посмотрела на меня.
Я улыбнулся ей:
– По-моему, очень хороший сон. Я бы только убрал оттуда твою грусть.
Она нахмурилась, явно досадуя на мое невежество:
– Но, папа! Я не создаю сны. Я не могу их менять. Они просто снятся мне.
Я засмеялся:
– Я знаю. С Шутом вечно та же история. Иногда он бывает совершенно уверен, что его сон сбудется. – Я пожал одним плечом и усмехнулся, глядя на нее. – А потом я делаю так, чтобы он не сбылся.
Би изумленно вытаращила глаза:
– Ты так можешь?
– Он – мой Изменяющий. Он меняет будущее. Порой так, как мне и вообразить не дано, – с грустью признался Шут. – И очень часто я был ему благодарен за это. Би, я многому должен научить тебя. Про Изменяющих, про сны, про…
– Прилкоп сказал, что моей Изменяющей была Двалия. Она пришла и перевернула мою жизнь. Она изменила меня саму. Тем самым она сделала возможными перемены, которые создала я. А я убила ее. Я убила свою Изменяющую. – Би подняла глаза на меня. Они были голубые, как незабудки, волосы бледными локонами облепили голову. – Ты знаешь, что я убивала людей? И я сожгла все сны, чтобы Слуги больше не могли использовать их во зло. Папа, я Разрушитель.
Ее слова лишили меня дара речи. А она тихо-тихо спросила:
– Ты можешь изменить это ради меня?
– Ты – Би, ты моя малышка! – с яростью сказал я. – И это никогда не изменится!
Би вдруг резко повернула голову, и я проследил за ее взглядом. К нам медленно ковыляла еще одна узница; каждый раз, ступая на исполосованную ударами плети ногу, она морщилась от боли.
– Ты мне снилась, девочка, – сказала та и улыбнулась нам потрескавшимися губами. – В моем сне ты была соткана из пламени. Ты принесла войну туда, где войн никогда не было. Огненным мечом ты отсекла прошлое от настоящего, а настоящее – от будущего.
Прилкоп двинулся к нам, на лице его была тревога.
Белая подковыляла ближе:
– Я Кора, сопоставитель. Я работала в библиотеке со свитками. У меня был прелестный маленький домик. Но однажды я пролила чернила на старинный документ. Я знала, что мне за это положено наказание. Но я знала и то, что потом вернусь к своим перьям, чернилам и хорошему пергаменту. А вечерами снова буду отдыхать, пить вино и петь под луной. Но явилась ты. И разрушила все! – Последние слова она пронзительно выкрикнула, бросившись на Би.
Би закричала от ярости и испуга и вскочила ей навстречу. Мой нож столкнулся с ножом дочери, когда наши клинки одновременно вонзились в Белую. Женщина упала под нашим весом, и я рухнул на нее сверху. Что-то бессвязно кричал Шут, ревел от негодования Пер. Ярость застилала мне взор. Би оказалась очень проворной. Она вытащила свой нож и нанесла новый удар, прежде чем я успел прикончить Белую. Кора всхлипнула и затихла. Мы лежали на грязном полу, мои руки были в крови, в ноге отдавалась жгучая боль. Би скатилась с тела и встала на ноги. Я ужаснулся, увидев кровь на ее одежде, но благодаря нашей связи в Силе быстро убедился, что она не пострадала. Би вытащила свой нож и вытерла его о грязные штаны Коры.
К нам подбежал Прилкоп с криком:
– Кора! Кора, что ты наделала!
Он попытался стащить меня с ее тела, но я зарычал на него, и Прилкоп отшатнулся. Пер подскочил и оттащил Би.
А Прилкоп накинулся на нее:
– Тебе обязательно нужно было убивать ее? Правда обязательно?
– Да, – сказала Би, сердито сверкнув глазами. – Потому что я хочу жить.
Пер держал ее за плечо. При этих словах он уставился на Би со смесью ужаса и благоговения. Я скатился с тела Коры и попытался встать, но не смог. Раненая нога отказывалась сгибаться, а здоровая тряслась и не держала меня. Подошел Лант.
– Отойди, – жестко велел он Прилкопу и рывком поднял меня на ноги.
Я был благодарен ему за эту бесцеремонность. Не хватало еще, чтобы со мной возились, как с больным.
Крик Шута вспорол повисшее в воздухе напряжение:
– Почему?!
Прилкоп обрушился на него, прежде чем я успел хоть слово вставить:
– И правда, почему твой Изменяющий и его дочь убили Кору? Ты ведь помнишь Кору, да? Она передавала для нас записки.
– Кора… – упавшим голосом проговорил Шут и будто на глазах постарел. – Да, я помню ее.
– Она набросилась на Би! – напомнил я всем.
– У нее не было оружия! – возразил Прилкоп.
– Нет времени! – прокричал Лант. – Она мертва, и многие другие тоже. И мы все тоже погибнем, если не сможем вынуть камни. Все идите к стене и за работу! Живо!
Я посмотрел на распростертое тело Коры и не почувствовал никакого раскаяния. Она пыталась убить мою дочь. Потом я заметил рядом с ней жуткого вида черный нож – один из тех, которым их пытали.
– Там на стойке лежат инструменты, предназначенные резать людей. Выберите себе те, что подойдут выскребать раствор. А вот нож для тебя, Прилкоп.
Он посмотрел на меня с таким ужасом, что я едва не пожалел о своих словах. Но Би наклонилась, подобрала нож Коры, подошла к стене и стала ковырять раствор вокруг нижних камней. Шут встал, чтобы присоединиться к остальным.
– Шут… Поможешь мне?
– Как твоя нога?
– Не так уж и страшно. Хуже, что мое тело бросило все силы на то, чтобы исцелить ее.
– Так что, полуслепой поведет хромого?
– Вообще-то, я думал, будет наоборот. – Я обхватил его за плечи. – Смотри под ноги, – предупредил я и направил его так, чтобы он не споткнулся о вытянутую руку Коры.
– На самом деле она была не злая, – очень мягко произнес он. – Би разрушила ее жизнь. И все пропало – все, что Кора знала, и единственное ремесло, которым она владела.
– Я ни о чем не жалею. Би бросилась на нее, как кошка на добычу.
Как волк. 
– Думаю, скорее как волк, – сказал Шут, и от того, как его слова эхом повторили мысль Ночного Волка, у меня по спине пробежала дрожь. Дрожь, заставившая меня улыбнуться.
Лант, завидев нас, махнул рукой, не подпуская к стене, где все работали:
– Вас я не звал. Тут не хватит места.
Пока он говорил, Спарк и Пер стали ворочать большой, тяжелый камень. Он поддался было, но не выпал. Они снова принялись вычищать раствор. Чтобы просунуть лезвие в трещину и выковырять из нее раствор, требовалось время, и чтобы вытащить потом камень – тоже. Наверху что-то упало. Я взглянул на потолок.
– Как думаешь, они все мертвы? – спросил Шут.
Я понял, кого он имел в виду:
– Двалия и Виндлайер – да. Симфэ тоже, ее убила Би. Феллоуди, считай, труп: рано или поздно он наверняка прикоснется к чему-нибудь в своих покоях, и тогда с ним покончено. Кроме того, кажется, Би пырнула его ножом, один-то раз уж точно. Глотку Колтри перерезал Пер. А у Капры, когда мы ее в последний раз видели, все еще шла кровь из раны на животе, нанесенной тобой.
Я не стал упоминать всех безымянных жертв пожара.
Он помолчал немного и сказал:
– На счету Пера двое: Виндлайер и Колтри. На счету Би – тоже двое: Симфэ и Двалия. Возможно, даже трое, если не считать Феллоуди моей жертвой. Она только ударила его ножом, но, если его отведут в его покои, он точно умрет. – Шут нервно рассмеялся. – А ты, Фитц, мой чудесный убийца, никого и не убил.
– А Спарк подорвала горшочек и прикончила целый отряд стражи. Остальных отпугнула Би. – Я умолчал о стражниках, которых убил в бою. – Я теряю хватку, Шут. Как я и опасался. Возможно, пора уже это признать. Надо найти себе другое занятие.
– Тут нечего стыдиться, – сказал он, но мне от этого не полегчало. – Потом, – добавил Шут.
– Что «потом»?
– «Потом», когда Би будет в безопасности, мы можем вернуться и позаботиться, чтобы никого из них не осталось в живых.
– Если только драконица не позаботится о них первой.
Его лицо расцвело радостной улыбкой.
– Если мы выведем отсюда Би, пусть прилетают драконы и делают с ними что хотят.
Я кивнул. Меня страшно мучили усталость и опасение, что Шут так и не утолил свою жажду мести. Но он стоял и смотрел на то, как Би выскребает раствор, с выражением безмятежного счастья. Словно теперь, когда она с нами, все остальное стало для него не важно.
Никогда я еще не чувствовал себя такой обузой. Есть и пить хотелось все сильнее, но воды было немного, и я берег ее для тех, кто работает.
Когда Лант вытащил очередной камень, я окликнул его:
– Видишь что-нибудь по ту сторону стены?
– Только темноту, – сказал он и стал работать дальше.
Потом Шут помог мне дойти до скамеек возле пыточного стола. Оттуда было удобно наблюдать за тем, как продвигается дело. Как только мы отошли, трое оставшихся Белых подняли труп Коры, отнесли назад в камеру и уложили на тюфяк. Прилкоп присоединился к ним, и они вместе постояли немного в молчании над телом.
Когда я тихо описал эту сцену Шуту, он вздохнул:
– Наша Би для них – Разрушитель. Они оплакивают тех, кто умер – здесь и наверху, в огне. Но еще больше они оплакивают знания, накопленные многими поколениями. Столько всего уничтожено. Такая долгая история стерта.
Я оглядел его и подумал, как во многом он слеп.
– Столько орудий уничтожено, – тихо сказал я.
Он ничего не ответил. Мы сидели молча, слушая шорох ножей о камни и раствор, приглушенные разговоры работающих. Вот Лант подсунул кочергу под камень и налег на нее всем весом как на рычаг. Камень не шелохнулся.
– Придется еще поработать, – вздохнул он.
Но в следующий раз, когда Лант навалился на рычаг, камень подался. Шут помог мне подковылять ближе.
Лант запустил руки в отверстие и потянул камень на себя. Мышцы на его руках и груди вздулись. Камень сначала застрял, потом со скрежетом пополз на нас. Перед тем как он рухнул на пол, Лант успел отскочить. Опираясь на Шута, я прихромал к отверстию:
– Еще один камень – и Пер сможет пролезть на ту сторону, прихватив факел.
Пер с готовностью кивнул. Он бросился прочь и быстро вернулся с кочергой для пыток, на которую намотал мешковину от тюфяка, пропитав ее маслом. Лант отошел от отверстия, Пер зажег факел и просунул его в дыру.
– Мало что видно… – проговорил он. – Ой! – Пламя лизнуло ему руку, и Пер выронил факел.
Би наклонилась, чтобы заглянуть в темноту, потом засунулась в дыру по пояс.
– Что ты видишь?
– Ступени вниз. А больше почти ничего.
Она протиснулась дальше и вдруг повалилась вперед и исчезла по ту сторону.
– Би! – испуганно вскрикнул я.
Она встала с факелом в руке и сказала:
– Я цела.
Я наклонился и увидел сквозь пролом широкие ступени, ведущие вниз, в темноту. Оттуда пахло морем и мокрым камнем. Возможно, пол там, внизу, был залит стоячей водой. Я успел рассмотреть высеченные из камня стены и потолок. Нижняя часть стен была покрыта мелкими пятнами.
– Я пойду вниз и посмотрю, что там, – объявила Би.
– Нет! – отрезал я. И попытался схватить ее, но не дотянулся.
– Пап, – сказала она, и ее смех зловеще отразился от стен туннеля. В голосе Би звучало веселье. – Больше никто не может мне ничего запрещать. Даже ты. – И она начала спускаться, пообещав на прощание: – Я вернусь.
Я встретился глазами с Лантом и понял, что он потрясен не меньше меня.
– Я смогу пролезть в эту дыру, – сказал Пер. – Я уверен!
Протиснувшись между мной и Лантом, он сунул в пролом голову и плечи. Выбрался обратно и попробовал снова, на этот раз просунув сначала руки.
– Поднимите меня и толкайте! – глухо донесся до нас его приказ, и Лант повиновался.
Пер покряхтывал, его одежда терлась о камни. Я до дрожи боялся, что он застрянет, но, повозившись немного, Лант подхватил его брыкающиеся ноги и подтолкнул мальчишку вперед. Пер упал и, судя по звукам, скатился через пару ступенек.
– Би, подожди меня! Би! – закричал он.
– Возьми меч! – велел Лант и сунул клинок в пролом.
Пер схватил его и поспешил следом за Би, заслонив от нас свет ее факела.
– Не уходи далеко!
Он крикнул что-то в ответ и был таков.
– Храбрые они, – сказала Спарк и оглядела отверстие, явно прикидывая, пролезет ли она в него.
Лант схватил ее за плечо:
– Помоги нам убрать еще один камень, самое большее два. И тогда мы все сможем выбраться, если этот путь и правда ведет к свободе.
– Я бы никуда не пошла без тебя, – заверила его девушка и, не мешкая, принялась за работу.
Лант, помедлив мгновение, опустился на колени и начал выцарапывать раствор из соседнего шва. Силуэты Пера и Би удалялись, унося с собой свет все глубже вниз. Огонек делался все слабее и наконец пропал из виду. Я вглядывался до боли в глазах, но видел только тьму.
– У них факел погас. Надо послать Спарк следом. – Я надеялся, что мой голос не слишком сильно дрожал. В моем воображении сменялись сотни ужасов, которые могли произойти с Би.
– Еще один камень – и мы сможем это сделать, – обещал Лант.
Минуты тянулись мучительно. Никто не разговаривал. Только бесконечное царапанье железа по цементу нарушало тишину и отмечало течение времени. Мне хотелось нервно расхаживать туда-сюда. Но я не мог. Они работали по очереди: Лант и Спарк, потом двое узников, потом снова Лант и Спарк. Выкрошившийся раствор сыпался по стене. Над нами что-то бормотало пламя пожара.
– Стойте! – вдруг крикнул Лант и наклонился, чтобы между головами двух Белых заглянуть в отверстие. – Я вижу свет! Они возвращаются!
Я протолкался к нему. Огонь приближался медленно, издали он казался тлеющим угольком. Лант соорудил еще один факел и сунул в дыру. Так стало видно лучше, но все равно прошло какое-то время, прежде чем мы смогли разглядеть Би, поднимавшуюся по ступенькам.
– Где Пер? – спросил я, испугавшись, что с ним случилась беда.
– Он пытается сломать старую деревянную дверь, – ответила Би, тяжело дыша после подъема по лестнице. – Она подгнила, но мы не смогли ее одолеть. Тогда Пер просунул меч между досками, и снаружи просочился лучик света. Так что, наверное, она ведет на свободу! Сначала мы спускались по лестнице вниз, а дальше пол ровный, но идет все равно под уклон. Нам довольно долго пришлось брести в воде. Я порезала ноги о ракушки, но Пер дал мне рукав своей рубахи, чтобы их перевязать. А потом мы вышли к лестнице наверх. Она была длинная-предлинная, мы поднимались и поднимались и наконец уперлись в дверь. Пер думает, раньше там был пост стражи. Он сказал, что может работать и в темноте, а мне лучше взять факел в обратный путь. Нужна кочерга или две, чтобы использовать их как рычаги. Или топор. Мы будем ломать ту дверь, пока вы тут ломаете стену.
Разумный план. Но как же он мне не нравился!
Мы дали ей самую маленькую из масляных ламп, я вручил свой топорик. Би прижала лампу к груди, неловко придерживая кочергу и топорик локтем. Я смотрел ей вслед, словно она покидала мир навсегда.
– Потолок скоро прогорит, – тихо сказал Шут. – Я по запаху чувствую. И становится все теплее.
– Надо работать быстрее, – сказал Лант.
И они взялись за дело. Когда Лант рассудил, что уже можно попробовать расшатать камень, он подсунул под него кочергу.
– Погоди, – сказал Прилкоп и тоже вставил между камнями крепкий железный прут. – Взяли! – скомандовал он, и они дружно навалились на рычаги.
Камень не шелохнулся.
Позади нас обрушился небольшой участок потолка, прямо на пыточный стол и скамейку, на которой я отдыхал перед этим. Когда он падал, на нем плясали языки пламени. Перекрытия здесь каменные, и стены тоже, но это нам не поможет, когда сверху начнут сыпаться горящие обломки. Я уже успел понять, что жар и дым – серьезные противники. Мы испуганно переглянулись.
– Я помогу! – крикнула Спарк и уселась на кочергу на корточках, словно птица на ветке. – Теперь жми! – сказала она Ланту.
Они с Прилкопом налегли на прутья. С тихим шорохом камень чуть сдвинулся вверх. Прилкоп, застонав, просунул свой прут дальше и снова навалился на него. Камень зашевелился, опрокинулся на ребро – и упал обратно торчком, так что отверстие сделалось еще меньше. Один из узников, тот, что первым вызвался помочь, стал проталкивать камень внутрь, налегая всем своим ничтожным весом. Камень соскользнул в туннель, почти, но все же не до конца освободив проделанное отверстие.
Лант бросил кочергу и ужом скользнул по пояс в темноту. Один из узников протиснулся рядом с ним, чтобы помочь сдвинуть камень.
– Помоги мне, – охнул исхудавший до костей Белый, и второй просунулся рядом с ним.
Лант крякнул, застонал, раздался скрежет, и камень неохотно поддался. Мало-помалу им удалось оттолкнуть его и расчистить лаз. Двое узников быстро нырнули в него и скрылись из виду. Лант перебрался вслед за ними, но тут же вернулся обратно.
Его лицо показалось в отверстии.
– Быстро! – сказал он Спарк и отошел, уступая ей место. – Лезь сюда.
Но едва она шагнула вперед, последняя из освобожденных Белых вдруг рванулась к пролому и с быстротой испуганной крысы нырнула в него. Лант вскрикнул от удивления, потом выругался.
– Они побежали вперед, – мрачно сообщил он.
Это встревожило меня. Я не доверял никому из них.
– Лант! Беги за ними! – взмолился я.
– Меч, – потребовал он.
Спарк наклонилась, подобрала один и протянула ему.
– Я тоже пойду, – вызвалась она и проскользнула в отверстие с мечом в руке. – Не забудьте мой мешок! – крикнула Спарк через плечо и поспешила вниз.
Лант уже скрылся из виду.
Я попытался встать, но нога подломилась подо мной. Шут поймал меня за руку и помог не упасть. Нога попросту не держала меня. От бессильной ярости я на миг утратил дар речи. Взяв себя в руки, я поднял глаза на Прилкопа.
– Они хотят зла Би? Они попытаются причинить ей вред? – свирепо спросил я.
Прилкоп взял в руки последнюю из масляных ламп. Покусывая губу, он переводил взгляд с Шута на меня и обратно.
– Надеюсь, нет, – нерешительно сказал Прилкоп. – Но они очень напуганы. И злы. Трудно сказать, что могут натворить люди, когда они так напуганы.
– Ты можешь догнать и остановить их? – спросил Шут.
– Не знаю, послушают ли они…
– Попытайся! – крикнул Шут, и Прилкоп резко кивнул.
Отодвинув лампу в сторону, он неловко полез в отверстие. Очутившись на той стороне, осторожно взял лампу и стал спускаться, гораздо медленнее, чем мне бы хотелось.
– Теперь ты, – сказал я Шуту.
– Я ничего не вижу по ту сторону, кроме огонька лампы, – пожаловался он.
Ощупью отыскав пролом, он ловко перебрался через стену.
– Сейчас я передам тебе меч, – предупредил я.
Медленно наклонившись, подобрал оружие и протянул Шуту. Клинку не пошло на пользу то, как мы его использовали. Потолок за моей спиной застонал. Я оглянулся и увидел, что значительная часть просела.
– Не жди меня. Придерживайся рукой за стену и спускайся вниз. Я скоро догоню.
Шут мрачно кивнул, повернулся и побрел в темноту, которая была для него непроглядной.
Нам понадобится факел. Я похромал вдоль стены, миновав по пути мешок Спарк и свой пояс с последним горшочком. Подберу на обратном пути. Прыгая на одной ноге, добрался до стола, взял стул и пошел дальше, используя его как опору. Чем дальше я отходил от пролома, тем больше жгло глаза. Доковыляв до камер, где лежал тюфяк, уже понял, что принял неправильное решение. С потолка сыпалась крошка и повисала в воздухе.
Я затащил тюфяк на стул и, волоча стул по полу и опираясь на него как на костыль, отправился в долгий обратный путь. Идти приходилось, прищурившись и почти не дыша, чтобы не закашляться от дыма. Кусок потолка размером с пони обрушился на верхние ступени. Я поднял взгляд и как раз успел увидеть, как падает еще один. Вскинул руку, чтобы защитить лицо от волны жара. Мне навстречу заклубился дым. Отбросив все мысли о факеле, я лихорадочно толкал стул к пролому в стене. С громким скрипом в двух шагах от меня упала балка, дымящаяся и тлеющая по всей длине. Пламя вспыхнуло, словно вырвавшись на свободу, и радостно заплясало по ней. Еще одна балка упала. Мне вспомнились слова Совершенного: «В огне и воде, на ветру и во тьме. Не быстро». Может, пробил мой час? Словно в подтверждение тому, еще кусок потолка обвалился. Порыв воздуха сбил меня с ног вместе со стулом. Я распластался на полу, временно ослепнув и перестав понимать, где что находится. Протерев рукавом глаза, попытался сообразить, в какой стороне лаз в туннель.
– Фитц! Где ты? Фитц!
Шут? Глаза невыносимо щипало, я закрыл их и пополз на голос по заваленному дымящимися обломками полу.
Наткнувшись на стол, я позвал:
– Шут!
– Я здесь! Сюда!
Добрался до стены. Его руки схватили меня за рубашку на спине и потащили в пролом. Шут тянул, я извивался и наконец рухнул туда, где воздух был холоднее. Он последовал за мной куда более проворно.
– Что ты творишь? – возмущенно спросил Шут.
– Хотел сделать нам факел.
– Ты сам чуть в факел не превратился.
Я открыл глаза, промокнул их рукавом, потер и открыл снова. Пожар в подземелье бросал зловещий багровый отсвет на каменные стены и сводчатый потолок над нами.
– Вставай, – сказал Шут.
Он закинул мою руку себе на плечо и встал вместе со мной. Так мы доковыляли туда, где я мог придерживаться за стену. Я рывком спустился на ступеньку, потом еще на одну…
– У тебя ноги мокрые.
– Там, внизу, стоит вода. А на стенах ракушки. И прилив продолжается, Фитц.
Мы оба понимали, что это значит. Я позволил ледяному ужасу просочиться в мое сердце и спросил:
– Как думаешь, они не причинят Би вреда? Те Белые, что побежали вперед?
Он тяжело дышал от напряжения, помогая мне спускаться.
– Не думаю, что они сумеют. Куда им тягаться с Лантом и Спарк. И если уж на то пошло, вряд ли Пер допустит, чтобы кто-то обидел Би.
– Погоди, – сказал я и прислонился к стене, чтобы выкашлять дым из легких. – Идем, – добавил я, когда снова смог нормально вздохнуть, и выпрямился.
С каждым шагом вниз багровый свет пожара делался все тусклее.
– Папа? – донесся тоненький голосок Би из темноты.
Мы с Шутом вздрогнули и уставились вниз, в колодец, полный темноты. Там мерцал крохотный огонек.
– Би! Я здесь, с Шутом! – А ему сказал: – Оставь меня. Иди с ней.
И он стал спускаться дальше.
Огонек приблизился, и оказалось, что это догорающий факел. Он подпрыгнул, когда Би оказалась у подножия лестницы. Свет отражался в воде, доходившей ей до лодыжек.
Би взволнованно крикнула:
– Пап, Пер взломал ту дверь! Он сказал, надо подождать остальных. Но тут набежали узники, все мокрые после туннеля. И злые. Если бы не Пер с мечом… Я пыталась направить их мысли на другой путь, но не смогла. – Она помолчала, чтобы перевести дыхание. – Пер пригрозил им мечом, и они убежали. Потом пришла Спарк, и с ней Лант. Пер рассказал им, что случилось, и Спарк побежала за Белыми, чтобы их убить. Лант велел нам оставаться на месте и побежал за ней. Пап, они побегут прямо в Клеррес и расскажут им, где мы. Я пришла предупредить тебя: они приведут стражу и убьют нас всех! Пер остался сторожить выход. Он задержит их, если сможет.
Ее голос дрогнул только в самом конце рассказа. Би стала карабкаться по ступенькам нам навстречу, и я увидел, что она промокла почти по пояс. Там, откуда она пришла, вода стоит выше? Насколько высоко стихия может подняться? Рискнем ли мы выбираться этим путем? Пока Би лезла, свет ее факела выхватил темный от воды камень и ракушки на стенах. Я нашел ответ на свой вопрос, и он мне не понравился. Выходит, в прилив вода может подняться до середины лестницы, полностью затопив туннель.
Позади огонь, впереди вода. Верного пути нет.
А потом подземелье надо мной взорвалось, и я полетел во мрак.

Глава 37
Прикосновение

Появление Рябого всегда предвещает беды и несчастья. Его видели не только в Баккипе, но и в Мрачном Броде, и Песчаном крае за несколько недель перед тем, как на земли Шести Герцогств пришел кровавый мор, сгубивший множество людей. Его видели на балконе Акульей башни за два дня до землетрясения, обрушившего ее. Некоторые уверяют, что видели его прямо перед тем, как в Кузнице появились первые «перекованные». В ту ночь, когда был убит король Шрюд, Рябого видели на прачечном дворе и возле колодца Оленьего замка. Он всегда является в обличье бледного как смерть человека, с лицом, покрытым красными язвами. 
Предание Шести Герцогств

– Фитц! Фитц! Би! БИ!!! – Молчание. Потом: – ФИТЦ!!! Она ранена! Фитц! Проклятье, да где же ты?
Не помню, чтобы ложился. Это что, мое имя он выкрикивает снова и снова? Кружилась голова, и я так устал. Голос Шута доносился издалека.
– Я здесь.
Звенящая тишина была мне ответом. Темно, хоть глаз выколи.
– Шут? Это ты?
– Не двигайся. Я иду к тебе. Продолжай говорить.
– Я здесь. Я… не могу встать. Меня чем-то придавило. – Я наконец вытащил из памяти последнее, что там сохранилось. Клеррес… Подземный ход… Би! – Что случилось? Где Би и остальные?
– Би со мной! – Голос Шута звучал протяжно, как стон. – Она жива, но без чувств.
– Осторожно! Не поднимайся…
Слишком поздно. Я услышал, как он перебирается через груду обломков, и вскоре ощутил его прикосновение. Зашипев от боли, Шут тяжело сел рядом со мной. Я потянулся к нему и нащупал у него на руках маленькое, обмякшее тельце Би.
– Эда и Эль, нет! Только не так, не сейчас, когда мы почти спасли ее! Шут, она дышит?
– Думаю, да. Я чувствую свежую кровь, но не могу понять, откуда она идет. Фитц, Фитц, что нам делать?
– Для начала успокойся.
Я попытался придвинуться к нему и не смог. Что-то полностью обездвижило мои ноги. Я лежал на спине. Постепенно, несмотря на охвативший меня ужас, я начал понимать, что произошло. Моя голова оказалась ниже, чем ноги. Лестница! Я упал с лестницы. И что-то свалилось мне на ноги, прижав их до колена. Я потянулся вниз, чтобы ощупать этот груз, но едва смог коснуться его кончиками пальцев. Напрягая мышцы живота, попробовал сесть, но резкая боль в спине заставила передумать.
– Шут, я не могу встать, что-то упало мне на ноги и придавило. Осторожно положи Би рядом со мной. Так, чтобы я мог к ней прикоснуться.
Тяжело и неровно дыша, он опустил тело моей дочери на засыпанную каменным крошевом ступень рядом со мной.
– Ты ранен? – спохватился я.
– Не так сильно, как я того заслуживаю. Досталось той же ступне, что размозжили Слуги. Теперь она еще слушается. Ох, Фитц, Би такая маленькая! Как мы можем потерять ее после всего, через что она прошла!
– Возьми себя в руки, Шут. – Я не видел, чтобы он так сильно переживал с той самой ночи, когда умер Шрюд. Я заставил себя говорить с уверенностью, которой не ощущал. Нельзя, чтобы Шут заметил, как мне страшно. – Тебе придется быть сильным за двоих: за себя и за нее. Вот моя рука. Положи ее Би на голову.
Тьма была непроглядной. Я ощупал волосы, уши, нос и рот Би. Да, они были покрыты старыми шрамами, но ни из носа, ни из ушей не текла кровь. Тогда я осторожно похлопал по ее рукам и ногам. Пройдя вдоль ниточки Силы, что по-прежнему нас связывала, я нашел ее саму: она сжалась в комочек, но разум ее не пострадал.
– Шут, ее просто оглушило. Плечо мокрое, но влага не горячая. Возможно, это просто вода. Или… может, твоя кровь?
– О… возможно. У меня кровоточит рана на голове. И кажется, плечо.
Чем дальше, тем хуже. Надо сосредоточиться. Привести мысли в порядок.
– Шут, я знаю, что произошло. Сумка Спарк осталась в подземелье. А там лежало несколько Чейдовых горшков. И когда на них рухнул потолок, один или больше горшков взорвались. И возможно, некоторые уцелели и взорвутся позже. Надо унести Би отсюда. Быстро. Помоги мне выбраться.
– А Би? Ты можешь привести ее в чувство?
– Зачем? Чтобы она боялась вместе с нами? Шут, она и сама очнется довольно скоро. Давай пока подготовимся в путь. Помоги мне выбраться.
Его руки нащупали мой живот и двинулись вниз, к ногам.
– Балка обрушилась, – тихо сказал он. – И упала поперек твоих ног. А сверху еще обломки камней.
Он нашарил мою ногу и попытался просунуть руку под нее. Это пробудило боль, и я стиснул зубы, чтобы не застонать.
– Тебя придавило к каменным ступеням. Я не могу подкопаться снизу, чтобы освободить тебя.
Наше молчание сгустилось, как темнота вокруг. Моя рука лежала на груди Би. Я чувствовал, как она поднимается и опускается. Би жива. Шут гулко сглотнул. Я заговорил, несмотря на звон в ушах:
– Сейчас главное – Би, Шут. Помнишь? У нас уговор. Если придется выбирать, решать будешь ты. Вот мы и очутились на развилке, и выбора на самом деле нет. Ты не можешь спасти меня. Возьми Би и неси ее прочь отсюда, пока еще можешь. Потому что если пламя доберется еще до одного горшка, то рухнут и остатки потолка. И вода в туннеле поднимается. Времени нет. Иди.
Я услышал, как у него перехватило дыхание в темноте.
– Фитц… Я не могу.
– Ты должен. Нет времени спорить. Давай я сам за тебя все скажу. Ты не хочешь бросать меня здесь. Я тоже не хочу, чтобы ты бросал меня здесь. Но ты должен это сделать, и ты сделаешь. Со мной все кончено. Спаси моего ребенка. Нашего ребенка.
– Но… я не могу… – всхлипнул он. – Моя ступня опять треснула. И из плеча сильно идет кровь, Фитц. Сильно.
– Иди сюда. Дай мне ощупать твои раны. – Я старался говорить спокойно. Но никакого спокойствия не ощущал.
– Я здесь, – отозвался он.
Мне вдруг стало совершенно ясно, что нужно делать. Его руки коснулись моего лица, одна в перчатке, другая обнаженная. Отлично. Я крепко схватил Шута за запястье руки в перчатке.
– Ты сможешь, – сказал я, стаскивая перчатку. – И ты сделаешь это. Возьми то, что от меня осталось, Шут, и спаси Би.
– Что? – вскинулся он и тут же понял, что я задумал.
Он попытался отдернуть руку, но из-за раны в плече она его едва слушалась. Я прижал серебряные кончики его пальцев к своему горлу. Сначала ощутил жгучее, мучительное наслаждение. Потом между нами установилась связь, совсем как тогда в комнате Верити на башне. Тогда я испугался и сбежал. Теперь же окутал эту связь собой. Я чувствовал Шута, видел сверкающий кульбит его жизни, видел его тайны, мерцающие, как звезды в небе. Нет, я не собирался посягать на них. Тайны Шута всегда принадлежали только ему одному. Как же мне осуществить задуманное? Шут все пытался отдернуть руку, но я делал со своей жизнью то, что меньше всего на свете думал сделать, так что надо было сделать все как следует. Не время жалеть его или себя. Я обхватил Шута второй рукой, прижал к груди и стал удерживать, невзирая на его трепыхания. Границы между нами стерлись. Мы растворялись, и по ощущениям это было как исцеление. Я чувствовал рваную рану на плече Шута, где чуть не вырвало кусок мяса, трещину в кости там же и колющую боль от переломов костей в ступне.
Я сказал, вдыхая слова в его рот:
– Замри. Не сопротивляйся. Так надо.
Вдохнул поглубже и затаил дыхание. Крепко держа Шута за запястье, я обнял его не только руками, но и всем своим телом. И когда я с силой выдохнул, то через связь, которую выстроил между нами, передал ему свои силы, свою исцеляющую магию, всего себя. Я вспомнил, как черпал силу у Риддла. «Надо просто направить этот поток в другую сторону», – подумал я и перелил в него всю свою жизненную силу, что еще оставалась. Мне она уже не пригодится. Коснулся изнутри повреждений в его теле. Шут содрогнулся от боли и затих.
Ты мало что оставил нам, брат мой. 
Все, что угодно, лишь бы спасти Би. 
Шут лежал без чувств у меня в объятиях, распластавшись на груди. Я ощупал его плечо. Рубашка и кожа порваны. От прикосновения к болтающемуся куску мяса у меня голова пошла кругом. Я приложил его на место, прижал и запечатал. Пусть кость срастется, а рана затянется. Я исцелял его отчаянно, торопясь, как только мог, не жалея ни его, ни своих сил.
Ты должен пойти с ним, Ночной Волк. Чтобы быть с Би. 
Если нам конец, тогда я встречу его вместе с тобой. Как ты был со мной, когда я умирал. 
Как охота там, где ты был? 
С тобой была бы лучше. 
Я иду с тобой, брат. 
Я направил свою Силу в тело Шута. Всю, сколько ее было. Выпрямил его лодыжку, переместил сухожилие туда, где ему положено быть, если верить старым книгам Чейда.
Выправись,  велел я сухожилию.
И чем больше Силы покидало меня, тем меньше оставалось от меня самого. Шут зашевелился, передернулся от боли и снова потерял сознание. Хорошо. Так он не сможет сопротивляться.
Но мне оставалось одолеть еще одного противника – себя самого. Я чувствовал, как просачиваюсь в него. Если дать себе волю, мы станем тем, чем на миг сделались, когда я возвращал его с того света. Я вернусь домой, к нему. Мы будем единым целым. Но нет.
Не тебе это решать. Я бы не пошел с тобой. 
Я знаю. Знаю. 
Пусть Шут живет, оставаясь собой. Он должен спасти Би, а не меня. Так мы пообещали друг другу.
Моя рука соскользнула с его тела. Я вернулся в себя. Из последних сил, что еще оставались, нащупал кудрявую головку Би и положил руку ей на макушку. «Да хранит тебя Эда», – взмолился я, хотя никогда не верил в эту богиню. Нашел связующую нас нить Силы и оборвал ее.
И прошептал то, в чем был теперь уверен:
– Шут спасет тебя.
Он уже зашевелился. Пора уходить. Пока я могу сделать этот выбор сам, без него. Я выдохнул в последний раз. Ночной Волк уже ждал меня.
Ты готов, брат мой? 
Да. 
И я соскользнул в ничто.

Глава 38
Корабль драконов

Белой Пророчице Герде едва исполнилось двадцать лет, когда она отправилась в мир искать свою Изменяющую. Изменяющая часто являлась ей во сне еще с младенчества. Путешествуя по суше и по морю, Герда забралась очень далеко от мирного плодородного края, где родилась, и пришла в глухую горную деревушку. Из этой деревни была видна далекая гора, которая дымилась, а по ночам светилась, как уголь. 
Герда пришла к дому Куллены. Это была старая женщина, живущая в доме своего сына и его жены. Днем, пока они были на охоте и на рыбалке, Куллена оставалась с их семью детьми и заботилась о них. Она не жаловалась, хотя ее старые кости ныли и глаза были уже не те. Герда пришла к ее дому, села у порога и ни с места. Куллена не понимала, зачем пришла эта девушка и почему отказывается уходить. «Вот тебе еда, а теперь ты должна уйти», – сказала Куллена Герде. 
Но наступила ночь, а Белая Пророчица так и сидела у порога. «Можешь поспать у очага, но утром ты должна уйти», – сказала Куллена Герде. 
Но утром Белая Пророчица снова села у порога. И тогда Куллена не выдержала и сказала ей: «Раз уж тебе зачем-то нужно быть тут, займись чем-нибудь полезным. Сбивай сливки в масло, качай колыбель, если малыш раскричится, или шей из шкур нам теплые плащи, зима-то ведь не за горами». 
И Герда стала делать все это, не требуя взамен ничего, кроме еды и позволения спать у очага. Она работала на чужих людей не меньше самой Куллены. И семья Куллены со временем полюбила ее. Герда еще и учила детей читать и писать, понимать числа, считать и измерять расстояния. Она поддерживала жизнь Куллены долгие годы, и в благодарность Куллена позволила ей остаться. Шли годы, и Герда научила грамоте и счету ее правнуков, которых было сорок человек. 
А потом и их детей. 
Так она изменила мир, ибо одна девочка из тех, кого она учила, выросла и сумела объединить свой народ. Они стали возводить прочные дома, и дети их росли умными. Этот народ жил в единении с лесом, а не в противостоянии ему; люди заботились о своей земле и друг о друге. Потомок той женщины объявил себя слугой всего горного народа и так, в служении, вел людей за собой. 
Так же поступали и все, кто пришел за ним: всякий, кто становился правителем, правил через служение. 
Вот так Белая Пророчица Герда изменила мир. 
Писания о Пророках былых времен

Я помнила, как замерзла и Ревел нес меня в дом. Мы шли вниз по лестнице. Но я мерзла оттого, что промокла, а не от снега. Мои ноги волочились по воде. Или это снег? Моя голова лежала у него на плече. Я приподняла ее.
– Ревел? – прошептала я в сверкающий свет.
– Би? Ты очнулась?
Свет заговорил со мной. Это было перепутье, искрящееся множеством возможных будущих. Меня нес не Ревел. Свет сверкал, бил насквозь, пронзал меня, слепил. Я напряглась, силясь отстраниться, но он заговорил снова:
– Не надо. Тут темно, и вода прибывает. Ты сильно ударилась, когда упала. Только теперь очнулась.
– Поставь меня! Их слишком много!
– Слишком много? – прошептал он. Похоже, он ничего не понимал.
Я подняла стены, но лучше не стало. Слишком много путей расходились из настоящего мгновения, словно трещины.
– Отпусти меня! – взмолилась я.
Он все еще колебался:
– Ты уверена? Тут глубоко для тебя. Возможно, по грудь. И вода холодная.
– Слишком много путей! – закричала я. – Отпусти меня, поставь, отпусти меня!
– О Би! – охнул он, и я узнала его.
Это был тот нищий с ярмарки. Тот, кого отец звал Шутом. Любимый, пришедший спасти меня. Мне не понравилось, как медленно он опускал меня в воду, но он был прав. Вода оказалась мне до ребер и такая холодная, что у меня перехватило дыхание.
Я шагнула в сторону от него и чуть не упала. Он поймал меня за потрепанную рубашку на плече. Я не стала возражать, пусть держит так. Благословенная тьма окутала меня.
– Где Пер? – спросила я. При мысли о том, кто может меня спасти, он первым пришел мне на ум. И только после… – И где мой отец?
– Ты оставила Пера у выхода из туннеля. Мы скоро доберемся туда. Надеюсь. Мы продвигаемся медленно. Приходится преодолевать напор прибывающей воды. – Он осторожно спросил: – Ты помнишь, где мы и что случилось?
– Немного.
Лучше бы он говорил погромче. В ушах у меня звенело. Отец, наверное, ушел вперед с остальными. Чтобы догнать сбежавших Белых. Плохо, что он бросил меня. Я сделала шаг, споткнулась, забултыхалась и выпрямилась.
– Если хочешь, я все равно готов нести тебя.
– Нет уж, я лучше сама. Разве ты не понимаешь? Когда ты прикасаешься ко мне, я начинаю видеть все пути. Все, сколько их есть, сразу!
Он ничего не ответил. Или ответил?
– Говори громче!
– Я не видел ничего, когда нес тебя. Никаких путей. Только мрак, сквозь который мы идем, Би. Возьми меня за руку. Я поведу тебя.
Его пальцы вскользь коснулись моей руки. Я отшатнулась.
– Я могу идти на твой голос.
– Сюда, Би! – сказал он со вздохом и пошел прочь от меня.
Пол под ногами был ровный, но шершавый. Я шла сквозь воду, держа руки над ней. В таком положении невозможно было глубоко дышать. Сделала несколько шагов следом за ним, потом снова спросила:
– Где мой отец?
– Он остался там, позади, Би. Ты помнишь, что был пожар, а у нас были гремучие горшочки. Случился взрыв, и потолок подземелья рухнул. Твой отец… его завалило обломками.
Я остановилась. И хотя вокруг меня была тьма и ледяная вода доходила до пояса, другая чернота, куда холоднее этой, начала вздыматься во мне. Я обнаружила, что есть нечто более ужасное, чем боль и страх. И это нечто заполняло меня.
– Я понимаю, – хрипло сказал он.
Да как он мог понимать, что я чувствую? Он продолжал:
– Надо спешить. Я успел преодолеть ту часть пути, где туннель идет вниз. Теперь мы на ровном отрезке, но прилив продолжается. Туннель может затопить целиком. Мешкать нельзя.
– Мой отец мертв? Как это случилось? Как могло случиться, что он мертв, а ты жив?
– Шагай, – велел он. И снова побрел вперед, раздвигая воду, а я двинулась за ним. Я услышала, как он набрал побольше воздуха, потом, кажется, всхлипнул и глухо проговорил: – Фитц умер. – Шут хотел добавить что-то еще, но не смог произнести ни слова. После долгого молчания он сказал: – Мы с ним знали, что можем оказаться перед выбором. Ты сама слышала, как он это говорил. Я обещал, что выберу тебя. Таково было его желание. – У него перехватило горло, и он с трудом проговорил: – Помнишь свой сон про оленя и пчелу?
– Я должна вернуться к нему!
Шут оказался проворен. Невзирая на темноту, он схватил меня за запястье и крепко сжал. Я содрогнулась от света, и тогда он перехватил меня за шиворот рубашки.
– Я не могу тебе позволить. Нет времени, и смысла нет. Он был мертв, когда я уходил, Би. Я прислушивался, но не услышал его дыхания. Не почувствовал биения сердца. Неужели ты думаешь, что я бы ушел, оставив его умирать? – Шут начинал говорить еле слышно, сдавленно, но потом голос его окреп и зазвенел под сводами: – Последнее, что я могу для него сделать, – это вывести тебя отсюда. Идем.
И он пошел дальше, волоча меня за собой. Я брыкалась, но не могла тягаться с ним. Попыталась вывернуться из его хватки.
– Не надо, – попросил он, и это прозвучало как мольба. – Би, не вынуждай меня тащить тебя силой. Я этого не хочу. – Голос его надломился при этих словах. – Я и так из последних сил заставляю себя идти вперед. Если бы я только мог вернуться и умереть рядом с ним! Но я должен вывести тебя! Как мог Лант позволить тебе вернуться одной! – В последних словах прозвучало сожаление. Как будто я беспомощная маленькая девочка. И как будто кто-то еще мог быть виноват.
– Он не позволял, – возразила я. – Я велела Перу сторожить выход и вернулась предупредить вас.
– А где был Прилкоп?
– Он все еще шел к выходу, когда я возвращалась.
– Далеко еще до выхода?
– Мы сейчас идем там, где пол ровный. Потом он пойдет наверх. Потом длинная лестница. Потом маленький ровный кусочек и снова лестница, а за ней дверь. Его что… раздавило?
– Би!
– Он сказал, что больше не бросит меня!
Шут ничего не ответил.
– Не может быть, чтобы он умер! – расплакалась я.
– Би… Ты же сама знаешь, что он мертв.
Правда? Я поискала его у себя в голове. Опустила стены и стала шарить ощупью там, где он был. Волк-Отец исчез. И связь, которая образовалась между нами, когда папа прикоснулся ко мне… пропала.
– Он умер.
– Да.
Слова страшнее в жизни не слышала. Я протянула руку, нашарила рукав своего спутника и схватилась за него. И мы пошли быстрее, словно пытались убежать от того, что отец мертв.
Этот кусок туннеля был еще ровным, но вода поднималась. Мы шли сквозь черноту. Вода плескалась у меня на уровне груди. Потом пол пошел вверх, но идти по-прежнему становилось все труднее.
– Быстрее, – сказал он, и я попыталась ускорить шаги.
– Что теперь со мной будет? – вдруг вырвалось у меня. Отвратительный, себялюбивый вопрос. Отец умер, а меня волнует, что будет со мной.
– Я позабочусь о тебе. И для начала я вытащу тебя отсюда и отведу на корабль, а он доставит нас в какое-нибудь безопасное место. И уж оттуда мы отправимся домой.
– Домой… – повторила я, но это слово оказалось лишено смысла. Что такое «дом»? – Я хочу к Перу!
– Мы идем к Перу. Быстрее.
Шут приостановился, потянул свой рукав вниз, обернул им ладонь и взял меня за руку. Он тащил меня против течения так быстро, что мои ноги едва касались пола. На первой невысокой ступени лестницы он споткнулся, и мы оба упали в воду. Но он тут же снова вскочил, и мы стали подниматься вверх, а вода как будто преследовала нас. Ступени были разной ширины и высоты. Я спотыкалась, ударялась о них лодыжками. Не выпуская моей руки, Шут неуклонно тащил меня за собой. Долго, очень долго мы карабкались по лестнице, но никак не могли выбраться из воды, которая прибывала почти так же быстро, как мы шли.
– Это там не свет? – вдруг спросил он.
Я прищурилась:
– Да, но не солнечный. Это кто-то с фонарем.
– Я вижу его. – Голос Шута дрожал так, будто его самого трясли за плечи. – Пер? Лант?
Это оказался Лант. Он шел нам навстречу с маленькой лампой в одной руке и обнаженным мечом в другой. Лицо его казалось маской, составленной из света и тени.
– Би? Фитц? Шут? Что вы так долго? Мы уже стали опасаться самого страшного! – Лант спускался к нам, с плеском раздвигая воду, и говорил на ходу: – Я испугался, что вас затопило в туннеле. Еще несколько ступеней, и вы выберетесь из воды. Спарк не вернулась. Она убежала вперед меня. Я возвратился и успел увидеть, как удирает Прилкоп. Мне пришлось бы убить его, чтобы остановить. Пер остался на страже у двери. – Слова так и сыпались из него. Но вот он подошел достаточно близко, чтобы свет его лампы упал на нас. – А где Фитц?
Шут набрал побольше воздуха и произнес:
– Не с нами.
– Но… – начал было Лант, а потом опустил глаза на меня. Было невыносимо смотреть, какое у него сделалось лицо. Я уткнулась в рукав Любимого, чтобы не видеть этого. – Нет! – хрипло выдохнул Лант. – Как?..
– Был взрыв. Балки, поддерживавшие потолок туннеля, обвалились. Фитца больше нет, Лант.
Они говорили на ходу, поднимаясь по ступеням так медленно, словно несли вдвоем что-то тяжелое. Лант вдруг остановился, лампа в его руке задрожала. Из груди вырвалось сдавленное рыдание.
– Нет! – яростно крикнул Любимый. Он схватил его за плечо и тряхнул так, что свет лампы заплясал на стенах. – Нет. Не здесь. Не сейчас. Ни один из нас не вправе переживать. Вот когда она окажется в безопасности, тогда будем горевать. А пока думаем, как быть, и спасаем наши жизни. Проглоти слезы, расправь плечи и шагай вперед!
Лант послушался. Громко втянув воздух носом, он пошел дальше. Я шла между ними, потом чуть приотстала, пытаясь осознать, что отец покинул меня. Опять. Но на этот раз он не вернется. Я вспомнила сон о весах. Где-то в глубине души я всегда знала, что он может спасти мою жизнь ценой собственной. Но с каждым вздохом внутри меня росла какая-то тяжесть. Вина, горе или ужасная смесь того и другого. Я не плакала. Слезы казались чем-то оскорбительно ничтожным по сравнению с моей утратой. Мне хотелось выпустить наружу горе с кровью, чтобы вместе с ним жизнь покинула меня.
Лант вдруг обернулся ко мне:
– Би, мне так жаль…
– Ты не убивал его. Он променял свою жизнь на мою.
Он слегка споткнулся, помолчал и сказал:
– Давай я возьму тебя на закорки, Би. Так будет быстрее.
Я хотела отказаться, но слишком устала. Лант присел, и я забралась ему на спину. Обхватила руками за шею, стараясь не придушить. И задумалась: как высоко уже поднялась вода в туннеле? Наверное, она уже плещется возле тела моего отца, заливает его. И маленькие слепые рыбки, возможно, приплывут, чтобы обглодать его кости.
Как только Лант взял меня на закорки, мы и правда стали подниматься быстрее. Ступени становились все круче, вода отступала. И вдруг вдалеке показался крошечный огонек. Он приближался к нам, подпрыгивая.
– Слезай, Би, – тихо сказал Лант.
Я сползла с него, и он встал с мечом наготове, заслоняя меня и Любимого собой.
Но это оказалась Спарк с факелом, сделанным из какой-то ветки.
– Я гналась за ними по кустам до самого города. Дальше я не могла преследовать их с мечом. Им удалось удрать. Где Прилкоп?
– Пер сказал, что он появился после меня и убежал в город. Пер остался караулить дверь.
– Я Прилкопа нигде не видела! – Она подошла ближе и увидела, что за нами никто не идет. – А где Фитц?
– Погиб, – без обиняков сказал Лант.
Я признала свою вину:
– Он променял свою жизнь на мою.
Спарк тихо всхлипнула, подавившись слезами. Лант обнял ее за плечи. Лучшего утешения у нас не было. Надо было идти, и мы поспешили наверх.
Когда ветка в руке Спарк прогорела и погасла, она хлестнула ею стену туннеля. Я понимала, почему она так сделала.
– Что мы будем делать? – спросила я шепотом.
Мне ответил Любимый:
– Оттуда, куда нас выведет подземный ход, надо только немного спуститься по холму, чтобы попасть в город. Останется только пройти к причалам, там нас ждет лодка. Надеюсь. Она отвезет нас на живой корабль по имени Совершенный. Потом нам предстоит долгое плавание. И мы вернемся домой. – Судя по голосу, он совершенно пал духом. – Домой, Би. Мы отправляемся домой.
– В Ивовый Лес? – осторожно спросила я.
Он замялся:
– Если ты так хочешь.
– А куда мне еще идти?
– В Олений замок.
– Может быть. Не хочу возвращаться в Ивовый Лес. Слишком много тех, кого я там знала, умерли.
– Понимаю.
Взрослые поднимались быстро. Я схватилась за его манжету, чтобы не отстать.
– В Оленьем замке живет моя сестра, – сказала я Любимому. – Неттл. И Риддл.
– Да. И у них родился ребенок! Мне твой отец рассказал. Он сказал: «Я стал дедушкой…» – Он осекся и умолк.
– Ребенок? – в смятении воскликнула я.
Почему-то новость расстроила меня. Я попыталась разобраться, что тут такого. Теперь Неттл будет не до меня, вот что. Она была моя сестра, только моя, всего мгновение назад. А теперь она чья-то мама. А у Риддла появилась собственная малышка.
– Ее зовут Хоуп.
– Что?
– Твою племянницу. Ее имя – Хоуп, что означает «надежда».
Я не знала, что сказать на это.
Он проговорил с тоской:
– Хорошо, что у тебя есть кто-то, с кем можно жить. Твоя сестра. И Риддл. Мне очень нравится Риддл.
– Мне тоже, – призналась я.
Спарк обернулась к нам через плечо:
– Мы почти дошли. Теперь тихо. Мы с Лантом пойдем вперед и посмотрим, что там происходит. Шут будет защищать тебя, Би. Побудьте здесь.
Я кивнула, но все равно достала нож Симфэ и взяла его так, как учил отец. Улыбка тронула губы девушки при виде этого.
– Умница, – шепнула она.
Любимый поставил лампу на ступеньку. Спарк и Лант крадучись двинулись к пятну света впереди, в котором колебались тени кустов.
Но никакие враги нас там не поджидали. Только Пер с топориком в руке стоял внутри, сразу за взломанной дверью.
– Би! – воскликнул он, едва завидев меня. И бросился ко мне, и крепко обнял, не выпуская оружия из рук.
Я обняла его в ответ и прижалась к нему. Сказала в самое ухо:
– Пер, папа умер. На него обрушился потолок. Придется оставить его здесь.
– Нет! – закричал он низким голосом, обняв меня еще крепче. Он тяжело дышал, я чувствовала, как вздымается и опускается его грудь. Когда Пер заговорил снова, голос его был полон ярости: – Не бойся, Би. Я с тобой. Я буду защищать тебя.
– На корабль! – приказал Лант. – Не задерживаемся. Ни на что.
Дверь снаружи завалило землей и листвой, она вся заросла. Никто не охранял ее с этой стороны и даже не поддерживал в порядке уже очень давно.
– Как самонадеянно, – прошептал Лант, осторожно пробираясь среди чертополоха и плюща. – Наверное, на них никогда раньше не нападали.
– Они всегда верили, что смогут предвидеть беду и избежать ее, – объяснил Любимый. – Изменить будущее, чтобы спастись. Они знали о Разрушителе, но, наверное, не ожидали, что им окажется маленькая девочка. Вряд ли они поняли, что сами навлекли это на себя. – Он помолчал и добавил: – И действия Нежданного Сына, как всегда, никто не смог предвидеть. Фитц умел сбросить с доски все их фигуры. Теперь мы для них невидимки. Фитц выиграл это время для нас. Давайте не будем тратить его зря.
«Фитц умел», – повторила я про себя. Не умеет – умел. И больше он никогда никакие фигуры не сбросит. Пер крепче сжал мою руку, и я поняла, что он думает о том же. Мы вышли за остальными на солнечный пригорок. Я заморгала, не веря своим глазам. Мне казалось, прошел год с тех пор, как я сбежала из тюрьмы. Холм, куда нас вывел подземный ход, зарос высокой травой, и никаких тропинок через него не было видно. Метелки диких злаков блестели от росы. Белые и Прилкоп, когда убегали, оставили след из примятой травы.
– Позвольте, я возьму вас за руку, – предложила Спарк Любимому. – Идти придется быстро.
– Я все вижу. Отлично вижу. Как раньше.
– Но как?.. – не понял Лант.
– Это Фитц, – тихо сказал Любимый. Он вышел из зарослей и стал глядеть по сторонам так восторженно, будто ничего прекраснее в жизни не видел. – Умирая, он сотворил последнее чудо исцеления. Вылечил меня. Думаю, он вложил в это все свои силы до капли. – Любимый посмотрел на меня. – Я не просил его об этом. Я не хотел этого. Но он знал, что ему не выбраться. И решил потратить остаток своей жизни на меня.
Я посмотрела на него снизу вверх. Он изменился с нашей первой встречи. Стал худой, даже поджарый. Следы побоев на его лице почти исчезли. И держался на ногах он теперь по-другому. «Да у него же ничего больше не болит!» – запоздало поняла я.
Я отвела глаза и все еще пыталась разобраться в своих чувствах, когда Лант нарочито деловым тоном сказал:
– Надо попасть на корабль как можно быстрее. И как можно меньше при этом попадаться людям на глаза. Мы не знаем, не постарались ли Белые или Прилкоп, чтобы весь город обернулся против нас. Будем считать, что постарались. Пер, если на нас нападут, хватай Би и беги. Не вздумай остаться и принять бой. Найди ее, спрячьтесь вместе и оставайтесь в укрытии, пока не доберетесь до лодки и не подниметесь на борт корабля.
– Мне это не нравится, – прямо сказала я. – По-твоему, я не умею драться? По-твоему, мне не приходилось?
Пер сердито нахмурился, явно разделяя мое негодование.
Лант посмотрел на меня сверху:
– Не важно, нравится тебе это или нет. Мой отец велел мне защищать Фитца. Я не справился с его поручением. Я не могу потерять еще и тебя, Би. Только если меня утопят в моей же крови. И чтобы этого не случилось, делай, как я сказал. Пожалуйста. – Последнее слово он добавил в дань вежливости, но это была не просьба.
Пер напряженно кивнул, и стало ясно, что у меня нет выбора. Многие месяцы я полагалась только на себя. А теперь день только начался, а со мной уже снова обращаются как с маленькой.
– Дорогу выберу я, – сказал Любимый. Лант хотел было возразить, но он перебил: – Когда-то я знал в этом городе каждый закоулок. Я смогу вывести вас к гавани так, чтобы почти никого не встретить по пути.
Лант церемонно кивнул, и все гуськом пошли за ним. Выбравшись из зарослей ежевики, мы оказались на овечьем пастбище на склоне холма, под которым виднелся город. Я оглядела его сверху, – казалось, город не заметил никаких бедствий. По улицам тащились телеги. В гавань заходил корабль. Ветер с моря донес до нас запах жарящегося над чьим-то очагом мяса. Влажная от росы трава хлестала меня и колола босые ноги, пока мы шли. Интересно, рыбаки уже вышли в море? Знают ли они, что я совершила ночью? Как они могут жить как ни в чем не бывало, когда мой отец умер? Почему весь мир не разбился, как мое сердце? Я подняла глаза на замок Клеррес – и увидела, что над ним, моими стараниями, все еще вьется дым. Улыбнулась. По крайней мере, им тоже больно, не только мне.
Лант нарушил молчание:
– Странно. Почему никто не тревожится? Неужели они не видят дым? – И снова умолк, задумчиво сдвинув брови.
Я нагнала Любимого и спросила его:
– Как по-твоему, куда пошел Прилкоп?
– Честное слово, не представляю, – ответил он, и я услышала в его словах огорчение и страх предательства. – И у нас нет времени переживать из-за него.
Я решила вступиться за Прилкопа:
– Он хороший человек. Он был добр ко мне. Мне хочется верить, что он правда мне друг.
– Мне тоже. Но хорошие люди иногда бывают не согласны друг с другом. Очень сильно не согласны. А теперь давай помолчим. Надо двигаться быстро и тихо.
Он повел нас кружным путем: мимо пустых овчарен, потом по улочкам, где прихотливо украшенные дома прятались в садах за оплетенными плющом заборами. Свернув в переулок, мы поспешили мимо домов поменьше и поскромнее. Переулок вывел нас на немощеную дорогу с глубокой колеей, извивавшуюся между складами. Людей на улицах не было.
– Все поспешат на площадь перед воротами на насыпь и будут спрашивать друг друга, что случилось, – тихо предположил Шут.
Взрослые шли широким шагом, я трусила рядом с Пером. На мне не было обуви, мокрые штаны хлопали по ногам. Какой-то человек катил по улице бочку; увидев нас, он остановился и нахмурился. Но не стал кричать, показывать на нас пальцем или гнаться.
– Теперь бегом, – велел Любимый, и мы побежали.
Промчались мимо двух старух с корзинами овощей, громко охавших при виде дыма над замком. Подмастерье в кожаном фартуке перебежал нам дорогу, но так спешил, что даже не обратил на нас внимания. Мы выбежали на дорогу к гавани. У меня ужасно кололо в боку, но мы не останавливались. Нам стали попадаться люди, но все они шли нам навстречу. Все направлялись к площади у входа на насыпь, как и предсказывал Любимый.
Из-за замковых стен поднимался дым, ярко выделяясь на чистом небе. В море виднелась целая флотилия рыбацких лодочек, одни шли под парусом, кто на веслах. Они появлялись из-за мыса на острове, безмятежные, как чайки.
Наши шаги звонко застучали по причалам. Мы дошли до самого дальнего, и я остановилась, упершись руками в колени и пытаясь отдышаться.
– Хвала Эде и Элю, – дрожащим голосом проговорил Лант.
Я сделала два шага и заглянула за край причала.
Там ждала лодка, в ней четверо гребцов. Трое спали, свернувшись на дне, но, когда мы спустились, сразу проснулись и заняли места на веслах.
– Где Фитц? – спросила одна из них.
– Не придет, – резко ответил Лант.
Татуированная воительница, которая задала вопрос, кивнула и показала на остров, дернув головой:
– Я так и подумала, что это его работа, когда мы увидели ночью пламя. – Она уставилась на лицо Любимого и молча покачала головой. И тут заметила меня. – Так это ты та малышка, из-за которой весь сыр-бор разгорелся?
– Она, – сказал Лант, избавив меня от необходимости отвечать. И почти с гордостью добавил: – И это она подожгла замок!
Женщина сунула мне сырое шерстяное одеяло:
– Молодчина, малёк! Молодчина! – И скомандовала остальным матросам: – Взяли! Лучше убраться отсюда побыстрее.
В разгорающемся свете дня было видно, как над замком продолжают подниматься две тонкие струйки дыма и один большой черный столп. За внешними стенами было не разглядеть, насколько серьезно пострадал замок. Но я улыбнулась про себя в уверенности, что пострадал он достаточно. Им почти нечего спасать.
Я села рядом с Пером. Спарк опустилась на корточки у ног Ланта. Воины налегли на весла. Женщина гребла и рассказывала:
– Глухой ночью я увидела огонь, очень ненадолго. Некоторые жители повыскакивали из домов и стали кричать, но тут явилась городская стража и загнала всех обратно. И таверны велела закрыть. Мы слышали крики: «Ступайте по домам и не высовывайтесь!» И все разошлись, послушные как овцы! Мы завели лодку под причал и сидели тихо. Думали, скоро вы все прибежите, но вас не было. А перед самым рассветом я разглядела огни трех лодок, они вышли из-за дальней оконечности острова и направились к берегу. Я думала, они поднимут тревогу, созовут стражу. Но нет, ничего не произошло. – Она пожала плечами.
Любимый напряженно выпрямился:
– Ничего такого, что они позволили бы увидеть. Но боюсь, что-то будет.
Женщина кивнула.
– Навались! – скомандовала она гребцам, и те стали работать быстрее.
Все четверо были сильными и умелыми. Они налегали на весла, и мышцы на их плечах натягивались и расслаблялись одновременно, словно у единого существа. В гавани стояло на якоре несколько больших кораблей. Мы миновали один-другой, и наконец я увидела корабль, к которому мы направлялись. Паруса его были убраны, ни звука, ни движения на палубе. Но я заметила, что в вороньем гнезде кто-то был, а завидев нас, проворно полез вниз. Крик поднимать наблюдатель не стал, и я догадалась, что это так и задумано. Когда мы подошли ближе, через борт перегнулось несколько матросов, силясь разглядеть нас.
Мы обогнули борт, и я увидела носовое изваяние. Я ничего не смогла с собой поделать. На нас с высоты с едва заметной улыбкой взирал мой отец. Я расплакалась.
Пер крепко обнял меня за плечи. Он прижимался грудью к моей спине, и я чувствовала, как он дышит, но он не говорил ни слова. Никто ничего не сказал нам. Я подняла голову и увидела, что Спарк сжалась в комочек у ног Ланта, сделавшись маленькой, как ребенок, а он склонился над ней и слезы капают с его подбородка. Гребцы молчали. Их лица были суровы. Я взглянула на Любимого. Он будто окаменел. Шрамы исчезли с его лица, но он выглядел старым. И запредельно усталым. Неспособным даже плакать, так глубоко было его горе.
Гребцы подвели лодку к кораблю и поймали сброшенную через борт веревочную лестницу.
– Поднимайтесь на борт! – велела нам женщина-матрос и дальше предоставила справляться самим.
Спарк ловко вскарабкалась первой и, встав у борта, протянула руку, помогая перебраться Перу, а потом мне. Любимый лез сразу за мной, словно надеялся поймать меня, если я упаду. Лант поднялся последним, и, пока он не перебрался через фальшборт, двое гребцов придерживали веревочную лестницу внизу. Шлюпбалка повернулась к борту, и с нее сбросили концы, чтобы поднять лодку.
Женщина-матрос посмотрела вниз и тихо крикнула кому-то:
– Порядок! Все на борту.
Другая женщина, со стянутыми в хвост волосами, быстро подошла к Ланту.
– Значит, все обошлось? – спросила она его и вдруг нахмурилась. – Погодите! Фитц еще не на борту!
Лант медленно покачал головой и помрачнел. У меня не было сил слушать, как он объясняет, что отец мертв. Кроме того, меня тревожило кое-что другое.
Когда мы поднимались, я коснулась борта корабля и ощутила чужое присутствие и тревогу, как гудение в толще досок. Повернулась к Перу.
– Этот корабль не из дерева, – сказала я, не зная, как еще объяснить.
– Это живой корабль, – хрипло ответил тот. – Он сделан из драконьего кокона, и в нем заключен дух дракона. Лицо кораблю вырезал Шут, когда-то давно. Это он сделал его похожим на твоего отца.
Пер оглянулся. Шут и женщина, которая пришла нас встречать, о чем-то хмуро разговаривали, Лант и Спарк стояли рядом. Они словно забыли обо мне.
– Идем, – сказал Пер и взял меня за руку. – Прямо сейчас он не сможет с тобой поговорить, – пояснил он, пока мы брели по палубе, на которой вдруг поднялась деловитая суета. – Ему приходится притворяться обычным кораблем. Но тебе стоит его увидеть.
Мимо нас прошла женщина, она оживленно говорила своему собеседнику:
– Развернем его, не поднимая якорь, и тихо выйдем из гавани. Ветер слабый, но нам хватит.
Чем ближе мы подходили к носовому изваянию, тем больше мне становилось не по себе. Я подняла стены, потом возвела еще одни и еще. Пер, похоже, не замечал, что корабль переполняют чувства. Я уперлась, заставив его остановиться:
– Корабль злится.
Он посмотрел так, будто испугался за меня:
– Откуда ты знаешь?
– Чувствую. Пер, я его боюсь.
Я зол не на тебя . Эта мысль мелкой, но мощной дрожью прокатилась по моему телу. Я вцепилась в руку Пера с такой силой, что тот удивленно вскрикнул. Я слышал разговор. Они пленили змею и заставляли ее страдать, чтобы сделать свое гадкое зелье. 
Да. Виндлайер пил его. И после мог заставлять людей делать все, что он говорит.  Меня трясло с головы до ног. Я не хотела чувствовать его всесокрушающий гнев. Меня и так переполняло горе. Для его злости просто не было места. Пер убил его. Пер убил Виндлайера, а я убила женщину, которая давала ему зелье. 
Но мне не удалось его успокоить. Напротив, я будто подлила масла в огонь его гнева.
Смерть – слишком легкая кара! Он пил зелье, но другие его делали. Однако мстители уже в пути. Я не уйду отсюда, пока не увижу Клеррес разрушенным до основания! Я не стану бежать как трус! 
Я слышала, как ахнул Пер. Я слышала, как закричали матросы. Но все это было не важно по сравнению с тем, что я чувствовала. Корабль так разволновался, что по его палубе прокатилась дрожь, и я не устояла на ногах. Палуба не раскачивалась, как в шторм, но я вцепилась в нее изо всех сил, боясь, что одних только чувств, которые передаются мне, хватит, чтобы подбросить меня к самому небу.
– Он меняется! – крикнул кто-то, и Пер заорал во весь голос.
Прямо у меня под руками доски палубы потеряли свою древесную структуру и покрылись чешуей. У меня страшно закружилась голова, пустой желудок чуть не вывернулся наизнанку. Я подняла голову, и от ужаса мне стало дурно. Вместо изваяния, изображавшего моего отца, теперь извивались две длинные шеи, увенчанные драконьей головой. Один дракон был синий, другой зеленый. Зеленый был чуть меньше. Синий обернулся к нам, в его глазах кружились вихри оранжевого, золотого и желтого цвета, словно водовороты в расплавленном металле. Он заговорил, кривя змеиный рот и показывая острые зубы:
– Пер! Тот, кто воздал за змей и драконов!
Я так и стояла на четвереньках с тех пор, как упала. Пер стоял рядом, смотрел на дракона и скалил зубы – то ли в улыбке, то ли в гримасе страха. Позади меня раздались торопливые шаги, и вдруг меня резко подняли на ноги.
Это был Лант.
– Вот ты где! Я так… Би, идем со мной. Надо увести тебя отсюда.
Я воспротивилась было, но Пер сказал:
– Я отведу ее в каюту, – и потащил меня прочь от Ланта, в изумлении вытаращившегося на драконьи головы, мимо матросов, носившихся по палубе, так что нам приходилось огибать их и уворачиваться.
Мне было все равно, куда мы идем и как. В воздухе сгущалось ожидание беды. Буду ли я когда-нибудь снова в безопасности? Если вообще переживу этот день.
Словно наперекор моим страхам, Пер распахнул передо мной дверь маленькой, аккуратной каюты:
– Мы скоро покинем это место, Би. Как только выйдем из гавани и ветер наполнит паруса, мы спасены. Совершенный просто летит по волнам. Нас никто не догонит.
Я кивнула, но легче мне не стало. Чувства, обуревавшие корабль, кромсали меня, словно осколки сломанной кости.
– Просто посиди тут. Я бы побыл с тобой, но надо идти помогать. – Пер попятился к двери, успокаивающе помахивая руками, словно это могло помочь мне. – Просто посиди тут, – умоляюще сказал он и вышел, закрыв за собой дверь.
А я осталась одна. Стала раскачиваться вперед-назад. Чувствовала, как корабль сопротивляется матросам. Они хотели увести его. Он не хотел уходить.
Каютка была маленькая, неприбранная, но чистая. Крохотный иллюминатор. Две койки одна над другой и одна напротив. По полу раскидана женская одежда. На нижних койках разложены вещи.
Я села на койку, отодвинув темно-синюю рубашку. Мой отец говорил, что это королевский цвет Оленьего замка. Стоило мне к ней прикоснуться, в воздухе разлился тонкий аромат, и на кровать выкатились три свечи. Потрескавшиеся, облепленные нитками и пылью. Но я сразу узнала мамину работу. Жимолость. Сирень. Крохотные фиалки, которые росли у нашего ручья, впадавшего в речку Ивнянку. Я снова завернула их в отцовскую рубашку и спеленала, как младенца. Я прижимала их к себе и укачивала. Неужели это все, что мне осталось от мамы и папы? Жуткое понимание крепло во мне. Я теперь сирота. Они умерли. Оба. Навсегда.
Я не видела отца мертвым, но чувствовала его смерть, хотя и не могла этого объяснить.
– Волк-Отец! – позвала я вслух.
Ничего. Горе утраты обрушилось на меня с такой силой, что в душе все будто онемело. Отец мертв. Много месяцев он провел в пути, чтобы найти меня, а мы пробыли вместе всего несколько часов. И все, что мне осталось, – это вещи, которые он принес с собой, потому что верил, что они важны. Например, мамины свечи.
Я посмотрела на то, что он принес. Вытерла слезы его рубашкой. Папа не стал бы возражать. Отодвинула в сторону пару потрепанных штанов – под ними оказался знакомый кожаный пояс. А рядом – мои дневники.
Мои дневники?
Это потрясло меня. Дневник, где я записывала то, что происходило днем, и второй – для снов, что я видела по ночам. Должно быть, отец нашел их в моем убежище за стеной и взял с собой в этот долгий путь. Читал ли он их? Дневник сновидений сам собой раскрылся на сне о свечах. Я посмотрела на картинку, которую нарисовала так давно, и перевела взгляд на свечи. Я поняла. Закрыла дневник сновидений и взяла другой. Прочла страницу-две и закрыла. Это больше не мой дневник. Его писала девочка, которой я когда-то была, но уже больше не буду. Я вдруг поняла, почему отец часто сжигал свои записи. Эти повседневные мысли принадлежали кому-то другому, человеку, ушедшему в небытие точно так же, как ушли в него моя мать и отец. Мне захотелось сжечь оба дневника, устроить им похоронный костер, раз уж мне не довелось сложить этот костер для своих родителей. А потом обрезать пару прядей в знак траура по бедной крошке и человеку, пытавшемуся быть ей хорошим отцом.
Я оглядела другие вещицы, разбросанные по койке. Поняла, что это тоже были отцовские вещи. Маленькие ножи и склянки. Его орудия убийцы. Несколько крохотных свертков. Я улыбнулась. Мне удалось справиться и без всего этого. И он гордился мной.
Меня одолевала страшная усталость, но чувства корабля продолжали накатывать непредсказуемыми волнами. Я понимала, что нужно поспать, но знала, что не усну. Волк-Отец посоветовал бы хоть немного отдохнуть, пока есть возможность.
Я взяла завернутые в рубашку свечи и забралась на верхнюю койку. Но когда положила голову на подушку, под ней оказалось что-то твердое. Я села и отпихнула подушку в сторону. Там лежала ночная рубашка, а под ней – стеклянный флакон с какой-то жидкостью. Поднять его получилось только обеими руками, такой он был тяжелый. Я наклонила склянку, и жидкость внутри лениво зашевелилась, закружилась водоворотами серого и серебряного цвета. Мое сердце бешено забилось. Я не могла отвести взгляд от флакона. Что-то внутри меня знало, что в нем, и нечто, заключенное в этой жидкости, знало меня. Оно тянулось ко мне прямо сквозь стеклянные стенки, и я ничего не могла поделать, кроме как потянуться ему навстречу.
Стоило мне против собственной воли сжать склянку в руках, я ощутила вспышки жаркого безумия, совсем как тогда, когда сквозь порезы в ногах в меня проникла змеиная слюна. Во флаконе таилась огромная мощь, она звала, и меня отделяло от нее лишь стекло. Эта мощь могла стать моей. Достаточно открыть флакон и утонуть в ней, и я смогу стать кем и чем угодно. Смогу, как Виндлайер, заставлять внушать людям все, что пожелаю. Судорожно передернувшись, я отбросила флакон на койку и уставилась на него, забыв о своей печали. Отец нес это с собой, этот ужас был среди его вещей. Зачем? Неужели он использовал это? Неужели желал такого могущества? Я вытерла слезы отцовской рубашкой. Его больше нет, и мне уже никогда не узнать ответов на эти вопросы. Я взяла свечи и накрыла флакон рубашкой, чтобы не смотреть на него.
Спустилась и присела на нижнюю койку. Посмотрела на свои грязные ноги. Оглядела ладони, загрубевшие от работы и черные от сажи. Олений замок. Найдется ли там для меня место? До меня донеслись крики с палубы, топот бегущих ног. Движение корабля изменилось. Возможно, мы все-таки не сумели незаметно покинуть гавань.
И вдруг корабль взревел, испуганно и гневно.
– ОГОНЬ! – раздался человеческий голос, и я встревоженно выпрямилась, сердце мое опять забилось быстрее.
Я выглянула в маленький иллюминатор. Нас окружили рыбацкие лодки, но люди в них не забрасывали сети в море. Они швыряли что-то в наш корабль. Вот что-то ударилось о борт под самым иллюминатором и разбилось. Я стала вглядываться в лодки, пытаясь понять, что происходит, и заметила в одной из них лучника. Он натянул тетиву, а другой человек поднес факел к его стреле. И она устремилась к нам. Я не видела, попала она в корабль или нет. Но вдруг внизу, из-под иллюминатора снаружи, взметнулось пламя, заслонив от меня все. Я отпрыгнула на другой конец каюты и распахнула дверь в полутемный проход под палубой. Снаружи кричали матросы:
– Они обрубили якорный канат!
– Живые корабли можно сжечь! Тушите пламя!
– Где Би? – Это был голос Любимого. Никто ему не ответил.
– Здесь! – закричала я.
– Би! Би! – Пер сбежал ко мне по трапу, стуча башмаками. – Корабль горит! Надо спустить тебя в шлюпку!
– И куда мы денемся? На берег? Там они поймают и убьют меня!
Предчувствие меня не обмануло. Этот корабль не был безопасным прибежищем. Нам некуда бежать. Мы с Пером уставились друг на друга. Кровь стучала у меня в висках.
Жуткий крик, хриплый и низкий, потряс корабль. Он шел изнутри него. Каждая доска вопила, и этот стон пробирал меня до костей. Но еще хуже была боль, которую Совершенный передавал мне. Совершенный горел живьем. Но его мучили не ожоги, а то, что он упустил возможность. Что он так и погибнет кораблем, не попытавшись даже стать драконом.
Пер схватил меня за запястье:
– Сначала позаботимся, чтобы ты тут не сгорела, а потом будем думать, куда плыть!
Я вырвалась и бросилась обратно в каюту:
– Я не побегу. Попробую кое-что другое!
Взобравшись на верхнюю полку, я схватила тяжелый флакон. Пер вытаращил глаза.
– Я знаю, как этим пользоваться.
Серебряная жидкость тут же принялась нашептывать мне. О, я не позволю Слугам схватить меня! Я прикажу им прыгнуть за борт и утонуть, и они утопятся как миленькие.
– Что ты задумала? – задохнувшись от ужаса, прошептал Пер, потом опомнился и гаркнул: – Не вздумай! Не трогай эту штуку! Она убьет тебя! Шут окунул в нее кончики пальцев, и чащобники сказали, что это убьет его…
Оттолкнув Пера, я бросилась на палубу, прижимая к груди флакон. Мне уж точно можно было не бояться того, о чем предупреждал Пер. Я видела, что было с Виндлайером, когда он пил змеиную слюну. Это зелье другое. Оно крепче, мощнее. Надо ли его пить? Пер сказал, что Шут окунул в него пальцы. Может, мне тоже окунуть руку? Или вылить немного себе на голову?
Я подбежала к короткому трапу, ведущему на палубу. Но прежде чем успела ступить на него, сверху спрыгнул какой-то человек, пружинисто подтянув колени к груди. Он тут же выпрямился и уставился на меня. Ярко-голубые глаза выделялись на покрытом сажей, иссушенном от жара лице.
Увидев мою ношу, он широко распахнул глаза и крикнул наверх:
– Оно здесь! Девочка принесла его!
Второй матрос спрыгнул сверху и приземлился на корточки рядом с ним. Половина его лица была обожжена до волдырей, и одну руку он прижимал груди. Рукав на ней обгорел, под ним виднелись огромные волдыри ожогов.
– Малышка, мне нужна эта штука. Янтарь рассказала мне о ней в ту ночь, когда мы везли ее на шлюпке в Клеррес. Это для корабля. Ему нужно Серебро.
– Эйсын! – в ужасе воскликнул Пер, подбежав ко мне.
Я прижимала флакон к себе, как младенца. Он напевал мне. Власть, могущество. Мое!
Корабль снова взревел. Стон его прокатился по палубам и балкам и эхом отдался во мне. Я не могла защититься от его отчаяния. И оно же отразилось на лицах людей вокруг меня.
Человек с обожженным лицом быстро заговорил дрожащим голосом:
– Пламя распространяется, Пер. Мы не можем его потушить. Не знаю, что за горючую жижу они используют, но вода ей нипочем. Ты должен увести девочку с корабля. Но Серебро… Мне нужно оно. Для Совершенного. Он затонет и пропадет навек, если не превратится в драконов прямо сейчас. Янтарь сказала мне, где найти Серебро. Она обещала его Совершенному в награду за помощь.
Второй матрос умоляюще протянул ко мне руки:
– Малышка, прошу тебя! Тебе нельзя использовать эту штуку, для тебя это яд. Но возможно, этого хватит, чтобы драконы смогли вырваться на свободу!
Если я заберу это себе, то смогу сделать так, чтобы все подчинялись мне. Вообще все. Я стану как Виндлайер, только гораздо сильнее.
Я стану как Виндлайер…
– Возьмите. – Я протянула им флакон с серебристой жидкостью.
Обожженный хотел взять его, но второй сказал:
– Нет. Уводи их с корабля. А я отнесу это Совершенному.
– Огонь, – возразил обожженный. – Кеннитссон, тебе ни за что не пройти сквозь огонь.
– Это Совершенный. Корабль моей семьи. Кровь от крови моей. Я должен. – И тот, кого назвали Кеннитссоном, схватил флакон, прижал его к груди и, придерживаясь одной рукой, стал подниматься по трапу наверх.
Новый вопль боли вспорол воздух и прокатился по каркасу корабля.
– Лезь наверх! – велел Пер, и я двинулась так быстро, как только могла.
Очутившись на палубе, замерла у люка. Вокруг клубился дым, сверху падали хлопья пепла. Я запрокинула голову: наши убранные паруса медленно горели, роняя пепел и горящие клочья парусины. С одного борта стояла стена огня. Там мы точно не пройдем. Со всех других сторон все застилал плотный дым. Я уже знала, как быстро клубы черного дыма сменяются буйным пламенем. Глаза щипало, слезы текли так сильно, что мне почти ничего не было видно.
Рука в перчатке схватила меня за плечо.
– Бегом к шлюпкам! – крикнул Любимый, задыхаясь. – Его уже не спасти. О Совершенный, старый друг!
– Янтарь! Где мои родители? – спросил человек с обожженной рукой, и Любимый печально покачал головой:
– Они побежали на бак. Именно туда стреляют больше всего. Ты не прорвешься сквозь огонь, Эйсын! Они пропали!
Но матрос бросился вдогонку за своим другом, который понес Серебро. Вот они бегут, вот прыгнули вперед… Оставалось лишь надеяться, что перед ними была лишь завеса пламени, а не огненное пекло. Плач корабля звучал у меня в голове, я ощущала его всем телом. Содрогнулась от ужаса и гнева. Вот так же умрем и мы все. Я понимала это с такой же ясностью, как корабль. Но пока я думала, Любимый тащил меня куда-то. Он оказался неожиданно сильным, и я невольно задумалась, не передалась ли ему сила отца.
Оказавшись у борта, он взглянул вниз сквозь клубы дыма и выругался.
– Они нас бросили! – крикнул Пер и закашлялся.
Любимый так и не выпустил мое плечо. Закрыв лицо свободной рукой, он заговорил, дыша сквозь ткань рубашки:
– Им пришлось спустить шлюпку, иначе она тоже загорелась бы. Они ждут нас у борта, но придется прыгать и плыть. А лодки Слуг окружают их.
– Лант? – просипел Пер. – Спарк?
– Не знаю.
– Я не умею плавать, – сказала я.
Хотя какая разница? Может, утонуть не так больно, как сгореть? Наверное. Но Слуги обстреливали из луков и лодки тоже. Двое матросов бросились, чтобы присоединиться к нам, бессмысленно размахивая мечами.
– Прыгаем? – спросил Пер.
Из глаз его лились слезы. У дыма был отвратительный запах, похожий на запах горелой плоти. Как в ту далекую ночь, когда мы с отцом сожгли тело посланницы.
Вдруг что-то изменилось. Весь корабль содрогнулся, словно лошадь, которая дергает шкурой, чтобы отогнать мошкару. Палуба под ногами заходила ходуном.
– Прыгай! – крикнул Пер, но я не успела ничего сделать, потому что он схватил меня за руку выше локтя и оттащил от Любимого.
Он не стал ждать, пока я переберусь через борт, а поднял на руки и перебросил через него, так что я больно ударилась лодыжками о планшир. Я даже удивилась, какой острой оказалась эта боль среди всех бедствий.
Любимый прыгнул вместе с нами и уже в полете принялся размахивать руками и ногами. Я успела увидеть его в падении всего на миг, прежде чем холодная вода сомкнулась надо мной. Не догадалась набрать побольше воздуха, а Пер выпустил мою руку. Я стала погружаться все глубже и глубже в холодную и неожиданно темную воду. При падении она попала мне в нос. Ноздрям было больно, я невольно ахнула, хлебнула воды и крепко сжала губы. Я болталась в холодной темноте. «Брыкайся, – сказала я себе, – бей руками, делай что-нибудь. Сражайся за свою жизнь».
Волк-Отец! 
Нет. Его больше нет, он ушел вместе с отцом, и я осталась одна. Надо бороться. Как дерется волк, которому некуда бежать. Как он обещал драться вместе с отцом. Я отчаянно пинала и загребала воду, ненавидя ее так же сильно, как Двалию и Виндлайера. И вдруг вырвалась на поверхность. Но не успела даже глотнуть воздуха, как снова ушла под воду. Надо сильнее работать руками и ногами! И вновь почувствовала свет и воздух на лице. Отплевываясь и отфыркиваясь, лихорадочно забила руками по воде, силясь удержаться на поверхности. И успела сделать вдох, прежде чем в лицо мне ударила волна.
Кто-то поймал меня за руку. Я стала карабкаться на него, как испуганная кошка на дерево, не думая о том, что топлю его, главное – я снова смогла поднять голову над водой. Наполнила легкие воздухом, и тут кто-то еще подхватил меня и потащил назад.
– Ляг на спину. Расслабься, – велел женский голос.
Все вокруг было как в тумане. Расслабиться я не смогла, но женщина удерживала меня на спине. Я поняла, что рядом барахтается Пер. Он сплюнул, выдул воду из носа и, схватив меня за руку, подплыл ближе:
– Ант! Спасибо…
– Работай ногами! – крикнула вдруг моя спасительница. – Сильнее!
Я сморгнула воду с глаз. Надо мной было небо. Корабль отсюда, снизу, казался гораздо больше. Пламя лизало его борта, и обугленные клочья парусины взмывали в небо с потоками горячего воздуха. Люди на палубах других кораблей, стоявших на якоре, что-то кричали растерянно и зло. Я обернулась, испугавшись, что маленькие лодки, которые окружили нас, приближаются, но они, наоборот, отходили. Должно быть, решили, что дело сделано.
Я била ногами, стараясь делать это так же, как Пер и Ант, и мы удалялись от Совершенного, но очень медленно. Корабль высился над нами, пылая собственным погребальным костром. Вот еще два человека прыгнули за борт, в сомнительной надежде найти спасение в воде. Корабль медленно поворачивался, и я увидела головы дракона у него на носу. Одна по-прежнему оставалась синей, другая – зеленой, но обе были охвачены огнем и покрыты черными выжженными пятнами. Дерево, казалось, сопротивлялось огню. На месте черных пятен вновь проступала зеленая и синяя чешуя, но масло не желало гаснуть, и пламя разгоралось снова. Оно скользило по длинным шеям, обе головы отчаянно метались из стороны в сторону. Передняя палуба была охвачена огнем. Даже издалека я чувствовала волны ужаса, исходящие от корабля; его полный ярости и отчаяния рев разносился над гаванью, городом и холмами за ним.
Новая волна, выше других, залила мне лицо. А когда я вынырнула, отплевываясь и моргая, то увидела, как пылающий человек запрыгнул на шею синего дракона. Он обхватил ее и что-то крикнул. Он протягивал дракону мой стеклянный флакон. Дракон повернул голову и взял зубами его дар. Человек тут же упал с него в море. Синий дракон запрокинул голову и сомкнул челюсти. Я увидела, как серебряная капля скатилась с его морды.
– Сработало? – ахнул Пер.
– Что сработало? – спросила Ант.
Тут кто-то закричал:
– Ловите конец!
И мне на грудь упал канат.
Пер схватился за него, я тоже. Канат бросили с одной из шлюпок. Я узнала татуированную женщину, которая держала его.
– Слишком мало… – печально сказал Пер.
Женщина стала выбирать канат, подтягивая нас к шлюпке. От этого волны начали захлестывать нас сильнее. Мое лицо вновь на миг оказалось под водой, а когда я проморгалась, то Совершенный, казалось, разваливался на куски. Мачты ломались и рушились, величественная кормовая надстройка клонилась к воде. Планшир обвисал, доски вываливались и падали в воду, как снег с ветвей под конец зимы. Пер сплюнул воду. Вот уже от корабля остался только корпус да часть палубы и фальшборта.
– Где Янтарь? – спросил Пер наших спасителей.
– Не здесь, – ответила татуированная.
Цепляясь за канат, я заметила, как по доскам корпуса пробежала цветная рябь. Потом чьи-то руки подхватили меня и втащили в шлюпку. Лодка была перегружена, на дне ее плескалась вода. В ней я и очутилась. Ударилась о корпус шлюпки, но никто не обращал внимания на меня. Ант и Пер сами лезли внутрь, перекинув через борт одну ногу. Я помогла Перу, а потом Ант.
– Совершенный! – ахнул Пер.
Обломки корабля погружались в воду. Я заметила какого-то человека, цеплявшегося за доску, и понадеялась, что это Лант. Люди в нашей шлюпке не высматривали спасшихся. Их взгляды были прикованы к великой борьбе, разворачивающейся в воде. Зеленая голова дракона появилась над водой, за ней показались передние лапы, заколотили по воде и вцепились в обломки. Зеленый дракон выбрался на крышу медленно тонущей корабельной рубки. Он расправил крылья, отряхнул с них воду. Крылья покрывал черно-серый узор цветов обгорелого дерева и дыма. Вдруг дракон запрокинул голову и издал крик. Слова мешались в нем с диким свистом, и, когда они раздались у меня в голове, я поняла, что перед нами королева.
– МЕСТЬ! МЕСТЬ ЗА МЕНЯ И ТО, ЧТО МОЕ! 
Некоторые из людей в нашей лодке зажали уши, но другие радостно завопили. Драконица сильнее взмахнула крыльями, ветер всколыхнул воду, и обломки вокруг нее заплясали на волнах. Она была некрупной для дракона, не больше лошади с телегой, но, когда она снова взревела, я разглядела ее белые зубы и желто-алую внутренность глотки. Драконица вспорхнула со своего насеста и стала медленно подниматься, пока не превратилась в зеленый силуэт в синем небе. Она дважды описала круг над гаванью, и, казалось, с каждым взмахом ее крылья крепли.
А потом она спикировала на флотилию лодок. Я увидела, как драконица выхватила зубами одного из вражеских гребцов. Три стрелы пролетели мимо, одна отскочила от ее чешуи. Драконица взмыла в небо, сжимая свою жертву в зубах, и сомкнула челюсти. В море упали ноги и голова гребца. Наши враги завопили от страха, но никто из наших не стал радоваться. Это было слишком жуткое зрелище, слишком яркое напоминание о том, что дракон может сделать с человеком. Даже если это маленький дракон.
– Синий! – крикнул кто-то.
Я так засмотрелась на зеленую королеву, что пропустила, как из-под обломков выбрался синий дракон. Он встал, растопырив лапы, на расползающейся груде обломков и широко расправил крылья цвета дыма с огненно-красными прожилками. Он был больше зеленой самки, и рык его был низким и горловым. Вот он склонил шею и опустил голову. И только тогда я разглядела рядом с ним чье-то бесчувственное тело. Дракон ткнулся в него носом.
– Благая Эда! Это же Эйсын! Он хочет сожрать Эйсына!
Словно в ответ, дракон снова вскинул голову и взревел. Слова его донеслись до меня словно на волне рева, и я начала понимать, что ушами я слышу только рев, а слова звучат прямо у меня в голове.
Он живой. Друг – не мясо. Я набью брюхо врагами! 
Он заработал крыльями медленнее и сильнее, чем зеленая драконица, и не спеша поднялся в воздух. Крики, доносившиеся из вражеских лодок, говорили, что она продолжает насыщаться. Мы смотрели, как ее синий собрат взмывает в небо. Наши гребцы бросили весла. Мы болтались на волнах среди обломков, которые расходились по воде. Выше и выше поднимался синий дракон и наконец обрушился с неба на свою жертву. Как и зеленая самка, он перекусил человека напополам, уронив голову и ноги в море. Но потом проглотил туловище и, спикировав вниз, успел подхватить упавшие ноги, чтобы сожрать и их.
Гребцы в нашей шлюпке вдруг схватились за весла. Я огляделась и поняла, что случилось: еще один выживший вскарабкался на груду обломков и пополз по доскам и мусору к распростертому телу Эйсына.
– Это Клеф! – крикнул Пер.
Один из матросов, встав на колени на носу шлюпки, отталкивал с нашего пути обломки, пока мы пробирались сквозь них туда, где доски и прочий мусор сбились в подобие ненадежного плота. Другая шлюпка Совершенного оказалась быстрее. Через ее борт на «плот» выбралась Спарк. Осторожно ступая по расползающимся доскам, она добралась до бесчувственного Эйсына и опустилась возле него на колени.
– Живой! – крикнула она, и все наши закричали «ура!».
Они радовались тому, что их товарищи выжили. Они славили жизнь.
А вот я оказалась не настолько хорошей. Отвернувшись от спасшихся, я стала смотреть туда, где драконы наперегонки летали, пикировали и пожирали людей, дождем проливая кровь тех, кто служил Слугам.
Я смотрела, как они умирают, смотрела не с радостью, но с горьким удовлетворением.

Глава 39
Месть

Вот что мы знаем о береге Сокровищ. 
Стань на якорь в маленькой бухте у южного побережья. Берегись приливов и отливов! При отливе можно сесть на мель. Прилив же может выбросить корабль на берег. 
Ступай по тропе через лес и будь осторожен. Горе тому, кто осмелится сойти с тропы. 
Тропа выведет тебя на дальний берег. Там иди вдоль кромки воды. Не отходи от берега. Весь остров Иных, кроме этого берега и тропы, запретен для людей. 
Возможно, ты найдешь сокровища, выброшенные на берег волнами. Похоже, ветра и течения приносят их сюда издалека. Собери столько, сколько пожелаешь. Но даже не думай забрать что-то с собой! 
Когда наступит срок, к тебе выйдет некое создание. Обращайся с ним как можно почтительнее. Покажи ему сокровища, которые нашел. Создание же, в мудрости своей, предскажет твое будущее и посоветует, какой путь выбрать. Когда предсказание будет сделано, оставь сокровища в нише утеса. 
Не вздумай брать с собой ничего, что найдешь на берегу Сокровищ, даже самой малости. Этим ты навлечешь несчастья на себя и всех своих потомков. 
«Перечень волшебных краев» Алджени, переведенный Фитцем Чивэлом Видящим

Я поразилась тому, сколько разрушений могут причинить два дракона. Но уцелевшие Слуги наверняка удивились куда больше моего. Синий и зеленый драконы отогнали лодки, причинившие нам такие несчастья. Другие корабли, стоявшие в бухте, снялись с якорей, подняли паруса и бежали прочь от непонятной беды. Должно быть, они решили, что жители Клерреса сошли с ума и принялись жечь мирные корабли. А когда Совершенный вдруг породил двух яростных драконов, они и вовсе перестали что-либо понимать.
Что я могу сказать о том безумном дне? Мои воспоминания о нем тошнотворны, пропитаны соленой водой, горем и усталостью. Когда враги бежали, мы стали собирать своих друзей – живых, мертвых и тех, что были на грани между жизнью и смертью. Наша перегруженная лодка подошла к дальнему причалу, и мы захватили его. Трое из нас, включая татуированную женщину, похоже, отлично умели сражаться. Пусть у них и не было серьезного оружия, они все равно расставили нас так, чтобы удобнее было защищаться, и встали в караул с ножами наголо. Лодка снова отправилась к месту крушения, чтобы встретить другие шлюпки и подобрать наших товарищей, цеплявшихся за обломки.
– Как думаешь, с тобой ничего не случится, если я пойду поищу остальных? – очень серьезно спросил меня Пер.
Я пожала плечами:
– Никто из нас не может быть уверен, что с ним ничего не случится, Пер. Весь город ненавидит нас и скоро придумает, как дать нам это понять. – Я обвела город и бухту рукой. – Нам не сбежать. Наш корабль превратился в драконов. Другие корабли удрали, если только драконы не потопили их. У нас мало оружия и нечем откупиться от врагов.
Для меня все это было до ужаса очевидно. Пер уставился на меня, потрясенный до глубины души. Мне стало жаль его. Он что, не понимал, что мы все умрем здесь?
– Иди, – сказала я ему. – Попробуй найти кого-нибудь.
Пока его не было, к причалу подошла еще одна из наших шлюпок. Усталые люди перебрались к нам. Среди них была Спарк. А Ланта не было. Эйсыном звали матроса с обожженным лицом и покалеченной рукой. Клеф помог ему взобраться по веревочной лестнице на причал. Я не могла поверить своим глазам: как он еще может говорить и уж подавно – держаться на ногах?
– Кто-нибудь видел моих родителей? – спросил он.
Никто ему не ответил. Эйсын помрачнел и сел прямо там, где стоял. Потом медленно повалился ничком. Ант подошла и села рядом с ним.
– У нас есть вода? – спросила она.
Но воды не было.
Ко мне подошла Спарк. Ее трясло от изнеможения, и мы прижались друг к другу, чтобы согреться.
– Пер? – спросила она. – Янтарь?
– Пер помогает искать выживших. Янтарь я не знаю.
Спарк непонимающе уставилась на меня:
– Янтарь – это Шут. Только твой отец звал его Шутом. И Любимым.
– Любимый, – тихо проговорила я. – Последний раз я видела его, когда мы прыгали за борт.
Больше говорить было и не о чем. Мы сидели и ждали. Никто не спешил нападать на нас. Лодки рассыпались по бухте. Несколько из них бежали на остров, преследуемые синим и зеленым драконами. Звери теперь кружили над замком, гневно и пронзительно крича. Лучники на башнях понапрасну тратили стрелы: те либо не долетали, либо отскакивали от чешуи, не причиняя драконам вреда. Горожане следили за происходящим, забравшись на крыши или выглядывая в окна верхних этажей. Ни одного человека не было на улицах, никто не пытался напасть на нас. Возможно, люди в городе даже не знали, считать ли нас врагами и что мы им сделали. Солнце поднималось все выше в безоблачное небо, согревая нас и помогая высушить одежду. Я сидела на краю причала, болтая босыми ногами над водой, и ждала. Когда же станет ясно, кто выжил, а кто погиб? Когда на нас набросятся горожане? Когда уже случится хоть что-нибудь?
– Хочется есть и пить, – сказала я Спарк. – А еще очень хочется раздобыть какие-нибудь башмаки. Это так неправильно… какая же я бесчувственная колода, если могу думать о таких вещах. – Я покачала головой. – Мой отец умер, а я мечтаю о башмаках или туфлях.
Спарк обняла меня за плечи. Как ни странно, мне это не было неприятно.
– А мне хочется расчесать волосы и перевязать их, чтобы не падали на лицо, – призналась она. – Я мечтаю об этом, даже когда гадаю, жив Лант или мертв. И самое странное, я злюсь на него.
– Это потому, что если ты поддашься печали и расплачешься, то он будет для тебя как бы уже мертв.
Она странно посмотрела на меня:
– Да. Но откуда ты знаешь?
Я пожала плечами:
– Я очень сердита на отца. Не хочу больше плакать по нему. Знаю, что все равно буду, но не хочу. – Я повела плечом. – И я очень злюсь на Любимого. Янтарь… – Последнее имя я произнесла с отвращением.
– Почему? – спросила Спарк.
– Просто злюсь.
Не хотелось объяснять. Он остался жив, когда мой отец погиб. И вообще это все случилось с нами из-за него. Любимый. Тот, кто привел Слуг к порогу Ивового Леса. Тот, кто положил начало всему давным-давно, сделав отца своим Изменяющим.
Я подняла глаза на Спарк. И задала вопрос, ответа на который так страшилась:
– Ты знаешь, что случилось с Шун?
– С сестрой Ланта? Шайн? Она сбежала. Твой отец нашел ее. От нее он и узнал, что вы прошли сквозь камень.
– Сестра?! – не понимая, переспросила я.
Ее улыбка дрогнула.
– Он удивился не меньше тебя. – Спарк крепче обняла меня. – Он говорил, что вы с ней не очень-то ладили поначалу. Он мне много о тебе рассказывал. – Она говорила все тише и наконец умолкла. Потом вдруг покачала головой. – Я хочу есть. И пить. И злюсь на Ланта. И мне так стыдно за то, что я все это чувствую. – Она печально улыбнулась мне. – Когда дела настолько плохи, кажется, что нужно быть совершенно черствой, чтобы мечтать о чашечке чая. И куске хлеба.
– Имбирные пряники. Мама часто пекла их отцу. – Я зажала себе рот, но не выдержала и заговорила снова: – Мама бы сейчас так на него злилась! – И ненавистные слезы снова навернулись мне на глаза.
Вскоре показалась одна из наших шлюпок. Среди гребцов был Пер. Мы со Спарк встали. На дне лодки лежало тело, завернутое в обрывок парусины.
– О нет! – простонала Спарк.
Возле спеленатого трупа сидел Любимый.
Едва они подошли к причалу, как Спарк крикнула:
– Это Лант? Лант мертв?
– Кеннитссон, – ответил Пер, поглядев на нас снизу. – Он умер в огне.
– О! – Спарк зажала себе рот рукой.
Может, она спрятала лицо, чтобы другие не видели, как она рада, что погиб Кеннитссон, а не Лант?
Пер выбрался на причал, подошел ко мне и раскрыл объятия. Мы крепко обнялись. Взглянув поверх моей головы, он вскрикнул:
– Нет! И Эйсын тоже!
– Он жив, – сказала Ант, сидевшая рядом с юношей. – Но дела его плохи.
Эйсын приподнял голову и тут же снова уронил ее.
– Кеннитссон, – оцепенело выговорил он. – Он спас корабль.
Поднять завернутое тело на причал было непросто, им пришлось работать втроем. Любимый помогал, не жалея сил, но мне показалось, что некоторые матросы странно на него поглядывают. Он склонился над телом и поправил парус, укрывавший его.
Любимый устало покачал головой и обернулся ко мне. Его губы медленно изогнулись в улыбке, но глаза остались печальными.
– Вот ты где! Когда я увидел Пера, то сразу понял, что ты в безопасности. – Он сделал два шага ко мне и распахнул объятия. Я не двинулась с места. Он уронил руки, понимая, что его объятия отвергнуты, и остался стоять, глядя на меня. – О Би… Я подожду. Ты меня совсем не знаешь. Зато мне кажется, что я знаю тебя как родную.
Наверное, он бы и нарочно не смог придумать ничего, что еще больше разозлило бы меня. Я вспомнила свой дневник сновидений, ныне лежащий на дне. Нет. Нельзя опускаться так низко, чтобы читать чужие дневники… Хотя, конечно, я и сама тайком читала отцовские записи… Я смотрела мимо Любимого и молчала.
Я чувствовала на себе взгляд Спарк. Потом она с сочувствием посмотрела на Любимого.
– Как ты? – спросила Спарк, и в голосе ее слышалась искренняя забота.
– У меня внутри пусто, – мрачно ответил он. – У меня было столько масок, а теперь под ними ничего нет. Я даже не могу разозлиться, чтобы черпать силы в гневе. Эта утрата настолько… Я хочу вернуться туда. Хочу увидеть его тело, хочу заставить себя поверить… – Он умолк.
– Нельзя возвращаться, – резко сказала Спарк. – Нас слишком мало, чтобы разделяться. Мы слишком плохо вооружены. И этим ты все равно ничего не изменишь, только сделаешь себе еще больнее. – Она отвела взгляд.
– Он мертв, – сказала я мягко. И подняла глаза на них. – Какое-то время, очень недолго, я чувствовала его. Мы были связаны. Я чувствовала его и Волка-Отца. А теперь их нет.
Любимый посмотрел на свою руку в перчатке и прижал ее к груди:
– Знаю. Но мне пришлось оставить его в таком ужасном месте. Одного, в воде, которая поднималась все выше…
– У нас есть план? – резко перебила его Спарк. – Или будем просто сидеть тут и ждать, пока нас всех убьют?
Ее голос звучал хрипло, но уверенно. В горле у нее, должно быть, пересохло не меньше, чем у меня, а в животе было так же пусто. Она начинала мне нравиться. Была в ней та же глубинная сила, что и у Пера, то же умение заботиться прежде всего о том, что здесь и сейчас. Услышав ее, Любимый попытался выпрямиться, словно получил отрезвляющую пощечину, и оглядел сбившихся в кучку выживших и редкую цепочку защитников.
– Да. Боюсь, это именно то, над чем еще нужно поработать. – Он отбросил мокрые волосы с лица. – Пока, пожалуй, останемся тут, на причале. Нас слишком мало, чтобы защитить себя, если отправимся в город. Здесь мы, по крайней мере, сможем обороняться.
Но здесь нет воды. И еды. И укрытия от солнца. А у нас раненые. Мне совсем не понравился его план. И этот человек должен заменить моего отца?
Он сел рядом со мной, скрестив ноги. Спарк последовала его примеру. Пер подошел и сел с нами. Эйсын остался возле мертвого тела друга. Мускулистый человек, покрытый шрамами, осматривал руку Эйсына, волдыри ожогов у него на лице и повсюду. Эйсын вдруг бессильно осел на бок, и тот человек уложил его. Юноша потерял сознание. Ант с ножом в руке пристально смотрела в сторону городских улиц. Имен остальных я не знала. Их было одиннадцать. Один человек стоял на карауле, повернувшись к морю. Послеполуденное солнце нещадно палило нас. Начался прилив, и наступающие волны выбрасывали на берег обломки нашего корабля. Все прочие судна покинули гавань, остался только один, севший на мель.
Пер нарушил наше молчание:
– Если они пойдут на нас, прихватив лучников, как в прошлый раз, нам будет негде спрятаться. Если у них хватит духу подобраться на лодке со стороны моря, пока другие подойдут с суши, нас быстро окружат. Если они даже просто будут удерживать нас здесь, то без еды, воды и укрытия от солнца нам быстро придет конец.
– Все это так. Но сейчас нашим врагам не до нас, драконы не дают им расслабиться. И дела в замке будут идти все хуже. А потом и в городе тоже. – Любимый обратил взгляд своих удивительно светлых глаз на замок Клеррес.
Синий дракон и зеленая драконица уже потопили все лодки, так что от них остались одни обломки. Теперь зеленая кружила высоко над замком, раскинув крылья, как орел, который, поймав ветер, без всяких усилий парит в небе. Синий тем временем пикировал на стены и вертелся в воздухе, словно дразня лучников. Те по-прежнему тщетно осыпали его стрелами, но с каждым залпом стрел становилось все меньше.
Пока я наблюдала за ним, синий вдруг изменил тактику. Грациозно, как ласточка, он скользнул вниз и, чуть набрав высоту, уселся на башню – не на сторожевую башню внешней стены, а одну из четырех высоких и тонких башен цитадели. Дракон победно затрубил, словно призывая кого-то, запрокинул голову и вдруг резко дернул длинной шеей вперед. Что-то искрящееся брызнуло из его пасти. До меня донеслись крики.
– Он плюется кислотой, разбрызгивая ее мелкими каплями. Она разъедает все: плоть, броню, кость, камни, – объяснил мне Любимый.
Я покосилась на него:
– Нед пел мне о драконах. Я знаю, на что они способны.
Мне думалось о безмятежных жизнерадостных Белых в их маленьких домиках. Белых в чистеньких одеждах, весело обедающих в садах под деревьями. Их настигнет та же кара, что и Капру, и Слуг, и их стражу. Заслуживают ли они такой участи? Знают ли, какое зло несли миру их сны? Мне на миг стало жаль их, но я не чувствовала за собой вины. У меня не было возможности спасти их, как и предотвратить грозу или землетрясение. Или собственное похищение и резню в Ивовом Лесу.
Парящая в вышине зеленая драконица издала долгий пронзительный крик.
«Месть!» – вот что за слово раздавалось в головах тех, кто ее слышал.
«Месть, месть, месть!» – откликнулось эхо.
Нет, не эхо.
– О боги! – тихо охнул Любимый.
Его глаза, исцеленные отцом, видели все лучше. Он первым заметил две крохотные искры, два сверкающих самоцвета далеко в небе: один – алый, другой – синее неба.
Любимый вскинул руку и указал на них.
– Драконы! – крикнул он нашим товарищам. – Хеби и Тинталья, если не ошибаюсь. Рапскаль ведь говорил, что они прилетят.
Зашуршали перья, и на плечо Пера вдруг опустилась ворона. Я шарахнулась, но он радостно засмеялся. Это была странная ворона. Клюв у нее был серебряным, а перья иссиня-черные, причем на крыльях выделялось несколько красных, не по-петушиному красных, а алых, с металлическим отливом.
Пер закричал:
– Пеструха! Я уж испугался, что ты утонула или тебя застрелили! Как здорово, что ты жива-здорова! Где ты была?
Птица мотнула головой сверху вниз, словно соглашаясь. И вдруг заговорила, широко раскинув крылья, почти по-человечески.
– Порхала с драконами! – заявила она самодовольно. Потом посмотрела на меня блестящим глазом и каркнула: – Путь наружу – это и путь внутрь!
Мурашки пробежали у меня по спине.
– Так это ты прилетала ко мне!
Она не обратила на меня внимания, а повернула голову и уставилась куда-то в небо:
– Айсфир! Айс-фир!
На лице Пера отразилось удивление, но, прежде чем я успела задуматься, что означает это слово, я услышала его. Черный дракон приближался, но не с моря, как другие, а со стороны суши.
Он взревел, объявляя о себе:
– Айсфир! Я вернулся! Я несу вам смерть!
Дракон приближался с каждым взмахом могучих крыльев. Он рос и рос, пока не сделался почти до невозможного огромным. Как вообще может существовать такое создание, не говоря уже о том, чтобы держаться в воздухе? Но он летел. Пока зверь приближался, мы слышали только шум его крыльев. Но потом он взревел снова, так громко, что все зажали уши.
Но ушами мы слышали только рык, смысл его проник в наши головы:
Помнишь меня, Клеррес? Помните вы, как отравили мое племя ядовитыми быками и коровами? Помните, как пели и плясали, заманивая нас на предательский пир? Помните, как резали моих умирающих, беспомощных сородичей? Как я сопротивлялся вам, и тогда вы выжгли в моем разуме проклятие-приказ: «Похорони себя во льдах!»? Тогда я бежал. Вы покрыли меня позором. Из-за вас я остался последним драконом в мире! Но теперь я не оставлю в живых ни одного из вас, чтобы он сохранил в памяти, как вы все умрете сегодня. 
Синий дракон испуганно вспорхнул с башни, словно сойка при виде ворона. Черный не стал садиться на башню. Он спикировал на нее, ударил верхушку когтями, и та развалилась, словно построенная из кубиков. Я думала, он слетит вниз следом за обломками, но зверь снова набрал высоту. Он поднимался все выше и выше. Синий дракон и зеленая драконица описывали широкие круги, не пытаясь нападать на замок и держась на почтительном расстоянии от черного великана. Может, они боятся, что он их сожрет?
Черный вдруг камнем обрушился вниз и лишь в самый последний миг изменил направление полета, врезавшись в башню с верхушкой в виде черепа. Она была куда крепче, чем изящные башенки цитадели, но все равно не смогла устоять. Чудовищная голова хлестнула ее, и по стене башни побежала трещина. Дракон вцепился в гигантский череп когтями и принялся дергать его, работая крыльями. Трещина сделалась шире. Наконец череп поддался, и дракон отлетел в сторону, а навершие башни медленно опрокинулось и покатилось вниз. Даже на таком расстоянии нам слышен был грохот, когда оно ударилось о землю.
Ворона, сидевшая на плече Пера, распахнула крылья и восторженно закаркала. Потом чуть наклонила голову и заявила:
– Драконы! Мои драконы!
Пер осторожно придержал ее и предупредил:
– Это опасно!
– Мои драконы! – упрямилась та.
– Она нашла-таки себе стаю, – пояснил он для меня. – Собственные сородичи норовили заклевать ее, а драконы, похоже, приняли.
Неотрывно глядя на драконов и разрушения, которые они сеяли, Любимый спросил:
– Если про ворон говорят: «Тьма воронья налетела», то как назвать нескольких драконов?
– Бедствие драконов, – предложил чей-то низкий голос без тени юмора.
– Стой, ни с места! – крикнул вдруг один из наших часовых, и я обернулась, чтобы посмотреть туда, где причал упирался в берег.
Мне был известен тот, кто стоял там. На миг мое сердце затрепетало от радости, но потом я задумалась, а кто же он: друг или враг?
– Я безоружен, – сказал Прилкоп.
Я не спешила ему верить. Он привел двоих Белых из тех, кого мы освободили. Они, должно быть, уже чувствовали себя лучше, потому что у них хватало сил вдвоем нести полное ведро.
– Я принес вам воду. И я предлагаю вам убежище в доме друга.
Он обернулся и жестом велел Белым, чтобы несли воду дальше. Они переглянулись, и один отчаянно замотал головой. Поставив ведро на причал, Белые попятились обратно к берегу. Прилкоп сердито уставился на них, потом, тяжело ступая, подошел к ведру, взял его и понес нам. При каждом его шаге вода выплескивалась через край. Мы смотрели, как он идет. В эти минуты я могла думать только о воде. Прилкоп держал ведро обеими руками, и вода плескала ему на ноги. Я вдруг поняла, что он глубокий старик, не такой уж и сильный.
В городе за его спиной люди начали выходить из домов. Одни носились по улицам, как испуганные белки, другие целеустремленно катили куда-то тачки и несли большие мешки. Некоторые жители явно поняли, что́ кричал Айсфир. Интересно, дошли ли до здешних жителей рассказы о том, как Слуги убили и изгнали всех драконов? Могли ли они вообразить такое возмездие?
– А вода точно чистая? Не отравленная? Я слышала, как дракон сказал, что их отравили. – Это была татуированная женщина.
– Вода не отравлена, – заверил всех Любимый. Он наклонился над ведром и, выудив оттуда ковшик, зачерпнул им воды и отпил. – Отличная вода, вкусная. И даже прохладная. Подходите и пейте. Но сначала напоим Эйсына.
Мы дали Эйсыну три полных ковша, и никто не возразил. Я выпила один, хотя мне говорили: «Пей еще». Часовые по-прежнему бдительно охраняли нас. Я тихо отошла ближе к ним, прислушиваясь к разговору Любимого с Прилкопом.
– Они рушат все, – говорил Прилкоп. – Что уцелело после пожара, устроенного Би, они уничтожают кислотой, ударами крыльев и хвостов. Если они не остановятся, от замка Клеррес останется лишь груда щебня. Я пришел, чтобы попросить тебя отозвать их. Давай изменим этот путь, Любимый. Помоги нам договориться о мире. Помоги мне сделать Клеррес таким, каким он был когда-то, каким он должен быть.
Любимый покачал головой и ответил, по-моему, без всякого сожаления:
– С нами договориться о мире проще простого. Позвольте нам покинуть город на первом же корабле, что согласится взять нас на борт. Это все, что нам нужно. Мы получили то, зачем пришли.
Прилкоп кивнул:
– Украденное дитя.
Любимый продолжал без выражения:
– Мы ничего не можем поделать с драконами. Их ненависть еще старше моей. Они не успокоятся, пока не отомстят сполна. И ничто не сможет остановить их.
Прилкоп промолчал, но губы его печально изогнулись, и он будто на глазах постарел.
Синий дракон облюбовал гребень западной стены. Зверь расхаживал по нему туда-сюда, сметая хвостом зубцы. Время от времени он запрокидывал голову и резко выбрасывал ее вперед, чтобы полить внутренние пространства замка кислотой. Зеленой драконицы нигде не было видно, зато внезапно с жутким ревом явилась синяя, гораздо больше их обоих, и пронеслась между двумя уцелевшими башнями с навершиями в виде черепов. А дракон поменьше, с красной чешуей, пролетел низко над городом и опустился на площадь перед насыпью. На спине дракона что-то виднелось, но я не могла разобрать что. Неужели наездник?
– Хеби! Красавица Хеби! – закричала ворона.
Она попыталась вспорхнуть с плеча Пера, но тот удержал ее, вскинув руки так быстро, что я едва успела заметить его движение.
– Пеструха, она отправляется на битву. Тебе там не место. Побудь со мной, здесь тебе ничего не грозит.
– Не грозит? Не грозит? – И ворона рассмеялась жутким лающим хохотом.
Пер придерживал ее крылья, и она не пыталась вырваться, но, едва он усадил ее обратно себе на плечо, она вспорхнула, двумя взмахами крыльев взмыла над нами и устремилась к красной драконице с криком:
– Лечу, лечу, лечу!
Большая синяя драконица описала круг и вернулась. Как и Айсфир, она объявила о своем прибытии ревом, провозгласив свое имя:
Я Тинталья! Месть! За мои яйца, украденные и уничтоженные, за наших змей, порабощенных и поруганных! 
В полете она наотмашь ударила башню хвостом. Мы завороженно наблюдали. Ничего не произошло. А потом череп вдруг покачнулся и свалился со своего каменного основания. Половина башни обвалилась вслед за ним. До нас донесся грохот падающих камней.
– Ты столько лет провел в Клерресе. В детстве ты работал в библиотеке со свитками. Твои собственные сны хранились там. Неужели ты ничего не чувствуешь? – тихо спросил Прилкоп.
– Я много чего чувствую в эту минуту. В том числе облегчение. – Любимый холодно смотрел, как рушатся стены Клерреса. – И удовлетворение при мысли о том, что больше ни с одним ребенком не буду творить то, что творили со мной.
– А как же дети, которые оставались там? – Прилкоп был в ярости.
Любимый покачал головой:
– Это месть драконов. Никто не в силах помешать этому. – Он повернулся к другу и заговорил совсем другим, жутким голосом – голосом Пророка: – Я пожертвовал им, Прилкоп! Я толкал Фитца Чивэла на смерть множество раз! Никто не знает, чего мне это стоило. Никто! Это мое будущее, путь, выбранный мною как Белым Пророком своего времени! Неужели ты так слеп? Это мы сделали, я и он! Мы вернули драконов в мир. – Отвернувшись от нас, он скрестил руки на груди и прокричал: – СЛУГИ! Вы сами создали этот путь! Задолго до моего рождения вы столкнули судьбу мира в колею, ведущую к этому будущему! Когда вы убивали и разрушали ради собственной выгоды, когда заботились лишь о своем богатстве и власти, вы создавали этот путь! Вам удалось отсрочить расплату. – Он вдруг успокоился и заговорил тише: – Но мы с моим Изменяющим победили. Будущее настало, и возмездие оказалось таким, какого даже пророки не могли предвидеть. – Его голос, полный торжества, вдруг сорвался, когда он добавил: – Ценой его жизни.
Ветер с моря играл его светлыми волосами. Мне не нужно было прикасаться к нему, чтобы чувствовать, что он – средоточие путей. На миг все возможные будущие засияли вокруг него. Они пришли в движение и сплелись в единый яркий путь, а он снова взорвался на тысячу возможностей. В глазах у меня рябило, я смотрела на него как зачарованная.
Но Любимый вдруг уронил руки и, снова превратившись просто в бледного худого человека, спросил со слезами:
– Неужели ты думаешь, что я захочу отменить хоть что-то из того, что создал мой Изменяющий?
Он знал, как и я, что с Клерресом должно быть покончено. Любимый был Разрушителем не меньше меня. Сорняк следует вырывать из земли до последнего корешка. Сама не осознавая того, я шагнула вперед и взяла Любимого за руку – ту, что была в перчатке. Мы стояли рядом и смотрели в глаза Прилкопу.
– Они разрушат и город тоже? – в ужасе прошептал Прилкоп.
– Да, – подтвердил Любимый. Все уцелевшие с корабля столпились вокруг и позади него. – Прилкоп, я вижу единственный, пусть и узкий, путь для тебя. Возьми своих и беги в холмы. Это все, что тебе остается, и все, что я могу для тебя сделать. Чаши весов возвращаются в равновесие, к которому давно стремились. – Он покачал головой. – Все началось не с меня, а с драконов. И драконы пришли положить этому конец.
Прилкоп посмотрел в сторону замка, руки его тряслись. Без тени страха Любимый шагнул к нему и крепко обнял. Он тихо сказал:
– Единственное, о чем я жалею, старый друг, – это о том, каково тебе сейчас. Возьми кого сможешь. Направь их на лучший путь.
– Там были дети, – убитым голосом произнес Прилкоп.
– В Ивовом Лесу тоже были дети, – напомнила я. И не стала добавлять, что была одной из этих детей.
– Они не сделали ничего, чтобы заслужить такое!
– Наши люди тоже ни в чем не провинились!
Он что, не слышит, что я ему говорю?
Пер вдруг оказался рядом со мной, и лицо его было таким гневным, каким я его никогда прежде не видела.
– А мои дед и отец заслуживали умереть, чтобы вы могли похитить эту девочку? Ваши люди стерли память моей матери, так что она не признала и прогнала меня. Ни она, ни я уже никогда не сможем об этом забыть. Ты понимаешь, что, когда Слуги явились в Ивовый Лес, они разрушили мою жизнь так же, как разрушили жизнь Би? А теперь из-за того, что они сделали, погиб ее отец!
Я вдруг поняла, что означал один мой давний сон.
– Ты знал, что они ставили сети у острова Иных, ловили и убивали змей, чтобы те не превратились в драконов?
– Но… – начал было Прилкоп.
Любимый отошел от него и жестко сказал:
– Никто не заслуживает умереть такой смертью. Но мы вообще не заслуживаем почти ничего из того, что с нами происходит в жизни.
Но старик по-прежнему стоял и смотрел на нас с мольбой.
– Прилкоп, время не ждет. Ступай.
Тот уставился на Любимого так, будто не находил слов, чтобы выразить свое потрясение. Потом повернулся и побрел прочь. Через несколько шагов он взял себя в руки и пошел быстрее. Наши спутники смотрели на нас так, будто многого не понимали, но нам нечего было добавить.
– Эйсын очнулся, – тихо сказала я.
Ант обернулась и поспешила к нему. Он сумел сесть, но выглядел еще хуже, чем прежде. За спиной у него в воде что-то двигалось.
– Что это? – крикнул кто-то, указывая на дальний конец причала.
– Кто-то плывет! – горячо закричала Спарк и без колебаний бросилась в воду, чтобы помочь тому, кто, цепляясь за доску, упрямо бил по воде ногами.
Подбадривая ее криками, мы смотрели, как она плывет. Вот она добралась до спасшегося, взялась рядом с ним за обломок доски, и они вместе двинулись к нам. Они дружно работали ногами и медленно, мучительно медленно приближались.
И вдруг Эйсын крикнул:
– Это папа! Он жив! Но где же мама?
Он с трудом встал на ноги и покачнулся. Ант схватила его за здоровую руку, чтобы не упал.
– Брэшен Трелл, – пояснил для меня Пер. – Капитан Совершенного.
Мучительно тянулись минуты. Волны подталкивали пловцов к нам. Эйсын стоял, прижимая обожженную руку к груди, в лице его мешались отчаяние и надежда. Когда они были уже у причала, Пер спустился по веревочной лестнице и помог Брэшену, а потом и Спарк забраться по ней. Едва очутившись на причале, капитан рухнул без сил, и Ант помогла Эйсыну сесть с ним рядом. Отец протянул было руки к сыну, но отпрянул, увидев его ожоги. Севшим голосом он рассказал, что видел Альтию за миг до того, как корабль стал распадаться на части, – и все. Брэшен плавал от одного островка обломков к другому в надежде найти ее, но так и не добился успеха. А потом мусор понесло течением прочь из гавани, и ему пришлось пробираться к берегу, чтобы и его не унесло в море. Слишком усталый, чтобы плыть, он вцепился в доску и греб ногами, пока не добрался до нас.
Матросы собрались вокруг отца с сыном и улыбались сквозь слезы. Спарк отошла в сторонку, села и расплакалась – в голос, но в одиночестве. Лант пропал, как пропала Альтия и все те матросы, которых я не знала и уже не узнаю.
Заметив завернутое в парус тело, капитан вскрикнул с жалостью и отчаянием, и Эйсын расплакался снова.
– У меня ничего не вышло, папа. Дважды я пытался пройти сквозь огонь к изваянию, но боль заставляла повернуть назад. В конце концов Кеннитссон спас Совершенного от гибели. Он взял у меня Серебро и побежал прямо в пекло. Он кричал от боли, но не останавливался. Он спас наш корабль.
Отец ничего не сказал, чтобы утешить сына, просто дал ему выплакать горе. Два небольших дракона, составлявшие прежде их корабль, яркими лентами вились в небесах. И пусть они были намного мельче своих собратьев, но упрямо старались внести свою лепту в разрушение замка. Капитан долго смотрел на них.
– Так много утрат, – сказал он.
Красная драконица неистовствовала на земле, и корабельные драконы присоединились к ней. Они целенаправленно и последовательно ровняли с землей одно строение за другим, начав с лавок и домов у ворот на насыпь. Пожаров не было. Красная драконица поливала здания кислотой, а потом обращала их в щебень ударами хвоста или крыльев. До нас доносились крики и грохот, поток беженцев стал гуще. Одни бежали на пастбища и фермы за городом. Другие толкали тачки по дороге, ведущей в холмы. Сидя на причале, я смотрела на склоны поверх крыши склада и красивых домиков. Люди там проталкивались через стада овец и исчезали за гребнем.
Медленно угасал летний вечер. Не было пожаров, которые осветили бы ночь. Покончив с замком, Айсфир и Тинталья присоединились к меньшим драконам и стали очень тщательно и последовательно уничтожать город. Они ничего не делали наобум. Это разрушение было просчитано столь же тщательно, как все, на что Капра и Двалия обрекали меня. Мимо нас бежали матери, прижимая к себе младенцев, отцы несли детей постарше на спине или катили в тачках. Я смотрела на них. Драконы несли не справедливость, но месть.
Мести все равно, виновен ли человек, прав ли он. Словно цепь тянется от одного бедствия к другому, требуя, чтобы за одно ужасное событие было заплачено другим, еще более страшным, а за то – третьим. Я постепенно начинала понимать, что конца этой цепи не будет никогда. Выжившие горожане будут ненавидеть драконов, Шесть Герцогств и, возможно, Пиратские острова. Они будут рассказывать о сегодняшних событиях своим детям и внукам, и те никогда не поймут и не простят. И однажды тоже придут мстить. Неужели этой неразрывной нитью ненависти оплетен каждый путь? Придет ли когда-нибудь Белый Пророк, который оборвет ее?

* * *

Ожоги Эйсына болели, и многие из наших тоже пострадали, пусть и не так серьезно, однако мы не решались покинуть свой безопасный уголок, пока драконы расхаживали по улицам и летали над городом. Ночью я задремала: усталость оказалась сильнее страха и лишений.
На рассвете я проснулась в городе, изменившемся до неузнаваемости. Ни у одного здания не осталось крыши, все стены потрескались и обрушились. В гавани плавали куски мачт и прочие обломки. Из всех пирсов и причалов уцелел только наш. Мир выглядел зловеще и безжизненно: на улицах не было ни души. Меня разбудила Спарк, она трясла меня за плечо. Я села и увидела, что к нам по причалу идут маленький синий дракон и зеленая драконица.
– Что им нужно? – спросил один из караульных дрожащим голосом.
Любимый подошел к нему и оттолкнул в сторону его нож:
– Они пришли за тем, что принадлежит им. За тем, кого они считают своей родней. Отойди. Они все равно пройдут, уступишь ты им дорогу или нет.
Брэшен встал рядом с сыном, но Эйсын остался сидеть, скорчившись на причале; из-за боли он уже не мог держаться на ногах. Кое-кто из матросов отошел на дальний конец причала. Спарк, Пер и я не двинулись с места.
Доски причала жалобно стонали под весом приближающихся драконов. Очутившись рядом с Любимым, драконы повернули головы на гибких шеях и принюхались. Их глаза вращались, словно серебряные пуговицы. Синий приоткрыл рот, чтобы попробовать воздух на вкус.
– Что они говорят? – спросил Пер.
– Пока ничего, – ответила я.
Он взял меня за руку – то ли чтобы подбодрить меня, то ли чтобы самому не было так страшно. Как бы то ни было, я была рада. Даже маленькие драконы были очень большими созданиями, и теперь они подошли до жути близко, но, невзирая на страх и печаль, я невольно улыбнулась: какие же красивые эти существа!
– Мы пришли за ним, – сказал синий, и я тихо повторила его слова для Пера.
Любимый повернулся к нам и пояснил:
– Драконы, которые прежде были кораблем Совершенным, пришли за телом Кеннитссона.
Матросы напряглись. Татуированная женщина из нашей шлюпки спросила:
– Зачем оно им?
Любимый взглянул на тело, потом снова поднял глаза на моряков:
– Они съедят его. Чтобы его воспоминания перешли к ним. – Увидев, какой ужас вызвали его слова, он добавил: – Драконы считают, что этим оказывают человеку честь.
– Разве так подобает хоронить принца Пиратских островов?
Двое мужчин вышли вперед и встали рядом с татуированной. По лицу одного из них текли слезы, но он с ножом в руке готов был противостоять драконам.
«Плохо дело», – подумала я.
Любимый заговорил снова:
– Так ли сильно это отличается от того, как если бы Кеннитссон умер на палубе Совершенного и корабль впитал его память? Кеннитссон уйдет вслед за кораблем своего отца и прадеда. И это будут подобающие похороны для пирата.
Судя по всему, Любимый был единственным, в ком не вызывала протеста мысль, что драконы сожрут тело их товарища, того, с которым многие из них были дружны. Но когда он жестом попросил нас отойти, все молча расступились перед драконами. Причал заскрипел и закачался на сваях, когда драконы остановились возле тела и уставились на него. Я думала, они попрощаются с ним достойно, прежде чем приступить, но ошиблась.
Зеленая королева и синий дракон набросились на труп, стараясь опередить друг друга. Мы смогли укрыть тело лишь обгоревшим обрывком паруса, поэтому ничто не защитило нас от ужасного зрелища. Синий дракон схватил Кеннитссона за голову и потянул вверх, голова зеленой драконицы метнулась, чтобы откусить нижнюю половину его тела. Никто и охнуть не успел, как синий вздернул на воздух верхнюю часть трупа с болтающимися внутренностями и заглотил целиком.
Куски потрохов посыпались на причал. Один матрос отвернулся, свесился через край причала, и его вырвало в воду. Ант закрыла лицо руками. Эйсын цеплялся за отца, как ребенок; Брэшен был бледен. Спарк взяла меня за руку и слегка покачала ею.
– Вот и все, – сказал Любимый, как будто нам от этого было легче. Словно кровавые клочья на досках причала от этого должны были исчезнуть.
– Его воспоминания отныне во мне, – протрубил синий дракон.
– И во мне! – сказала зеленая почти ревниво.
– Пойду посплю, – объявил синий и развернулся.
Как ни осторожно он двигался, его огромный хвост едва не смел людей. Дракон сделал шаг, но вдруг остановился перед Брэшеном, опустил голову ему на уровень груди и принюхался. Потом повернул голову и внимательно оглядел Эйсына.
– Они жгли нас, – протрубил дракон, словно вспоминая о давно минувших днях, и издал низкий звук, как огромный котел, готовый закипеть. – Они поплатились, – сказал он. И долго молча разглядывал юношу. – Эйсын! Я дарую тебе честь узнать мое имя. Карриг. – Дракон вскинул голову. – И я беру себе часть твоего имени. Карригвестрит будут звать меня отныне! Я буду помнить тебя.
С этими словами маленький дракон вскинул голову и гордо прошествовал по причалу к берегу.
Зеленая драконица молча разглядывала нас. Потом втянула воздух и присела на задние лапы. Когда она широко распахнула пасть, показав глотку с алыми и оранжевыми полосами, мне показалось, что оттуда на меня глядит сама смерть. Все попятились, а один матрос даже упал с причала в воду, когда драконица зашипела. Но яд так и не брызнул.
Закрыв пасть, она оглядела нас свысока и презрительно заявила:
– Я всегда была драконом.
Она оттолкнулась от досок и взмыла в воздух. Причал закачался так сильно, что я испугалась, что он опрокинется и мы все рухнем в воду. Мы съежились, как напуганные кролики, когда ветер от ее крыльев ударил в нас. Вскоре синий дракон тоже взлетел, и мы остались одни. Ант плакала от ужаса. Она бросилась к Брэшену, и он успокаивающе обнял ее за плечи.
Пер оглядел небо:
– Остальных драконов не видно и не слышно.
– Наверное, отсыпаются… набив брюхо, – ответил Любимый.
Последние слова он произнес неохотно, будто не хотел напоминать нам, чем именно насыщались драконы. Но никого это не обмануло, и после его слов повисло напряженное молчание.
Любимый стоял и смотрел вслед драконам. Я не могла понять, что творилось у него на душе. Он вздохнул, его плечи поднялись и опали.
– Я так устал… – проговорил Любимый, и я догадалась, что он обращается к кому-то, кого здесь нет. Повернувшись к остальным, он резко сказал: – На улицах пусто, драконы улетели. Пора поискать еды и убежище на ночь.
Брэшен, Ант и матрос по имени Тван остались с Эйсыном, а мы с остальными двинулись в город. Мы шли плотным строем, потому что татуированная женщина настаивала, что надо быть готовыми обороняться, если на нас нападут. Клеф шел с нами, с ножом наготове, – казалось, он был бы только рад драке. Вскоре стало ясно, что не все горожане сбежали. Некоторые настороженно наблюдали за нами из-за полуобрушившихся стен, дававших сомнительное укрытие. Другие рылись в развалинах, разыскивая свое или чужое имущество. Мародеры были плохо вооружены и чаще всего бежали, завидев нас. Однажды прилетевший откуда-то кирпич вскользь ударил Спарк по плечу, но кто его бросил – мы так и не поняли. Однако все равно приняли это предостережение всерьез.
В развалинах сараев, принадлежавших, как видно, парусному мастеру, мы нашли парусину, и Любимый отправил назад пару матросов, чтобы те сделали носилки для Эйсына и принесли его. Мы разбили лагерь возле уцелевшей стены дома мастера. Ночь выдалась теплой. Пер вырезал квадратный кусок парусины, чтобы мне было на чем сидеть. Кто-то принес воды в ведре, оставленном Прилкопом.
Любимый не хотел отпускать меня с теми, кто отправился искать еду, но я была такая голодная, что не стала его слушать. Найти ее оказалось нетрудно: город процветал, а когда жители обратились в бегство, они мало что взяли с собой. В некоторых садах росли фруктовые деревья. Тем, кто провел столько месяцев в плавании, было все равно, зрелые фрукты или еще зеленые. Мы собрали в подолы рубашек столько, сколько могли унести. Пер нашел хлеб, булочки и даже маленькие пирожные в развалинах пекарни. Я откопала кадушку масла.
– Я слышала, что жир помогает от ожогов, – сказала я Перу.
Он явно сомневался в этом, однако мы прихватили масло с собой.
– Эйсын был очень добр ко мне, и Брэшен тоже. И Кеннитссон, – сказал Пер, и голос его прозвучал напряженно. – Альтия. Корд.
Я ничего не смогла с собой поделать: мне на ум пришло, что он вполне мог успеть по-настоящему подружиться с кем-то из матросов. Мы шли, жуя на ходу, а я все думала об этом. Если у него есть друзья, означает ли это, что мне достанется меньше его внимания? Кому вообще есть дело до меня? Неттл и Риддл так далеко, к тому же теперь у них есть ребенок, о котором нужно заботиться. Даже Волк-Отец меня бросил. И пока я брела вслед за Пером и остальными сквозь сгущающуюся темноту, мир вокруг меня будто становился все более огромным и пустым.
Когда мы вернулись, Брэшен накладывал ткань, смоченную в холодной воде, на ожоги Эйсына. Юноша лежал, почти не двигаясь. Отец разрезал и снял его рубашку, и оказалось, что Эйсын обгорел гораздо сильнее, чем я думала. Местами ткань рубашки намертво пристала к обгоревшей дочерна плоти, выделяясь на ней цветными пятнами.
Пер опустился возле него на колени:
– Как думаешь, мы сможем привести его в чувство, чтобы дать ему немного хлеба?
Брэшен покачал головой. Его лицо было покрыто морщинами, в темных кудрях хватало седины.
Капитан посмотрел на меня и с горечью сказал:
– Так вот она, та девочка, которую мы должны были спасти. Все эти смерти и разрушения нужны были, чтобы вернуть ее домой.
Мне показалось, он думает, что я того не стою. И разве можно его за это винить? Из-за меня он потерял корабль, жену. И возможно, скоро потеряет сына.
Я опустилась на колени с другой стороны от Эйсына, держа кадушку масла.
Клеф подошел и встал у меня за спиной, и татуированная женщина, которую все звали Штурман, – тоже.
– Я принесла это, чтобы смазать его раны, – сказала я Брэшену.
В его темных глазах ничего не отражалось, и он не стал возражать. Я окунула пальцы в мягкое желтое масло и стала очень осторожно смазывать ожоги на лице Эйсына. Покрытая волдырями кожа на ощупь казалась ужасно неправильной. Большой волдырь лопнул, мутная жидкость потекла из него, мешаясь с маслом. Неправильно все это, неправильно… А как правильно? Я коснулась кожи рядом с ожогом. Вот так должно быть. Его коже положено быть такой. Я провела кончиками пальцев по неповрежденной коже. Вот бы укрыть ею ожог как прохладным покрывалом…
Брэшен вдруг резко подался вперед, склонившись над сыном.
– Это масло так лечит? – потрясенно спросил он.
– Нет. Так лечат Видящие, – коротко рассмеялся Пер. И громко позвал: – Янтарь! Иди сюда!
Мне было не до них. Это было все равно что наносить краску на рисунок тонкой кисточкой или очиненным пером, в точности туда, куда нужно. Когда я рисовала чернилами, то могла сделать пчелу именно такой, какой ей положено быть. Когда я работала кончиками пальцев, могла натянуть здоровую кожу на рану. Нет. Не совсем так. Я правильно сделала, что начала со здоровой кожи, но она не натягивалась на ожог, а нарастала, покрывая его, как свежая трава покрывает гарь. Мертвую, непоправимо поврежденную кожу я сметала с ее пути, словно бурелом.
– Би, хватит. Эйсыну нужно отдохнуть и поесть. Возможно, позже ты сумеешь еще помочь ему. Би, ты слышишь меня? Пер, я боюсь к ней прикасаться! Придется это сделать тебе. Возьми ее под мышки и оттащи от Эйсына.
Следующее, что я помню, – как сижу у огня и моргаю. Пер стоял надо мной и странно на меня глядел.
– Я так устала и проголодалась.
Он криво усмехнулся:
– Еще бы! Что ж, у нас есть хлеб и масло. И немного рыбы.
По запаху я поняла, что над огнем жарятся на вертелах цыплята. Похоже, не только нам улыбнулась удача в поисках еды. Кто-то уже вышибал донышко бочонка. Когда им это удалось, в нос мне ударил запах пива.
Я неуверенно встала и оглянулась, чтобы найти глазами Эйсына. Его отец, поймав мой взгляд, улыбнулся, но по щекам его текли слезы. Любимый стоял на коленях возле юноши. На лице Эйсына еще оставались ожоги, но теперь он мог закрыть оба глаза, и губы выглядели совершенно целыми.
– Он достаточно пришел в себя, теперь надо дать ему поесть. Когда Видящий исцеляет кого-то, это забирает у исцеляемого силы. – Любимый с тревогой посмотрел на меня. – И у самого Видящего тоже.
Его перебил другой голос, более громкий:
– Вижу, вы вернули потерянное дитя! И если я не ослышался, девочка воистину достойна своего отца.
Я вздрогнула: чужак подошел к нам совершенно неслышно. Он выглядел так, будто явился из сказки, – высокий и стройный, со сверкающе-алой кожей, одетый в яркий балахон. Я уставилась на него во все глаза.
– Рапскаль, – пробормотал вполголоса Любимый.
Тут Пер вручил мне горбушку хлеба, щедро намазанную маслом. Я набросилась на еду с такой жадностью, что вся перемазалась. Мне было все равно. Я жевала и разглядывала красного человека-ящера. На его одеянии было множество ремешков с пряжками, и он весь был обвешан разным добром. Там был мех для воды и много такого, чего я никогда не видела. Мне подумалось, что он смахивает на кукольника с ярмарки, но Любимый и Пер смотрели на него с опаской.
Он оглядел нас и спросил:
– А где Фитц Чивэл? И Кеннитссон? Я обещал взять его, когда мы полетим мстить. Завтра мы отправимся в холмы отлавливать тех, кто сбежал. Ему понравится охота.
– Они оба погибли, – напряженным голосом сказал Любимый.
– О! Надеюсь, их убили не драконы. Если все-таки они, то примите мои извинения. Они, когда разозлятся, ничего не замечают.
Это небрежное извинение, похоже, огорошило Любимого.
– Нет, они умерли еще до появления драконов, – ответил он мрачно.
– А! Ну, хорошо. А то было бы очень неприятно, если бы виноваты оказались драконы. Жаль это слышать, конечно, и жаль, что принц Пиратских островов погиб. По-моему, он был совершенно очарован Хеби, и ей нравились его хвалы. Я тут недавно наткнулся на ваших, они сказали, что мы еще много людей потеряли и что юный Лант тоже погиб. Прискорбно. Он был отличный парень.
– Да, – тихо сказал Пер, и красный человек, похоже, наконец-то сообразил, как неуместно прозвучали его слова.
– Ладно, пойду поищу себе что-нибудь поесть. Хеби отсыпается, и у меня есть немного времени, чтобы позаботиться о себе. Скоро прибудет Проказница. Мы видели ее, когда летели сюда. Конечно, она и ее команда будут разочарованы, что опоздали на битву. – Он повернулся и пошел прочь так же внезапно, как и явился.
– Эй, красный! – окликнула его Штурман. – Останься и поешь с нами. И выпей за Кеннитссона, принца Пиратских островов!
Он обернулся, удивленно вытаращив мерцающие глаза:
– А мне будут здесь рады? И моему дракону?
– Сегодня ночью мы будем поминать погибших, – сказал Клеф.
Рапскаль медленно кивнул и вдруг широко ухмыльнулся:
– Сочтем за честь присоединиться к вам. Хеби наелась и спит. Но когда она проснется, я приведу ее. – Он повернулся и быстро ушел.
Остальные еще долго изумленно смотрели ему вслед, а я снова принялась за еду. К нам подошла Спарк с корзинкой, полной свежего лука и моркови.
– Собрала с грядки в одном огороде, – сказала она негромко и немного виновато. – От дома там мало что осталось, так что хозяева вряд ли вернутся. Как Эйсын?
– Намного лучше. Би умеет исцелять, прямо как ее отец. И Проказница уже плывет сюда. Так что скоро, наверное, мы отправимся домой, – рассказал ей Пер.
Она улыбнулась:
– Сплошь хорошие новости. – Но в голосе ее слышалась затаенная печаль. – Мне не терпится покинуть это место, – тихо добавила девушка.
– Как и нам всем, – согласился Любимый.
Это была странная ночь. Кто-то принес Брэшену пиво в миске. Он медленно прихлебывал напиток, но не отходил от сына. Рапскаль вернулся и привел с собой красную драконицу по имени Хеби. К моему удивлению, она оказалась застенчивой, держалась в стороне и совсем не разговаривала. Некоторые матросы напились и стали горланить песни о грабежах и плаваниях. Штурман тоже напилась и стала показывать, что ее татуировки на самом деле – карты гаваней и морских путей. Потом она решила показать Рапскалю большую татуировку на животе, и они ушли куда-то. Пер постелил мой кусок парусины с другой стороны костра, подальше от веселящихся матросов. Позже он пришел и сел рядом со мной, от него пахло пивом. Спарк тоже пришла и легла возле меня. Она тихо плакала в темноте.
Любимый сидел отдельно от нас. Я разглядывала его, когда засыпала. Моей последней мыслью, прежде чем я провалилась в сон, было: «Он так же одинок, как я».

* * *

Меня разбудило пение птиц. Я открыла глаза и увидела над собой ветки дерева и просвечивающее сквозь листву небо. Двалия! Меня всю передернуло от страха.
Но тут Пер сказал:
– Би? Ты заспалась. Будешь вставать?
Я медленно села. Пер был голый до пояса. Оказалось, он укрыл меня своей рубашкой. Я молча протянула ее ему. Он стал одеваться и рассказывать одновременно:
– Рано утром в гавань вошла Проказница. То есть не то чтобы вошла, скорее встала на якорь у входа. Тут для нее слишком мелко. Они прислали за нами шлюпку. Тот красный малый, Рапскаль, пролетая над ними, крикнул, что мы здесь. Они уже забрали на борт Эйсына. Очередь за нами.
Я огляделась, моргая.
– У нас осталась еда? – глупо спросила я.
– Да.
Хлеб засох, но Пер приберег для меня персик. Кусок хлеба он насадил на прутик, подогрел над тлеющими углями костра и обмакнул в масло. Было вкусно.
Вымыв руки и лицо, я сказала:
– Меня разбудили птицы. А у тебя правда есть синяя ворона? С несколькими красными перьями?
Мне казалось, что птица мне приснилась.
– Наверное, она улетела с драконами. Это они подарили ей такие цвета. Она от драконов без ума, – с грустью сказал он.
Я решила переменить тему:
– А кто такая Проказница и зачем она приплыла?
– Это живой корабль, каким был Совершенный. Она пришла следом за Рапскалем и драконами от острова Иных. Там тоже была битва, они убили всех Иных, потому что те похищали драконьи яйца или давали вылупиться из них змеям и ловили их, пока те были маленькие. А потом Проказница решила отправиться сюда, чтобы помочь Тинталье отомстить…
– Ясно, – сказала я, просто чтобы прервать его поток слов. В голове у меня пока не прояснилось, и я не могла усвоить столько новостей сразу.
Я встала и огляделась. Спарк вяло бродила по лагерю, словно искала, не нужно ли что-нибудь сделать. Глаза у нее были красные, уголки рта опущены. Больше никого не было.
– Любимый отправился с остальными на корабль?
– Нет. Он пошел в холмы, чтобы попробовать отыскать подземный ход. Он ходил туда и ночью, но не смог найти дверь. Поэтому он встал очень рано, едва рассвело, и ушел, чтобы попробовать снова.
– И он не разбудил меня и не взял с собой? – Во мне вспыхнула злость.
– Ни меня, ни Спарк он тоже не стал будить. Он попросил Ант сказать нам, когда уходил. – Пер нанизал еще хлеба на прутик, чтобы поджарить. – Думаю, ему надо было уйти одному, Би.
– А никто не подумал о том, что надо мне?
Я была в ярости. Гнев выплеснулся из меня могучей волной, как Сила, когда я ее не сдерживала. Как в ту ночь, когда в мои раны попало змеиное зелье.
– Би?.. – Пер на шаг отступил от меня.
И тут на краю лагеря показался Любимый. Он шел медленно, глядя в землю. Я не побежала к нему. Я крикнула:
– Ты видел его? Ты ушел без меня! – Я не смогла сдержать свою злость.
– Нет. – Голос его прозвучал глухо, как будто он смирился с поражением. – Я нашел вход в туннель. Но как я и боялся, во время прилива вода затопляет его до самого верха.
Я содрогнулась. Не хотелось думать, что тело моего отца плавает в холодной воде и рыбы объедают его.
– Он мертв. Я ведь говорила. Я чувствую.
Любимый не смотрел на меня. Будто через силу, он сказал:
– Спарк, Пер… Если хотите взять что-то с собой, собирайтесь. Я обещал Уинтроу, что ему не придется откладывать отплытие из-за меня. Наверное, шлюпка уже ждет нас.
Пер сложил фрукты на кусок парусины, связал в узел, закинул на плечо и сказал:
– Ну вот. Можно идти.
– Я ничего не возьму отсюда, – сказала Спарк.
Любимый посмотрел на меня. Я пожала плечами:
– Ничего. Ничего не возьму. Все оставлю тут.
– Я знаю, что он умер, – признал он упавшим голосом. И наконец повернулся ко мне. Веки его бледных глаз были красные. Вокруг рта залегли морщины. Он смотрел на меня. – Ты – все, что осталось мне от него.
Я произнесла очень тихо:
– Тогда у тебя не осталось ничего.

Глава 40
Теплая вода

Сражайся со смертью до последнего вздоха – и останешься пусть безвестным, но героем. 
Рыдай на пути во тьму – и твоим именем будут звать трусов. 
Калсидийская поговорка

– Умирать скучно,  – заметил Ночной Волк.
Я вдохнул поглубже:
– Наверное, ты не принимаешь это так близко к сердцу, как я.
Звук собственного голоса показался мне странным. Пока вода поднималась, я думал, что утону, лежа на лестнице вниз головой, не в силах вытащить ноги из-под обломков. Смерть хуже трудно даже представить, но вода даже не замочила мои волосы. Хотя если бы она поднялась выше, я, возможно, поддался бы соблазну сделать несколько глотков. Ну и пусть она соленая, пить хочется невыносимо…
Уровень воды понижался. В этот раз прилив меня не утопил. Возможно, в следующий раз меня накроет. И может быть, я буду даже рад. Я ведь уже и не думал, что снова приду в себя в собственном теле и буду вынужден терпеть страдания. Нечестно как-то, что боль в зажатых под каменными плитами ногах не помогает забыть о голоде и жажде. Я обхватил себя руками – было холодно. Не настолько, чтобы замерзнуть до смерти, но достаточно, чтобы закоченеть и чувствовать себя несчастным.
Твоя смерть – тебе и решать, Маленький Брат. Когда ты гибнешь, тогда и я. 
Зря ты не остался с Би. 
Говорю же. Когда ты умираешь, умираю и я. 
Вокруг было темно, хоть глаз коли. Или я ослеп, или ни единого луча света не просачивалось в эту часть подземного хода. Возможно, и то и другое, но я не жалел о том, что отдал Шуту свою телесную силу и зрение. Оставалось надеяться, что этого хватило, чтобы они успели миновать туннель и добраться до Совершенного. Что они уже поднялись на корабль, снялись с якоря, поставили паруса и ушли, не вспоминая лишний раз обо мне.
Я снова попытался пошевелиться. Было больно лежать на лестнице, ребра ступеней врезались в ноги, поясницу и плечи. Рана в ноге, оставленная вражеским мечом, по-прежнему болела, а затылок невыносимо чесался. Я поскреб его. Зуд в затылке – единственное неприятное ощущение, которое я мог хоть немного унять.
Так что, ты решил лежать тут, пока не умрешь? 
Я не решал, Ночной Волк. Просто ничего другого не остается. 
А я думал, ты настоящий волк. 
Это было обидно. Я нахмурился и проговорил вслух в темноте:
– Ну так скажи мне, что еще можно сделать.
Соберись с мыслями. Реши, смерть – друг тебе или враг? Если друг, отправляйся радостно ей навстречу, как это сделал я. Если враг, тогда дерись с ней. Но не валяйся тут, как раненая корова, которая ждет, когда придет хищный зверь и прикончит ее. Ты не жертва, и я тоже! Если суждено умереть, умрем как волки! 
Что ты от меня хочешь? Чтобы я отгрыз себе ноги? 
Короткое молчание. Потом:
А ты можешь? 
Я не смогу дотянуться до них зубами, и зубы у меня для такого дела неподходящие, так что я скорее умру от потери крови, прежде чем сумею это сделать. 
Тогда зачем ты это предложил? 
Это был сарказм. 
О, Би обходилась без сарказма. Мне это в ней очень нравилось. 
Расскажи мне о том, как вы были вместе. 
Молчание, более продолжительное. Потом:
Нет. Выберись из этой ловушки и выживи, тогда она, может быть, сама тебе расскажет. Я не собираюсь делиться с тобой историей ее страданий, пока ты валяешься тут, как хромая свинья. 
Страданий…
Ей очень тяжко пришлось? 
Да уж нелегко. 
Ничто и никогда не задевало меня так сильно, как презрение Ночного Волка. Вот и теперь его упрек достиг цели. Я снова попытался высвободить ноги. Тщетно. Упавшая балка придавила их чуть выше коленей. У меня не было ничего, чтобы использовать как рычаг. Положил ли я в свою сумку длинный нож? Волк прав: лежать и ждать, не в силах ничего сделать, – самое неприятное в моем положении. Готов ли я зайти так далеко, чтобы отрезать себе ноги? Глупости. Ножом кости не перерубить. Остался ли в сумке корабельный топорик?
Пошарил вокруг в поисках сумки. Я повесил ее на плечо, когда наверху прогремел взрыв, и я упал с лестницы. Сумка пропала. Сколько я ни шарил вокруг, под руки попадались только каменные обломки и крошка. А если вытянуть руки как можно дальше за голову, то пальцы касались стоячей воды. Смочив пальцы, я вытер каменную пыль с лица. Умыться теплой водой оказалось приятно. Я снова потянулся к ней и поводил в теплой воде закоченевшими пальцами.
Стоп. Теплая вода… Теплая?
Я замер.
Насколько я знал, тепло исходит либо от огня, либо от живых существ. Дар говорил мне, что никого живого поблизости нет. А огонь не может гореть под водой. Нам миг я испугался, что ко мне подкрадываются «перекованные», невидимые для моего Дара, но живые и источающие тепло. Но я не сталкивался с «перекованными» уже много десятков лет, с тех пор как пираты красных кораблей перестали «перековывать» пленных.
Однажды мы нашли горячий источник.
Он вонял. А тут я ничего не чую. 
Я тоже. 
Открыл глаза пошире и стал вглядываться в темноту, силясь рассмотреть хоть что-нибудь. Но так ничего и не увидел. Тогда собрал волю в кулак и снова потянулся вниз. Вода определенно сделалась теплее. Я вытянул руки так далеко, как только мог. Рана на ноге, казалось, вот-вот откроется. Еще теплее… И вот кончики пальцев коснулись промокшей парусины. Моя сумка! Еще немного… Я тянулся и тянулся, перебирая пальцами по грубой ткани, ища, за что бы ухватиться. Но увы, все мои усилия привели только к тому, что сумка соскользнула со ступени вниз, туда, где мне нечего было и надеяться добраться до нее.
Она упала с глухим стуком, как будто что-то твердое ударилось о камень. Я стал припоминать, что же лежало у меня в сумке. Один из Чейдовых горшков… Тяжелый флакон с драконьим Серебром…
И огневой кирпич Элдерлингов.
Интересно, какой стороной кверху он упал? Может ли гремучий горшок взорваться под водой? Огневой кирпич не подожжет фитиль. Но что, если, чтобы смесь взорвалась, достаточно будет жара?
А что будет, если нагреть драконье Серебро?
Может, и ничего.
Прошло какое-то время. Может, долгое, может, короткое. В темноте следишь не за часами, а за тем, насколько усиливаются боль, голод и жажда. Иногда я ерзал, чтобы края ступеней врезались немного в другие участки тела. Чесал в затылке, где зудело. Скрещивал руки на груди. Расплетал их. Думал о Би, о Шуте. Удалось ли им спастись? А благополучно добраться до корабля? Возможно, они уже на пути домой. Я отчаянно тосковал по ним и тут же упрекал себя: нет, я не хочу их присутствия тут, со мной, во мраке. Сколько бы я ни утверждал, что не верю снам Шута, его предсказание сбылось. Я вспомнил рисунок в дневнике Би: синий олень на одной чаше весов, крохотная пчелка – на другой. А ниже аккуратным почерком написаны слова старухи с красными зубами: «Справедливо отдать за нее».
Да, это честный обмен.
Мои мысли текли, куда им вздумается. Я надеялся, что дочка Неттл будет расти счастливой. Из Риддла получится хороший отец. Я надеялся, что Лант, Спарк и Пер поймут мое решение. Я подумал о Молли: как хорошо было бы умереть в собственной постели и чтобы она была рядом.
Сила пыталась исцелить повреждения в моем теле, истрачивая на это последние капли жизненной энергии и восстанавливаясь после того, как я отдал все запасы Шуту. Но во мне не осталось топлива для обновления. Я чувствовал себя огоньком, тлеющим на конце фитиля. Хотелось спать, но лежать было слишком неудобно. Хотя рано или поздно сон одолеет меня, хочу я того или нет. Возможно, я уже сплю, в этой непроглядной темноте не разберешь. А может, я уже мертв.
Нет, уж лучше скука, чем эта твоя жалость к себе. И вода слева теперь намного теплее. Даже ты с твоим никудышным носом должен был это учуять. 
Я потянулся за голову так далеко, как только мог. Рука коснулась воды. Да, вода была гораздо теплее, чем полагается быть стоячей воде, затопившей подземный ход. Я потянулся еще дальше – там вода была на удивление горячей. Ну и могущественная же магия заключена в огневом кирпиче!
В тот самый миг, когда я отдернул руку, сумка взорвалась.
Как выяснилось, я все-таки не совсем ослеп, потому что успел увидеть серебряную вспышку. Меня окатило обжигающе горячей водой. Я попытался смахнуть ее с лица, но не смог, она только облепила вдобавок мои руки и стала нещадно жечь и их тоже. Это была не вода. Эта жидкость проникала в мое тело, как дождь в песок, пронизывала насквозь. И тело пило ее с жадностью, как всегда впитывало магию. Половина лица, грудь и левая рука оказались облеплены ею, а потом она стала расползаться по коже, как живая, стремясь покрыть меня со всех сторон. Я закричал, но не от боли. Меня захлестнуло наслаждение, столь острое, что тело не способно было вместить его. Четыре раза я кричал в голос, испытывая то, чего не положено испытывать человеку. Потом замер, лежа на спине и тяжело дыша. И заплакал. Магия просачивалась в меня и изменяла меня. Захватывала мое тело, ловила в силки.
Я снова попробовал стереть ее с глаз. Когда кричал, она попала мне в рот и в нос. Ее прикосновения доставляли жгучее удовольствие, такое мучительное, что и не удовольствие даже, а новый, не испытанный прежде вид боли. Я протер глаза и попытался сморгнуть, но когда открыл их, то увидел подземный ход совершенно по-новому. Сверкающие капли и пятна Серебра растеклись по каменным сводам, ступеням и обломкам, придавившим меня. И я на собственном опыте познал то, что мне пытался втолковать Шут еще в Оленьем замке, когда говорил о драконьем видении мира. Я видел тепло, исходящее от брызг Серебра и лужиц воды. Видел, как оно бледнело, когда они остывали.
Тьма вновь окутала меня. Серебро продолжало исследовать мое тело. Я лежал неподвижно, за пределами наслаждения, за пределами боли. Вне времени. Я закрыл глаза. Будь что будет.
Фитц, сделай что-нибудь. 
Я осознал, что все еще дышу. И стоило об этом подумать, как тело вспомнило обо всем, что у него болит. И вся эта боль сразу обрушилась на меня.
– Что?
Верити посеребренными руками придавал форму камню. Лишенный Запаха серебряными кончиками пальцев придавал форму дереву. 
Ах да… 
Я ощупал балку, придавившую мои ноги. Провел по ней кончиками пальцев. Кажется, ничего не изменилось. Я поскреб ее ногтями. Только заноз насажал. Неприятно. Успокаивающе погладил дерево.
Не знаю, сколько времени у меня ушло на то, чтобы научиться. Оказалось, надо не пытаться продавить или разорвать дерево, а уговаривать его расступиться. Постепенно я узнал упавшую балку как родную.
Но сидеть, сложившись пополам, напрягая мышцы живота, чтобы дотянуться кончиками пальцев до балки, оказалось очень непросто. Мне то и дело приходилось ложиться и отдыхать. Серебро не заменяло еды и воды. Оно придало сил, но тело по-прежнему страдало от голода и жажды. И страшной, невыразимой усталости.
Когда мне наконец удалось высвободить вторую ногу и в нее хлынула кровь, я закричал и расплакался от боли. Сполз по ступенькам вниз, в воду и барахтался в ней, пока не перевернулся головой вверх. Тогда я выбрался на засыпанные обломками сухие ступени и, кажется, на какое-то время потерял сознание. Когда очнулся, вода уже отступила чуть ниже. Я не мог стоять, даже сидеть было тяжело. Решил, что посплю еще немного.
Нет. Поспишь, когда снова увидишь небо. Вставай, Фитц. Вставай и иди. Отдыхать пока нельзя. 
Не человеческая воля, а волк в моем сердце заставил меня попытаться встать. Ноги плохо слушались и болели. Голени и бедра были покрыты синяками, мышцы там были раздавлены. Я чувствовал это на ощупь, как и рваные края раны, и радовался, что вижу только тепло, исходящее от своих ног, а не свои увечья. Поначалу продвигался вперед пошатываясь, падал, полз, отдыхал, вставал, пошатывался и снова падал. Лестница все не кончалась, и каждый дерганый шаг вниз был пыткой. Когда я падал, то оказывался неглубоко в соленой воде. Я шел в кромешной тьме. Мне удалось нащупать кусок стены, не сильно пострадавший от взрыва горшочка в сумке Спарк, и я пошел, придерживаясь за нее. Острые ракушки моллюсков, присосавшихся к стене и полу, оставляли порезы. Я вдруг понял, что иду босиком. И когда я успел потерять сапоги? Что толку гадать? Это просто боль, и она скоро пройдет. Лестница вниз казалась бесконечной. Хорошо хоть вода постепенно отступает. Вряд ли я смог бы проделать этот путь против течения. Когда ступени наконец кончились и я побрел по колено в воде, то понял, что какое-то время ощущаю боль не только от раны и синяков.
Не только Сила пыталась исцелить мои ноги. Когда я коснулся посеребренными пальцами раны от меча – раны, на которую плеснуло Серебром, ощущение было такое, будто на моей ноге появилась заплатка. Как будто дыру в кожаной куртке заделали, нашив кусок ткани. Эта заплатка была чем-то инородным, я не ощущал ее как часть своего тела, но сделать ничего не мог. Пусть мне удалось уговорить камни подвинуться и отпустить меня, мое тело жило своей странной жизнью.
Вперед. Надо нагнать остальных. Шут, должно быть, думает, что я умер. И расскажет об этом всем! Бедная моя доченька. Нельзя винить Шута. Я и сам считал себя мертвым.
Ты бы и умер, если бы я не припас для нас немного жизни. Для себя. Для тебя. Но главное – для волчонка. Хватит так глупо соваться навстречу опасности. Мы должны выжить. 
Как долго я пробыл под завалом? Когда остальные ушли, был прилив. Должно быть, прилив сменился отливом, потом снова был прилив, и вот теперь вода отступает. Прошел по меньшей мере день. А может, и два. Где сейчас Би и остальные? Удалось ли им спастись? Может, они в эти минуты плывут домой, подальше от этого ужасного места, на Совершенном?
Я потянулся к Би Силой, но, как и всегда, не смог отыскать ее. Пытаться связаться с кем-то при помощи Силы сквозь боль и странные ощущения, порождаемые Серебром, – все равно что пытаться кричать на бегу, когда не осталось дыхания. Я сдался и побрел вперед. Надо их догнать.
А что, если на них напала стража Слуг? А что, если их выдали Белые, которых мы освободили? Удалось ли моим друзьям победить, или их всех убили? А вдруг их схватили? Каждый раз, когда я готов был остановиться и передохнуть, я подстегивал себя подобными мыслями и шел вперед. Так я добрался до лестницы. И стал подниматься.
Чернота сменилась темно-серой, а потом и светло-серой пеленой. Я протянул руку к чуть более светлому пятну, расчерченному светом вдоль… и это оказалась приоткрытая дверь, заросшая снаружи так сильно, что мне едва удалось протиснуться. Шипы ежевики принялись рвать мою обгоревшую одежду и царапать кожу, но я проломился сквозь заросли колючих кустов и очутился на склоне холма. Небо было безоблачно, трава доходила мне до колен, тут и там росли чахлые кустики.
Я тяжело опустился на землю прямо там, где стоял, не обращая внимания на боль в раненой ноге. Набрался смелости и посмотрел. Оказалось, рану запечатало Серебром, словно я заделал ее варом. Я осторожно потыкал заплатку пальцем и содрогнулся. Там, под серебряной нашлепкой, тело продолжало залечивать нанесенный ему урон. Зрение отчасти прояснилось, и я разглядел, что мои ладони стали серебряные. Я уставился на них. От кистей остались лишь кости, сухожилия и вздувшиеся жилы. И обе руки блестели от Серебра. Я сожрал сам себя, чтобы исцелиться. Одежда болталась на мне, как на пугале.
Встал и попытался идти. Земля была неровная, я волочил ноги и то и дело спотыкался о кочки. Наступил на поваленный куст чертополоха и упал. Крохотные бледные шипы я вытаскивал серебряными пальцами из ступни, полагаясь не столько на зрение, сколько на удивительную чувствительность, которую обрел благодаря Серебру. Оглядел свои руки в свете дня. Либо на них попало больше Серебра, чем на руки Верити, либо оно было лучшего качества, чем то, что использовал он. Руки Верити были словно облеплены серебряной грязью; мои же руки, казалось, туго обтягивали серебряные перчатки. Я заново изучил те места, куда плеснуло Серебром. Эти дыры в одежде проделали мелкие каменные обломки при взрыве или их прожгло Серебро? На моей груди было огромное блестящее пятно, пятна поменьше покрывали ноги. Я знал, что по меньшей мере половина лица у меня серебряная. Интересно, как я выгляжу? На что похожи мои глаза? Решил пока не думать об этом.
В траве вились длинные стебли клевера, покрытые листьями и красными соцветиями. Молли добавляла цветы клевера в свечи и чай для аромата. Я сорвал несколько соцветий и стал жевать. Во рту стало чуть-чуть сладко и чуть менее сухо. Хорошо, но мало.
Я с трудом встал на подгибающихся ногах и огляделся, пытаясь понять, где я. Похоже, на одном из пологих холмов за городом. Внизу виднелись руины замка Клеррес. Я вытаращил глаза. От крепости ничего не осталось, только груды булыжников и щебня на дальней оконечности полуострова. Пожар, устроенный Би, не мог сотворить такое. И наконец я понял: здесь побывали драконы. Хеби и Тинталья. Они прилетели и отомстили, как обещали. Людям понадобились бы месяцы, чтобы превратить замок в такие руины, и люди бы скорее попытались сохранить и приспособить захваченную твердыню для своих нужд. Драконий яд разъел стены, не пощадив ни камня, ни дерева. Замок выглядел как кусок хрупкого торта, оброненный на пол. Я разглядел две человеческие фигурки, пробирающиеся по обломкам, потом заметил еще человека, катившего тачку по тому, что осталось от дороги. Мостовая была завалена обломками зданий. Так мало людей… Сколько же погибло под развалинами? И были ли среди них мои спутники и друзья? Где Совершенный?
Его не было ни в гавани, ни сразу за ее пределами. Совершенный ушел. Больших кораблей вообще было не видно. Ни одного. Никто не катил нагруженные телеги по причалам, никто не расхаживал по улицам и рынкам, не суетился у складов. Все дома остались без кровли и пьяно привалились друг к другу. Только обломки плавали в воде у причалов, да мачты лодок показались в отлив из-под воды. Вдалеке в небе что-то блестело, будто сапфир и рубин. Тинталья и Хеби, разрушив все, что могли, летели домой. А под ними, на море, виднелись паруса. Совершенный? Во мне пробудилась надежда. Но корабль уходил. А я оставался здесь.
Корабль только что вышел из бухты и поднимал паруса. Я присмотрелся. Ну конечно, эту корму ни с чем не спутаешь! Живой корабль Проказница. Она уходит. Без меня.
– Би! – закричал я. – Шут! Не бросайте меня! Подождите!
Глупо. Глупо, глупо! Я глубоко вздохнул, сосредоточился и потянулся Силой.
Би! Би, скажи им, что ты слышишь меня, скажи им, пусть развернут корабль. Я здесь, вернитесь! 
Но я не чувствовал ее, не чувствовал даже ревущего потока Силы. Может, от моей магии, как и от меня самого, мало что осталось? Я попробовал снова, напрягаясь как только мог, без слов, просто пытаясь коснуться ее…
Приступ головокружения заставил меня сесть на траву. Услышала она меня или нет? А может, она держит стены поднятыми? Я смотрел на корабль в надежде увидеть, как он убирает паруса и разворачивается. А что, если Би нет на борту?
А что, если ее вообще нет и мой зов канул в пустоту?
Если Би и жива, то она меня не услышала. Медленно и грациозно корабль скользил прочь. Бросив меня. Я стоял, дрожа от голода и мучась от жажды, и смотрел, как он делается все меньше. Что мне теперь делать? Отчаяние чуть не захлестнуло меня с головой. Я хотел знать, что тут произошло, но некому было рассказать мне. Как же быть?
Для начала выжить, глупый. Поешь что-нибудь посущественнее клевера. И попей. Найди воду. 
Волк во мне всегда оставался волком.
Я огляделся в надежде увидеть полоску более высокой травы или водяные растения: это означало бы, что в той стороне течет ручей. Ниже по склону трава была вытоптана копытами. Три уцелевшие овцы паслись у родника. Я пошел туда. Земля вокруг источника оказалась голой и покрытой овечьим навозом. Мне было все равно. Шлепая босыми ногами по глине, я забрел в небольшой бочажок и нашел родник там, где вода была холоднее всего. Тогда я зачерпнул воды в серебряные ладони… и замер, гадая, можно ли из них пить. Осторожность боролась с жаждой, но жажда победила. Я стал пить. Если это и посеребрит мои потроха, мне уже все равно. Я все никак не мог напиться, когда услышал в отдалении карканье.
Я поднял глаза. Если видишь стаю воронов – это почти наверняка окажется стая ворон. А ворона-одиночка – почти наверняка на самом деле ворон. Но эту птицу я узнал мгновенно – по серебряному клюву. Она кружила надо мной. Теперь у нее появились еще и алые перья?
– Пеструха! – крикнул я.
Та каркнула в ответ и улетела в сторону города.
– Вот глупая птица! – сказал я вслух.
Она нас видела. Подожди. 
Совет был совершенно не в духе Ночного Волка. Я снова стал пить. Почувствовав, что больше воды в меня уже не поместится, выбрался из глинистого углубления и отошел от родника туда, где росла чистая трава.
– Теперь можно поспать?
Если нечего есть, спи. Но только не на открытом месте. Когда ты стал таким глупым? 
«Когда мне сделалось все равно», – подумал я, но не позволил услышать эту мысль Ночному Волку. Я был бы даже почти рад, если бы кто-то набросился на меня и можно было бы душить его, рвать зубами и пинать. Моя тревога перевоплотилась в злость на все, чего я не знал и чем не мог управлять.
Я почувствовал ее приближение Даром и успел обернуться, прежде чем она опустилась на ощипанную овцами траву у моих ног. Уронив на траву что-то большое, Пеструха дернула головой, по-птичьи приветствуя меня.
– Ешь, серебряный, – предложила она.
И отвлеклась на то, чтобы пригладить перышки. Ее оперение успело сделаться еще более блестящим, чем прежде. Некоторые маховые перья стали алыми, а черные приобрели синеватый отлив.
– А у тебя клюв серебряный, – поддразнил я ее. – Опять с драконами болталась?
Она в ответ каркнула с довольным видом, будто хихикнула. Я наклонился рассмотреть ее приношение – какой-то коричневый мокрый кубик.
– Что это такое? – спросил я.
– Еда, – сообщила Пеструха и снова взлетела.
– Погоди! Где остальные? Что случилось?
Ворона описала надо мной круг:
– Драконы! Прекрасные, прекрасные драконы. Совершенный превратился в драконов.
– Пеструха, прошу тебя! Где мои друзья?
– Одни умерли, другие отправились, – обронила она. – Один идет.
– Кто умер? Куда отправились? Кто идет? Птичка! Пеструха! Вернись!
Но ворона меня будто и не слышала. Она полетела прямо в город – возможно, туда, где добыла еду. Если это еда. Я подобрал кубик и принюхался. От него исходил густой запах мяса.
Ешь! 
Раз Ночной Волк сказал, что это съедобно, я больше не колебался. Откусил большой кусок. Он оказался очень вкусный, похожий на говядину и соленый. Брусок был размером с мой кулак: больше Пеструхе было бы не унести. Я мигом простил ей немногословность. То есть мне по-прежнему хотелось знать, что случилось, но мое тело считало, что поесть сейчас важнее. И еще попить. Я вернулся к роднику.
Напившись, отчистил остатки грязи со штанин. Вымыл и руки, но толку от этого не было никакого: Серебро по-прежнему покрывало их.
Овцы вдруг подняли головы, и я огляделся, ища, что привлекло их внимание. По склону холма поднимался Прилкоп. За ним на почтительном расстоянии шел кто-то из Белых. Прилкоп смотрел на меня с ужасом. Неужели я так страшно выгляжу? Да уж наверное.
Когда он подошел достаточно близко, чтобы не нужно было кричать, я спросил:
– Кто выжил?
Прилкоп остановился и мрачно спросил:
– Из наших или из ваших?
– Из наших! – Я разозлился, услышав в его вопросе укор.
– Би. Любимый. Мальчишка, который был с тобой, и девушка.
Я обрадовался было, но погасил свою радость, задав новый вопрос:
– А Лант?
– Воин, которого ты привел с собой? Когда я в последний раз видел их, его среди них не было. Возможно, не выплыл, когда корабль превратился в драконов.
Еще одно испытание для моего едва не помутившегося рассудка. Я выбрался из родника, где успел сильно взбаламутить воду, и побрел по усыпанной пометом земле к чистой траве. Прилкоп зашагал рядом, но не предложил мне опереться на его руку. Я не винил его.
– Куда отправились мои люди?
– В гавань вошел еще один корабль и забрал их.
Я посмотрел ему в глаза. Его взгляд был полон боли.
– Почему ты пришел ко мне?
– Я увидел ворону с несколькими алыми перьями. Она мне снилась однажды. Когда я окликнул ее, она подлетела, произнесла твое имя и сказала, что ты тут, с овцами. – Он огляделся. – С теми немногими, что уцелели, – добавил Прилкоп, и вновь в его голосе мне послышался упрек. – Я видел эту ворону с твоими друзьями, когда в последний раз говорил с Любимым.
– Ты говорил с Любимым?
Трава у меня под ногами была уже не так густо усыпана пометом. Я рухнул на нее, как портьера, сорвавшаяся со стены. Прилкоп присел рядом не настолько неуклюже, однако и не намного ловчее. Сколько же ему лет? Белый, которого он привел, остался стоять в отдалении и, казалось, готов был в любую минуту броситься наутек.
– Оставь еду и вино и можешь идти, – сказал ему Прилкоп.
Белый сбросил с плеча холщовую сумку, повернулся и убежал. Прилкоп со стоном вздохнул, встал на ноги, подобрал ношу и снова сел рядом со мной.
Когда он положил сумку между нами и открыл, я спросил:
– Я что, настолько страшный?
– Ты больше похож на изваяние, чем на живого человека. Словно скелет, покрытый плотью и серебряной броней. Это Капра с тобой сделала? Или дракон?
– Я сам виноват. Был неосторожен с магией, – сказал я. Сил на подробные объяснения не было. – Что случилось? С Би и Любимым? И остальными?
– Они думают, что ты умер. Они горько оплакивали тебя.
Странная штука – тщеславие. Они горевали по мне, а у меня на душе стало теплее при мысли, что они меня любили.
Прилкоп говорил, осторожно подбирая слова, пока вытаскивал пробку из покрытой паутиной бутылки вина. Открыв, он поставил ее между нами и стал раскладывать еду, словно накрывал стол для странного пикника.
– Вино хорошее, из лучшей таверны в городе. Пришлось выбирать из того, что люди побросали. Яйца сырые, из обрушенного курятника. Абрикосы незрелые, но дерево лежало на земле, сломанное, вот я и собрал их. С рыбой та же история – я нашел ее в опрокинутой коптильне, внутри она еще сырая.
– И ты принес все это мне?
– Я искал еду, когда увидел ворону. Думаю, ты голоднее меня.
– Спасибо.
Мне было все равно, насколько хороша еда и где он ее взял. Мне едва хватило выдержки дождаться, пока он разложит угощение на грубом мешке, в котором его принесли.
– Ешь, а я буду рассказывать, – сказал Прилкоп, и я с радостью принялся за дело.
Еда и правда была не лучшего качества, но я уплетал ее за обе щеки. Голодное брюхо ничего не имеет против сырых яиц.
В рассказе Прилкопа остались кое-какие неясные места, но многое из того, что я услышал, успокоило мое сердце. Прилкоп видел Би, Шута, Спарк и Пера. Лант, вероятно, пропал без вести. Кто-то очень сильно обгорел. Труднее было понять, как так вышло, что, когда живой корабль Совершенный затонул, из воды вынырнули два дракона. У меня были кое-какие догадки на этот счет. А потом другие драконы и алый человек явились, чтобы разрушить Клеррес. К моему изумлению, Прилкоп упомянул черного дракона. Это мог быть только Айсфир. А алый человек, должно быть, Рапскаль.
Многого он не знал или не мог объяснить. Я все гадал, откуда у Совершенного взялась сила, чтобы превратиться в драконов, а потом вспомнил, что Шут сказал про второй флакон Серебра. Тинталья и Хеби обещали явиться, как только смогут, но меня удивило, что и Айсфир проделал этот долгий путь. О Проказнице Прилкоп не знал почти ничего, кроме того, что это корабль с живым носовым изваянием, который вошел в гавань. Драконы покружили над ней, что-то крича, а потом все, кто прибыл на Совершенном, поднялись на борт и покинули город.
Рассудок говорил, что я должен радоваться: все мои друзья и родные живы и направляются домой. Но когда тебя оставляют умирать, даже если ты сам на этом настоял, в сердце открывается глубокая рана. Мне было больно, что они уплыли, бросив меня. Это напомнило мне о том, как Молли и Баррич продолжали жить, решив, что я умер. Глупая, глупая обида. Разве я сам не поступил точно так же? Отбросил эти мысли и заставил себя посмотреть в глаза горю Прилкопа.
– С тобой ужасно обращались в Клерресе, с тех пор как ты вернулся, но я знаю, что ты не хотел им такой участи. Что стало с обитателями Клерреса? Как поживают твои Белые?
Он тихо хмыкнул:
– Я прожил долгую жизнь, Фитц Чивэл Видящий. Я видел падение царства Бледной Женщины на Аслевджале и радовался ему. Не забывай, я поддерживал жизнь Айсфира, пока он был скован льдом. Но то, что случилось с Клерресом… Да, они плохо со мной обращались. – Он опустил глаза на белые шрамы на черной коже его кистей и предплечий. – Это еще мягко сказано, – признал Прилкоп. И поднял глаза на меня. – Но ведь и твоя родня не лучше обошлась с тобой, как рассказывал Любимый. И ты по-разному относился к своим дядьям, верно? Во времена моего детства, много-много лет назад, Клеррес был средоточием знаний. Я обожал библиотеку! Она поведала мне, кто я такой. Там хранилась память о деяниях всех Белых Пророков, предшествовавших мне. Там были описания приключений, которые они пережили в поисках своих Изменяющих, а еще множество практических знаний, записи, оставленные древними королевами, карты и исторические хроники далеких стран… Ты представить себе не можешь, сколько всего сгорело в пожаре, устроенном Би. Я не виню ее. Она не могла противостоять силам, которые сделали ее такой и направили на этот путь. Но я оплакиваю утраченное.
Я оплакиваю Белых, живших в красивых маленьких домиках, а ныне похороненных под развалинами замка, – продолжал он. – Некоторые были еще совсем дети! Пусть их сны использовали корысти ради, их самих ты не можешь винить, как я не могу винить Би за то, чем она стала. Так много их погибло. Так много…
Прилкоп умолк, слезы душили его. Мне нечего было ответить ему. Невинные погибли. Но те, кто истязал Шута, те, кто похитил и мучил мою Би, тоже мертвы, и об этом я не жалею.
– Ладно. Четверо мертвы. Что будет с вами теперь?
Он поднял глаза и посмотрел на меня с опаской:
– Трое мертвы. – Он уставился в мое бесстрастное лицо. Догадывается ли Прилкоп, о чем я подумал? – Ты и твои драконы истребили почти всех нас. Мне удалось собрать семнадцать Белых. Когда-то Белых и полу-Белых было более двухсот. Выжившие ищут утешения, признав предводительство Капры. Она была их наставницей на протяжении жизни нескольких поколений. Она уже внушает им, будто все беды произошли оттого, что Клерресом правили Четверо. Теперь она будет Единственной и позаботится, чтобы мы не отклонялись от цели. Я поговорил с ней, и она обещала, что отныне все будет так, как в старые времена. И я отправился искать еду. Но потом я увидел пеструю ворону, окликнул ее, и, когда она подлетела ко мне, я понял, что мне следует разыскать тебя. Чтобы просить смилостивиться над оставшимися. Отклонись от своего пути, всего лишь немного. Я прошу за тех, кто под моей защитой.
За этим ли он пришел? Или только сейчас понял, что я задумал?
Я посмотрел на яичную скорлупу. Неужели он надеялся задобрить меня?
– Я мог бы отравить тебя, – сказал он резко, не дождавшись моего ответа.
– Нет. Не мог. Ты много лет воровал еду из кладовых Бледной Женщины, но даже не подумал отравить ее. Я знаю, что ты не способен на убийство, Прилкоп. И твое счастье, что это так.
– А ты не просто способен, эта способность – часть тебя, которую ты никогда не сможешь вырвать из своего сердца.
– Вполне возможно.
– Я принес тебе еду. Может, договоримся: еда в обмен на жизни моих Белых?
Я молчал, обдумывая его предложение. Прилкоп принял мое молчание за отказ и резко встал:
– Не думаю, что мы на самом деле когда-либо были друзьями, Фитц Чивэл Видящий.
Я медленно поднялся на ноги:
– К прискорбию своему, вынужден согласиться с тобой, Прилкоп. Однако я выражаю тебе свое глубочайшее почтение.
– И я плачу тебе тем же. – Он отвесил мне причудливый поклон, далеко отставив одну ногу назад.
Я в ответ очень чопорно поклонился ему, как принято в Оленьем замке.
И мы разошлись. Больше мне никогда не приходилось видеть Прилкопа.

* * *

Когда солнце стало греть сильнее, я укрылся в колючих зарослях. Бутылка вина составила мне компанию. Прикончив ее, проспал остаток дня. Проснулся снова оголодавшим, но значительно окрепшим. Даже видеть я стал лучше, и Ночной Волк заметил:
Ты видишь в темноте почти так же хорошо, как я в прежние времена. 
И как в прежние времена, мы отправимся на охоту вместе. 
Если Прилкоп и предупредил Капру об опасности, она не прислушалась к нему. Возможно, он подумал, что я еще слишком слаб, чтобы отправиться по ее душу так скоро. Я тенью крался по Клерресу, пока не нашел здание, вокруг которого были разобраны завалы и которое начали крыть заново. Несколько человек охраняли Капру, но мне не пришлось их убивать. Они сторожили у окон и дверей, выходивших на улицу, а я зашел с тыла. Моя серебряная рука медленно и бесшумно отодвинула в сторону камень и цемент. Я сделал собственный вход.
Белые где-то отыскали для нее красивую кровать. Высокие резные столбики поддерживали кружевной балдахин. Я разбудил Капру, прежде чем убить. Зажав ей рот, прошептал в ее полные удивления глаза:
– Умри за то, что причинила моему Любимому и моей Би.
Это было единственное снисхождение, которое я проявил к ней. И задушил ее серебряными руками. Своим Даром я чувствовал ее панику, боль и ужас. Но убил ее – как кролика. Я не стал нарочно убивать ее медленнее, однако смотрел ей в глаза до тех пор, пока они не погасли. Сделал все в соответствии с самым первым наставлением Чейда: пришел, убил и исчез. Прихватив с собой недоеденную курицу.
Та была ужасно вкусная.
Когда солнце взошло, я уже шагал, держась на некотором удалении от дороги, прочь из Клерреса.

Глава 41
Плавание Проказницы

Мне до слез жаль хорошей бумаги и кожаных переплетов тетрадей, которые дал мне отец. Они лежат теперь на дне вместе со всеми грузами и пожитками матросов Совершенного. Самих записей мне не жаль. Это был дневник маленькой девочки, которую я едва помню. Ее сны не имеют значения, это всего лишь вехи на уже не существующем пути. А те немногие, что еще могут сбыться, сбудутся так или иначе, не важно, сохранятся записи о них или нет. 
Мне снятся теперь другие сны, и Любимый уговаривает меня записывать их. Мне не нравится звать его Любимым. А когда я однажды назвала его Шутом, он передернулся, а капитан посмотрел на меня так, будто я нагрубила. В присутствии других людей я зову его Учителем. И я ни за что не стану называть его Янтарь. 
У меня не осталось тетрадей, но Любимый дал мне бумагу, простое перо и черные чернила. Думаю, он одолжил все это у капитана Уинтроу. 
Вот первый сон, который я запишу. На старом дереве расцветает единственный цветок и превращается в прекрасный плод. Он падает на землю и укатывается. А потом раскрывается, и из него выходит женщина в серебряной короне. 
Обидно, что придется рисовать ее только черными чернилами на белой бумаге. 
Он сказал, что будет читать все мои записи о снах. Что так надо, чтобы он мог направлять меня. Я записываю сон, который уже рассказала ему, так он сможет потом перечитать этот сон. Не хочу, чтобы кто-то с помощью моих снов менял мир. И что бы он там ни обещал моему отцу, я считаю, что это грубо и неприлично, когда он читает мои записи. 
Дневник Би Видящей

Мы оставили Клеррес позади, и мне было нисколько не жаль покидать его. Грустно только, что отец остался в этом ужасном месте, мертвый и непогребенный.
Корабль – Проказница – заговорил со мной, едва я ступила на палубу:
Кто ты? И почему я так пронзительно чувствую тебя? Ты словно звенишь. 
Я укрепила стены своего разума, как могла, но это только подогрело его интерес ко мне. Он навалился на меня. Ощущение было, как будто тычут пальцем в грудь.
Я не знаю, почему ты меня чувствуешь. Я Би Видящая. Слуги из Клерреса похитили меня и держали в плену. Я просто хочу домой. 
Тут произошло нечто очень странное: корабль отгородился от меня собственными стенами. Но я не обиделась, а лишь почувствовала облегчение.
Мы поднялись на борт Проказницы группкой оборванцев. Пока я спала, взрослые уже успели все обсудить. Не важно, о чем они там договорились. Я как орех на стремнине. Судьба несет меня куда хочет.
Для нас повесили гамаки, но не выделили своего закутка; мы жили в кубрике, на виду у матросов Проказницы. Мне было все равно. Как только мой гамак был готов, я забралась в него и уснула. Очень скоро меня разбудили громкие крики с палубы. Я заставила себя выкатиться из гамака, упала на пол и бросилась наверх, испугавшись, что на нас опять напали.
Оказалось, часть обломков Совершенного отлив унес из гавани в открытое море. И за них кто-то цеплялся. Спарк обрадовалась было, но ее надежды рухнули, когда матросы подняли на палубу обгоревшую на солнце женщину, едва не терявшую сознание. Это была мать Эйсына и жена Брэшена, которая еще приходилась родственницей капитану Уинтроу. Проказница от радости замурлыкала, так что аж доски загудели. Когда спасенную подняли на палубу и дали ей попить воды, я спустилась обратно в кубрик и забралась в свой гамак. Там расплакалась – не от радости, а от зависти – и снова уснула.
Как только мы очутились на корабле, Любимый стал особой по имени Янтарь. Понятия не имею, почему у него так много имен и почему он вдруг превратился в женщину. Все восприняли это как будто так и надо. С другой стороны, мой отец ведь тоже был Томом Баджерлоком и одновременно Фитцем Чивэлом Видящим. Возможно, и со мной та же история. Би Баджерлок, Би Видящая. Разрушитель.
Сирота Би.

* * *

Мы были в море уже два дня, когда я проснулась и увидела, что надо мной стоит Пер.
– Нам грозит опасность? – спросила я, резко сев, и он успел поймать меня, когда я чуть не упала на палубу.
И дело было не только в том, что я села в гамаке, – корабль качало.
– Нет, просто ты слишком долго спишь. Вставай, поешь, разомнись немного.
Стоило ему упомянуть о еде, как мой организм заявил, что хочет есть и еще больше – пить. Пер провел меня через дебри гамаков к длинному столу, вдоль которого стояли скамейки. Там сидели и доедали свою еду несколько человек. И еще там была тарелка, накрытая перевернутой миской.
– Чтобы не остыло, – пояснил Пер.
Это оказалась густая похлебка, странная, но вкусная. Варево пахло кисло, но отдавало корицей и чем-то сливочным. В нем попадались куски картошки и лука. Пер сказал, что мясо в супе – баранина, но она была не жилистой и не жесткой. Еще Пер пододвинул мне большую миску каких-то разваренных бурых зерен.
– Это рис, – сказал он. – Говорят, он растет на болотах и его собирают, плавая по этим болотам на лодках. Попробуй есть его с супом. Это вкусно.
Я ела, пока живот у меня не сделался как барабан, а Пер не выскреб со дна большого котла последние крошки.
– Ну, давай теперь поднимемся на палубу? – предложил он, но я помотала головой:
– Спать хочу.
Он нахмурился, но отвел меня обратно и помог забраться в гамак.
– Ты что, заболела, что все время спишь?
Я покачала головой:
– Просто спать – проще, – и закрыла глаза.
Когда проснулась снова, то не подала виду, потому что они шептались обо мне:
– Но она так много спит! Только и делает, что спит! – Это был голос Пера, в нем слышалась тревога.
– Пусть спит. Значит, она чувствует себя в безопасности. Она отсыпается за все то время, которое провела в плену. Ей нужно отдохнуть и во всем разобраться. Когда я вернулся… когда Фитц принес меня в Олений замок, много дней подряд я почти все время спал. Сон – великий лекарь.
Но через несколько часов, когда я открыла глаза, Пер был рядом:
– Ты проснулась хотя бы настолько, чтобы поговорить? Я хочу знать все, что с тобой случилось с тех пор, как мы расстались. И мне так много надо рассказать тебе.
– Мне почти нечего тебе рассказывать. Меня похитили и притащили в Клеррес. Со мной плохо обращались. – Я замолчала. Не хотелось воскрешать в памяти события ни ради Пера, ни ради кого-либо еще.
Он кивнул:
– Значит, в другой раз. Но я расскажу тебе обо всем, что делал и видел с тех пор, как ты укрыла меня плащом-бабочкой и оставила в снегу.
Я выбралась из гамака, и мы отправились на палубу. Стоял чудный погожий день. Пер отвел меня на переднюю палубу, неподалеку от носового изваяния, где мы никому не мешали. Он поведал мне свою историю, она была прямо как сказание о героях и их странствиях. Может, Нед когда-нибудь сложит об этом песню. В некоторых местах, слушая о том, сколько всего Перу и отцу пришлось пережить ради меня, я не могла сдержать слез. Но это были правильные, хорошие слезы, пусть и печальные. Все эти дни я гадала, почему отец не пришел спасти меня и любит ли он меня вообще. Когда я снова легла в гамак и уснула, то уже знала, что он меня любил.

* * *

В следующий раз меня разбудил корабль. Проказница словно буравом просверлила мои стены:
Пожалуйста, помоги. Иди сюда, на бак. Ты нужна. 
Я вывалилась из гамака и рухнула на палубу с таким грохотом, что испугалась, как бы все вокруг не проснулись. Под палубой всегда темно, но я догадалась, что сейчас ночь: слишком уж много гамаков занято. Единственный тусклый фонарь раскачивался вместе с кораблем. Не глядя на него, стала пробираться среди спящих матросов, тоже раскачивавшихся в своих гамаках, как спелые груши, и движущихся теней. Очутившись наконец у трапа, я поднялась на палубу Проказницы.
Дул свежий ветер, и я вдруг обрадовалась, что проснулась. Запрокинула голову. Надо мной белел парус, округлый, как брюхо зажиточного купца, а еще выше в безоблачном небе царили звезды. На палубе парусника, когда он не стоит на месте, всегда работают матросы, но в эту ночь ветер дул ровный и благоприятный, так что вокруг суетилось не так много людей. Никем не замеченная, я пошла вперед. Преодолев несколько ступенек, оказалась на приподнятой и тесной носовой палубе. Здесь крепилось множество канатов; туго натянутые, они пели на ветру. А еще дальше была еще одна палуба, поменьше, и она выдавалась прямо к носовому изваянию. Раньше я никогда такого не видела. На ней лежал человек. И когда я шагнула к нему, двое других, что были с ним, расступились. Одного я узнала: это был отец Эйсына, капитан Брэшен Трелл. Хотя теперь, наверное, он уже не был капитаном, ведь он остался без корабля. Это его сын лежал тогда, обожженный и неподвижный. Я успела почти забыть, что мы подобрали маму Эйсына. Ее лицо и руки были покрыты мелкими выпуклостями как апельсиновая кожура; я не сразу догадалась, что это следы солнечных ожогов. Она посмотрела на меня, и при виде моих шрамов на ее лице появилось сочувственное выражение. Я отвела глаза.
Ее зовут Альтия Вестрит. Сложись наша судьба иначе, сейчас она была бы моим капитаном. И она по-прежнему член моей семьи. Как и ее сын. А Трелл много лет служил у меня на борту, и он мне тоже дорог. 
Чего ты хочешь от меня?  – произнесла я одновременно вслух и мысленно.
Корабль не ответил.
– Она пришла! – Брэшен устало удивился мне. – Альтия, это малышка, о которой я говорил тебе. Девочка, которую мы спасли. Когда мы были в Клерресе, она коснулась Эйсына, и там, где она до него дотронулась, его ожоги зажили.
– Здравствуй, Би, – сказала Альтия. И с мягкой печалью добавила: – Мне жаль, что ты потеряла отца.
– Спасибо, – ответила я.
Но правильно ли это – благодарить человека за то, что ему плохо из-за чьей-то смерти?
Теперь я поняла, зачем корабль позвал меня. От Эйсына плохо пахло. Опустившись рядом с ним на колени, я почувствовала, как корабль обнимает его. Нет, палуба не прогибалась под ним, но там, где он прикасался к диводреву, Проказница напоминала его телу, каково быть живым, а самому Эйсыну навевала приятные воспоминания о днях, проведенных у нее на борту. И не только его собственные воспоминания, а и те, что принадлежали его матери, деду и прабабке. Все они ходили на этом корабле. Проказница хранила память тех, кто умер на ее палубе.
– Так вот зачем драконы съели Кеннитссона, – пробормотала я.
Да. 
– Драконы Совершенного съели Кеннитссона? – переспросила Альтия, словно не веря своим ушам.
– Они хотели как лучше. Чтобы он остался с ними навсегда. Они разделили тело между собой.
– О… – Она осторожно коснулась Эйсына. – Тебе что-нибудь нужно?
Я поняла: Альтия хочет, чтобы я ушла.
– Меня позвала Проказница. Она хочет, чтобы я помогла.
– Но чем ты…
– Тсс! – остановил ее Брэшен, заметив, что я положила руки на неповрежденное предплечье Эйсына.
Я хотела починить его. Он был единственным несовершенством на этом безупречно прекрасном корабле. Надо исправить Эйсына.
– Он хочет пить, – сказала я его родителям.
– Он за весь день не шелохнулся и не сказал ни слова.
– Он хочет пить, – настойчиво повторила я.
Если не дать ему воды, у меня ничего не выйдет. Похоже, мать Эйсына боялась прикасаться к нему. Однако она осторожно приподняла сыну голову и тонкой струйкой влила в его пересохший рот немного воды. Он поперхнулся немного, но проглотил ее. Это было первое, что я могла сделать для него.
– Еще воды.
Мать поднесла ему кружку к губам, а я напоминала ему, как нужно пить. Он осушил кружку до дна, а потом еще три кружки. После этого мне стало легче перемещаться внутри его.
– Соленый суп, который вы иногда варите. Желтый. Он пойдет.
Даже не открывая глаз, я знала, что они потрясенно уставились на меня. Женщина встала и пошла куда-то. Ей страшно, и она очень хочет как-то помочь сыну. Альтия приготовит суп.
Я слегка покачивалась, а мои руки говорили с его телом. Мне откуда-то пришла на ум незамысловатая мелодия, которую я никогда прежде не слышала, и я стала напевать ее за работой, не размыкая губ. Два голоса стали мне подпевать. Отец и корабль тихонько пели вместе простую песенку об узлах и парусах. Это была песенка-запоминалка, нечто вроде стишка про признаки хорошей лошади, которому меня когда-то научил отец. «Интересно, – думала я, убирая мертвую кожу и плоть и наращивая здоровую, – может, в каждой семье и в каждом ремесле есть такие песенки?» В одном месте в теле Эйсына пыталось прорасти нечто, чуждое ему. Я убила эту штуку и оттолкнула прочь. Она уползла, как слизняк, противный и вонючий.
Его тело трудилось, стараясь заделать множество повреждений. Я изучила их все. Он вдохнул горячего дыма, и от этого у него болели горло и легкие. У него была обожжена рука, грудь и половина лица. «Что болит сильнее всего?» – спросила я у его тела. Оказалось – рука. Я стала работать над ней.
Мать Эйсына вернулась и принесла котелок с супом.
– О милостивая Са! – воскликнула она и уже не так боязливо приподняла голову сына, чтобы поднести к его губам кружку.
Суп пах восхитительно, и я помнила, каков он на вкус: соленый и чуть кисловатый. Эйсын выпил его весь, и там, где я потрудилась над его горлом, он теперь мог нормально глотать.
– Что здесь происходит?
– Янтарь! Она помогает Эйсыну!
– Пусть перестанет! Она же еще ребенок! Как вы могли просить ее об этом?
– Мы не просили! Эйсын был при смерти, мы бдели возле него. Но тут пришла она и наложила на него руки. И теперь он будет жить! Эйсын будет жить!
– А она будет? – Любимый был зол… нет, напуган. Он заговорил со мной: – Би, остановись. Так нельзя.
Я набрала побольше воздуха.
– Только так и можно, – сказала на выдохе.
– Нет. Ты отдаешь ему слишком много себя. Отними от него руки.
Я улыбнулась, вспомнив, что ответила отцу:
– Больше никто не может мне ничего запрещать. Даже ты.
– Би! Сейчас же!
– Нет.
– Би, подними руки, а не то я оттащу тебя от него!
Понимает ли он, что этим причинит боль нам обоим?
– Еще немного.
Он недовольно засопел.
Я велела телу Эйсына работать как следует и потихоньку-полегоньку продолжать исцеляться: «Мне сейчас нужно уйти, а ты продолжай, да, мы дадим тебе еще супа». Я как будто успокаивала животное и вдруг поняла, что разум Эйсына живет внутри тела животного и это с этим звериным телом я договариваюсь.
Я открыла глаза. Любимый потянулся ко мне, но я вскинула руки, прежде чем он успел меня коснуться. Потом скрестила их на груди и отодвинулась от Эйсына. Даже не заметила, как долго просидела рядом с ним на корточках. Спина заныла, стоило мне пошевелиться. Ладони были влажные и липкие. Я вытерла их о рубашку.
И тут меня озарило:
– Проказница, ты обманула меня! Ты заставила меня захотеть этого!
Резная фигура полуобернулась ко мне:
– Пришлось.
– Она же ребенок! Вы безжалостно использовали ее! – возмутился Любимый.
– Я не понимал, – произнес Брэшен виновато, но в то же время было видно, что он ни о чем не жалеет.
– Ничего мне не сделалось, – сказала я, но, когда попыталась встать, у меня не вышло.
Мать Эйсына налила в чашку супа из котелка и дала ее мне. Я выпила большими глотками. Там были какие-то пряности, некоторые из них жгли язык. Любимый смотрел, как я пью. Эйсын дышал, и дыхание его звучало правильно.
Я поставила чашку на палубу и сказала:
– Корабль заставил меня полюбить ее. Думаю, это особое умение драконов. – Я вдруг снова почувствовала себя очень усталой. – Они могут заставить человека считать их важнее всего на свете. Я читала об этом. Где-то.
– Люди называют это чарами, – тихо проговорила Проказница. – Так твое имя – Би? Прими мою благодарность. Когда это плавание закончится, наши пути разойдутся. И меня огорчало, что Альтии и Брэшену придется потерять сына. Но теперь он выживет и будет им утешением. И это послужит утешением мне, наверное. Даже когда я стану драконом.
– А Би нужна мне, она мое утешение. И Пера. И ее сестры Неттл! Только попробуй еще раз сделать что-нибудь этой девочке, и я…
– Тебе нечем грозить мне, Янтарь. Успокойся. Она уже достаточно помогла Эйсыну. О чем мне еще просить ее?
Шут промолчал, но я видела, что слова так и рвутся из него, как незаписанный сон.
– Со мной все будет хорошо, – заверила я всех и встала. И заставила себя улыбнуться. – Проказница, ты и впрямь красавица и само совершенство, как ты и говорила. Я могла бы полюбить тебя. – Меня лишь слегка качало. И я страшно устала. Нет, этого нельзя говорить. – Пойду посплю. Доброй ночи всем.
Взрослые продолжали тихо говорить за моей спиной. У меня всегда был чуткий слух.
Брэшен с жалостью произнес:
– Должно быть, она была прелестной малышкой.
– Какие жуткие шрамы! Но благодарение Са, теперь она с нами. У нее щедрое сердце.
– Умоляю, будьте с ней бережнее. Она не так уж сильна. Пока что.
Последние слова принадлежали Любимому. Он ошибается. Я могу быть такой сильной, какой будет нужно. Мне не понравилось, что он пытается защитить меня. Что считает меня слабой и пытается убедить в этом остальных. От этого у меня в груди вспыхнула маленькая раскаленная ярость.
На слегка трясущихся ногах я добрела до своего гамака. И не смогла в него забраться. Вспомнила, как впервые попыталась забраться на спину Капризули. Моей лошади. Пер прав – я буду рада снова увидеть ее.
Вздрогнула, услышав голос Любимого:
– Би! Ты поступила по-доброму, когда помогла ему исцелиться. Но тебе следует думать прежде всего о собственном здоровье. Ты еще не вполне поправилась. Я не стану просить тебя обещать мне, но прошу: хотя бы дай мне знать, если снова соберешься сделать что-то подобное. Рядом с тобой должен быть кто-то, кто искренне желает тебе только добра.
– Не думаю, что корабль позволил бы мне зайти слишком далеко.
При этих словах меня окутало дружеское тепло, без слов заставившее поверить, что Проказница и правда остановила бы меня. Я мысленно улыбнулась, но ничем не выдала этого, продолжая безучастно смотреть на Любимого.
– Ты вся в отца. Так и не ответила, сделаешь ли ты, как я прошу.
Я вздохнула. Хотелось спать, а не говорить. И мне не нравилось, что он так обо мне беспокоится. Это не его дело. Я придумала, что солгать:
– Можешь не волноваться. Моя магия почти иссякла.
Он перестал улыбаться и встревоженно нахмурился:
– Что ты имеешь в виду?
– В ту ночь, когда я сражалась с Симфэ, Двалией и Виндлайером, у Симфэ была склянка со змеиной слюной. Двалия называла это змеиным зельем. Думаю, в слюне было немного Серебра, того Серебра, выпив которое Совершенный превратился в драконов. – Я широко зевнула. Внезапно мне захотелось объяснить ему все. – Мне снилось, что они брали эту слюну у змеи, которую держали в очень тесном углублении с соленой водой. Симфэ хотела дать слюну Виндлайеру. Он и раньше ее пил и делался очень сильным. Но когда я подожгла Симфэ, она уронила склянку, и склянка разбилась. А когда я ударила ее острым осколком, то порезала ноги, и немного слюны попало мне в кровь. От этого я стала еще сильнее Виндлайера. Я стала такой сильной, что просто велела Двалии умереть, и она умерла.
Любимый остолбенел. Я наблюдала за ним. Как он теперь будет ко мне относиться? Начнет бояться? Ненавидеть?
Нет. Когда он снова пришел в себя, глаза его были полны печали.
– Ты подожгла Симфэ. И добила ее осколком.
Что плохого он нашел в этом? Я решила растолковать ему:
– Ты же слышал, как я говорила моему отцу. Я убила их. Я не совершила этим зла и ни о чем не жалею. Так было надо, а я оказалась в нужном месте в нужное время, чтобы сделать это. Вот я и сделала. Надо было в ту ночь убить и Виндлайера. Тогда нам всем было бы намного проще.
– Ты видела это во сне? – спросил он, поколебавшись.
Я непонимающе уставилась на него, и он пояснил:
– Ты видела сон, который бы говорил, что ты должна убить их?
Я неопределенно дернула плечом, схватилась за край гамака и наконец-то сумела залезть в него. Закуталась в одеяло. Пусть наверху лето, здесь, под палубой, по ночам зябко. Закрыла глаза.
– Не знаю. Мне снятся сны. Я понимаю, что они что-то значат, но они такие причудливые. Я не могу понять, как они связаны с тем, что мне предстоит. Мне снилось, как серебряный человек вырезает себе из груди сердце. Змеиная слюна была серебряная. Может, это был сон о том, как я вырезаю сердце Двалии из жизни?
– Не думаю, – тихо проговорил он.
Этот сон приснился мне совсем недавно. Мне стало легче оттого, что рассказала его.
– Я буду спать, – сказала я и закрыла глаза.
Он не двинулся с места. Это действовало на нервы. Я надеялась, что он уйдет. Прождав немало времени, взглянула на него сквозь ресницы.
Я хотела сказать ему, чтобы уходил. А вместо этого спросила:
– Ты любил моего отца?
Он замер. И долго сидел тихо, как кот. Когда он все же ответил, его ответ был сдержанным:
– Между мной и твоим отцом существовала глубокая связь. Связь, какой у меня не было ни с кем больше.
– Почему ты не хочешь сказать, что любил его?
Я открыла глаза, чтобы видеть его лицо. Отец отдал ему всю свою силу, а этот человек не хочет даже признать, что любил его?
Его лицо было слишком напряжено, словно он огромным усилием воли заставлял себя улыбаться.
– Ему всегда было не по себе, когда я использовал это слово.
– Он сам редко его использовал. Его любовь выражалась в том, что он делал.
– Он никогда не считал, сколько всего он сделал для меня, но помнил все, что я сделал для него.
– Значит, он любил тебя. Любил так сильно, что бросил меня, чтобы отвезти тебя в Олений замок.
С его лица исчезло всякое выражение. Его странные глаза сделались пустыми.
– Он писал тебе длинные письма, но ему некуда было их слать. Он страшно скучал по тебе. Он любил мою маму, но с ней он всегда должен был быть сильным. И еще у него были Риддл и мой брат Нед. Но то, о чем он писал в этих письмах, он не мог рассказать ни маме, ни Риддлу, ни Неду. Ты бросил его, и ему оставалось лишь писать об этом.
Я внимательно следила за ним. И поняла, что мои слова, как острога, попали в цель и зацепили его. Я хотела заставить его уйти. Мне было все равно, что я сделала ему больно. Он жив, а мой отец умер.
Я добавила:
– Напрасно ты вообще ушел от него.
Его лицо и голос не выдавали никаких чувств, когда он спросил:
– Откуда ты знаешь, о чем он писал?
– Он не всегда сжигал написанное сразу. Иногда откладывал до утра.
– То есть ты читала записи, которые никому читать не полагалось.
– Ты ведь читал мои дневники, правда?
Похоже, этого вопроса он не ожидал.
– Читал.
– Ты и сейчас читаешь. Когда ты думаешь, что я сплю, ты приходишь и читаешь мои записи.
Он и бровью не повел:
– Ты же знаешь, что так нужно. Би, тебе многое пришлось пережить, но ты все равно еще ребенок. Твой отец поручил мне заботиться о тебе. Я обещал присматривать за тобой. Пойми меня, взрослые стараются поступать так, как будет лучше для ребенка. Особенно важна эта обязанность для родителей. И тут не важно, чего тебе хочется и что будет лучше, по-твоему. В тебе течет кровь Белых, твои сны одновременно важны и опасны. Тебя нужно направлять. Да, я читал твой дневник, чтобы лучше понять тебя. И я буду читать твои сны.
Кое-что из сказанного им встревожило меня.
– Кровь Белых передалась мне от матери? Потому что в жилах моего отца текла только кровь жителей Горного Королевства и Бакка, никого больше.
– Она передалась тебе от меня.
Я вытаращила на него глаза:
– Как?
– Ты слишком мала, ты не поймешь.
– Нет, не мала. Я знала, кто был мой отец и кто была моя мать.
И я затаила дыхание, ожидая, что он попытается скормить мне ужасную ложь про маму.
– Знаешь, как драконы меняют Элдерлингов? Как благодаря драконам у них появляется чешуя и кожа окрашивается яркими цветами? И их дети иногда рождаются уже покрытыми чешуей?
– Нет. Я не знала об этом.
– Ты видела Рапскаля, алого человека?
– Да.
– Таким его сделала драконица. Красная драконица Хеби очень любит его, поэтому она передала Рапскалю некоторые свои черты, и он изменился. А сама Хеби во многом переняла его манеру мысли и вести себя.
Я внимательно слушала.
– Много лет, – продолжал он, – я жил бок о бок с твоим отцом. Думаю, мы… изменили друг друга. – Тут его мысли явно свернули в сторону. – Однажды он сказал, что он стал Пророком, а я – Изменяющим. Я много думал над этими словами. И решил, что ему хотелось, чтобы так было. И один-единственный раз в жизни я захотел сам что-то изменить. Поэтому я отправился в замок Клеррес и попытался быть Изменяющим.
– У тебя не очень-то хорошо получилось.
– Верно. Но когда я только познакомился с твоим отцом, такая мысль мне бы и в голову не пришла. – Любимый протяжно вздохнул. – Би, я понимаю, что ты сердишься на меня. Вот что я тебе скажу. Я поступил так, как хотел твой отец. Увел тебя от опасности. Если я вмешиваюсь в твою жизнь, то только потому, что он поручил мне заботиться о тебе. Я дал ему слово, и это для меня важнее всего. Я надеялся, что заслужу твое уважение и, может быть, со временем между нами образуются более тесные узы. Я понимаю, тебе жаль, что я жив, а Фитц умер. Но почему ты решила высказать мне все сейчас?
Я собрала волю в кулак и посмотрела прямо в его бледные глаза:
– Сегодня ты пытался вести себя как мой отец. Ты говорил то, что мог бы сказать он на твоем месте. Но ты не мой отец. Я не хочу, чтобы ты так делал. Можешь учить меня, мне и в самом деле еще многое нужно узнать. Но ты не мой отец. Не прикидывайся им.
– На самом деле… – начал было он, но вдруг умолк.
Любимый что-то скрывал. Этот человек читал мой дневник, мои сны и мои самые сокровенные мысли, и при этом пытался хранить секреты от меня? Хуже оскорбления не придумаешь. И я решила ударить в ответ. Если кое о чем умолчать, сработает не хуже, чем ложь.
– Он написал тебе последнее письмо. И не сжег его – наверное, потому, что писал его в основном для себя. Он писал там, что понимает, почему ты ушел. Что ваша «дружба» всегда сводилась к тому, как ты его использовал. Он писал, что ему лучше без тебя, потому что моя мать любила его за то, каков он есть, а не за то, как им можно воспользоваться. В этом письме он надеялся никогда не увидеть тебя снова, потому что ты сломал его жизнь и похитил его счастье. Что он рад тому, что теперь сам управляет своей жизнью и сам выбирает свой путь.
Но потом, – продолжала я, – он встретил тебя снова, и все началось сначала. Ты вернулся лишь затем, чтобы использовать его, как прежде. Ты разрушил наш дом, и отец теперь лежит там мертвый из-за тебя. Все из-за тебя.
И я перевернулась на другой бок, чтобы не видеть его, хотя ворочаться в гамаке не так-то просто. Лежала и смотрела на доски и балки, на качающиеся тени от фонаря. Отец был бы мной очень недоволен. Было понятно: надо попросить прощения и признаться, что я все выдумала. А если я ничуть не раскаиваюсь? Наверное, все равно надо извиниться.
Я повернулась к нему, но его уже и след простыл.

Глава 42
Фурнич

Разбирая то, что удалось спасти на пепелище (а уцелело там очень мало, твоя подопечная постаралась на славу!), я нашел обгоревший обрывок. Вот перевод того, что мне удалось прочесть: 
«Как только они уже не смогут сражаться, идите и выпустите им кровь. Важно сделать это быстро, пока яд из желудков не просочился в мясо, кости, мозг и язык. Соберите кровь, потом потроха и в последнюю очередь – мясо. Пометьте каждый сосуд, ибо их следует испытать по отдельности и убедиться, что яд не слишком силен и не может убить. Для испытания выделите по меньшей мере двух рабов. Если один умрет, избавьтесь от отравленной добычи. К несчастью, мы не можем уследить, сколько приманки каждый дракон сожрет и, соответственно, сколько яда он получит. 
Глаза следует замочить в уксусе. Это самое ценное. Мясо нарежьте тонкими полосками, засолите и завяльте. 
Из всей туши избавиться надлежит только от желудка. Прочие части сохраните со всей тщательностью, ибо после того, как мы избавимся от драконов, мы уже не…» 
Дальше все сгорело. Старый друг, ты был прав. Наши Слуги намеренно уничтожили драконов и змей, уцелевших после бедствия на севере. Другие обрывки записей, где были указаны лишь даты и число бочек и бочонков, привели меня к выводу, что убийство происходило одновременно в разных местах. 
Вот за что мстили драконы. Вот почему Четверо жили так долго. 
После насильственной смерти Капры я взял на себя заботу о горстке оставшихся Белых. Мы покинули Клеррес и нашли приют на маленькой ферме далеко от моря. Я пытаюсь научить детей выращивать и собирать урожай. Многие из них стали реже видеть сны. 
Боюсь, этому письму потребуется несколько месяцев, чтобы догнать тебя. Мы с Фитцем Чивэлом Видящим простились слишком резко. Прошу тебя, передай ему мое почтение. Уверен, он непременно вернется к тебе, как и ты найдешь дорогу обратно к нему. 
Письмо Прилкопа Любимому

Шут рассказывал мне, как возвращался в Клеррес в первый раз. Мне нужно лишь проделать тот же путь в обратном направлении. Надо пересечь остров – на дальнем его берегу есть города, где гавани глубже: Сизал и Круптон. Там я найду корабль, который отвезет меня в Фурнич. В холмах у Фурнича я отыщу руины элдерлингского города и сильно поврежденный столп Силы.
На словах это казалось так просто… Так почти всегда и бывает.
К ночи я укрылся в пещерке, куда вел подземный ход из замка. Как Лант и сказал Би, это место удобно было оборонять. На рассвете поднялся на холм, показавшийся мне выше прочих, и огляделся в поисках дороги. Пройдя через кладбище (две коровы проводили меня опасливым взглядом), я спустился с холма, миновал недавно разрушенную ферму и вышел на дорогу. На ней почти никого не было, но это наверняка скоро изменится. Как только новости о падении Клерреса достигнут других городов, туда хлынут мародеры и расхитители и все те, кто не прочь заработать на чужой беде. Слухи о драконах надолго их не отпугнут. Оставалось надеяться, что Прилкоп возьмет на себя роль вожака Белых, раз моими стараниями это место теперь свободно. Под его присмотром выжившие Белые и Слуги, может быть, вернутся к былым устоям. В любом случае я больше не собирался думать о них.
Рана на ноге продолжала ускоренно заживать и ныла. Постоянно хотелось есть. Меня осаждали комары, а в затылок словно вцепился клещ. У меня не вышло его нащупать, но чесалось это место невыносимо. Я с сожалениями вспоминал об утерянных сапогах. После полудня меня обогнала маленькая тень. На следующем переходе Пеструха опустилась мне на плечо.
– Отнеси меня домой, – велела она.
– Ты что, опоздала на корабль?
Я пока не готов был признать, что рад ее обществу.
– Да, – сказала ворона, помолчав.
– Птичка… Пеструха. Как ты узнала, что я жив? Как ты нашла меня?
– Серебряный, а все дурак! – Она вспорхнула с моего плеча и полетела вперед вдоль дороги, крикнув напоследок: – Фрукты! Фрукты! Дерево!
Волк во мне одновременно веселился и досадовал:
Значит, пока меня не было, ты связался с вороной? Ну, по крайней мере, она тоже хищник. И умная. 
Мы не связаны! 
Нет? Ну, между вами нет той связи, что была между мной и тобой, это верно. Но узы Дара бывают разные. Она чувствует тебя, хоть и не удосуживается поделиться с тобой тем, что она видит, слышит и чует. 
Многое вдруг предстало мне в новом свете. Это было обидно.
Но почему она не подпускает меня к себе? –  возмутился я.
Она понимает, что ты никогда не согласишься связать себя с ней теми узами, что были между нами. Вот и защищается.  Не дождавшись от меня ответа, он добавил: Мне она нравится. Если бы я до сих пор бежал рядом с тобой, я, может, и обрадовался бы ее компании. 
Я почуял запах спелых фруктов еще до того, как увидел деревья. Это оказался маленький сад. Узкая дорога вела к очередному разрушенному жилищу. Драконы старались ничего не упустить. Спелые абрикосы осыпались на землю, где их нашли муравьи, и уже забродили. Воздух полнился их хмельным запахом и жужжанием пчел и ос. На ветках осталось еще немало плодов, и я, не мешкая, нарвал полные пригоршни и набил себе живот. Сладкий сок утолил жажду и голод.
Наевшись до отвала, я снял лохмотья, оставшиеся от рубашки, набрал туда абрикосов, сколько смог, и вернулся на большую дорогу. Я рассчитывал, что услышу скрип телеги или стук копыт издали и успею спрятаться. Живот крутило от избытка свежих фруктов, но это было лучше, чем мучиться от голода. Время от времени объявлялась Пеструха и лениво описывала круг над моей головой. Я очень осторожно потянулся к ней Даром. Да. Если сосредоточиться, я ясно мог чувствовать ее. Но ощущалось и отчетливое возмущенное отталкивание. Решил оставить птицу в покое.
Шут не говорил, сколько времени у него заняла дорога. Кажется, он упоминал, что по меньшей мере часть пути проделал в повозке. Я же мог полагаться только на свои ноги. По ночам спал, днем шагал. Еду можно было найти, хотя многие здешние растения были мне незнакомы, а тех, что я мог опознать, не хватало, чтобы насытиться. Днем было слишком жарко, по ночам одолевал гнус.
В тот вечер я пытался разыскать подходящее убежище для ночлега, где бы меня не так сильно донимали насекомые. Таких мест не существовало. Я уселся под деревом и, то и дело хлопая себя, чтобы убить комаров, потянулся Силой к Дьютифулу. Можно ведь дать ему знать, что я жив и направляюсь домой. Пусть Би и Шут узнают это как можно скорее. Возможно, Дьютифул сумеет выслать мне денег. Через столпы Силы я смогу добраться до самой Кельсингры, а там, возможно, меня встретят с радостью, однако иметь в кармане немного денег не помешало бы. После всех несчастий у меня только и осталось что прожженные Серебром до дыр лохмотья, нож на поясе и несколько орудий убийцы в потайных карманах. Сосредоточившись, я заставил себя забыть о мошкаре и остром камне под седалищем и направить мысли Дьютифулу. И потерпел неудачу, какой не испытывал уже много лет.
Смахнув со спины и головы мелких кровососов, я натянул рубашку на голову и стал размышлять. Попробовал снова. И снова. Это было все равно что пытаться выловить из кипящего супа крохотную мошку: сколько не черпай, она постоянно ускользает. Я оставил тщетные попытки и подавил разочарование. Спокойно. Что со мной не так? Я не испытывал таких трудностей с Силой уже много лет… С тех пор, как пытался связаться с Верити, когда он ушел в горы. А ведь он тогда тоже окунул руки в Серебро.
Возможно, и тогда дело было не только во мне? И мне мешала не только привычка к чаю из эльфийской коры?
Я собрал посеребренные пальцы в щепоть и сосредоточился на странной энергии, текущей внутри меня. Боль. Нет, удовольствие. Не разберешь, что именно, – слишком сильное ощущение. Направил все мысли к Оленьему замку, к Дьютифулу и на миг очутился в потоке Силы.
Я погрузился в его глубины, о которых и не подозревал. Меня толкали и пихали спешащие куда-то клубящиеся разумы. «Забыла покормить…», «Он такой душка…», «Мой мальчик!», «Денег не хватит…» Я словно очутился в Большом зале Оленьего замка, в котором наперебой играли все музыканты и говорили все гости. Я не мог различить их; все разумы сливались для меня в один. Потом вдруг ощутил присутствие кого-то могучего и уверенного, словно командир громогласным рыком перекрыл беспорядочную болтовню толпы или крупная рыба прошла сквозь косяк сельди. Все расступились перед ним, а потом снова сомкнулись.
Однажды, очень давно, я столкнулся с одной из таких могущественных сущностей в потоке Силы. Тогда я чуть не растворился в ней. Здесь, на этой глубине, таких было много. Когда они скользили мимо, я чувствовал другие сущности, цепляющиеся за них, вливающиеся, делающие их еще больше. Мне хотелось… хотелось… Я силком оттащил себя подальше и вернулся, прикусив губу так, что рот наполнился кровью.
Что же со мной произошло? По-видимому, Серебро нарастило мою Силу до пределов, прежде мне недоступных. Я поднял стены и задумался. «Осторожность прежде всего», – решил я. Если надо, подожду, пока доберусь до Кельсингры, а оттуда пошлю Дьютифулу весточку с голубиной почтой. Рисковать ни к чему.

* * *

На каждой развилке или перекрестке я выбирал более нахоженную дорогу. Деревни приходилось старательно огибать. Хорошо, конечно, что драконы не перебили всех жителей до единого, но мне не хотелось встречаться ни с кем в таком блестящем виде. Иногда ворона указывала мне путь, а иногда где-то пропадала, и я брел наугад по лесам и дорогам. Я без зазрения совести грабил окрестные фермы, обворовывал огороды, курятники и коптильни. Стащил простыню, вывешенную на просушку. В моем кармане завалялось несколько монет, и я вложил их в рукав рубашки, сохнувшей на веревке, завязав его узлом. Даже у убийц есть понятия о чести. Яйца курицы снесут новые, и овощи еще вырастут, а вот простыня была настоящей кражей. Я соорудил из нее самодельный плащ, чтобы укрыться от солнца и гнуса, и двинулся дальше.
Погода по-прежнему стояла ясная, и мое странствие оставалось безрадостным. Я переживал, гадая, как там сейчас Би, Шут и остальные мои спутники. Оплакивал Ланта. Тщетно сокрушался, что не увидел, как Совершенный превратился в драконов. Волновался о том, что будет, когда новости о гибели принца дойдут до королевы Этты. Она велела нам беречь своего сына, а мы не смогли. Будет она горевать или злиться? А может, и то и другое?
Голод был со мной неотлучно. Жажда приходила и уходила, в зависимости от того, как часто встречались ручьи.
А еще у меня все ныло. Я постоянно чувствовал себя усталым.
Мои раны продолжали заживать, но на это уходили все силы моего тела. Питался чем попало. Шел босиком. Шагал и спал под открытым небом, от чего отвык уже много лет назад. И все равно я шел будто в каком-то отупении. Однажды утром проснулся и понял, что не хочу даже вставать. Мне хотелось домой, но еще больше хотелось лежать и не шевелиться. Я лежал на голой земле под деревом, с которого облетали листья. По руке начали ползать муравьи. Я сел, смахнул их и почесал шею. Укус клеща все не проходил. Я сковырнул с ранки корочку – стало чуть легче.
– Домой! – каркнула вдруг Пеструха, сидевшая на ветке надо мной. – Домой, домой, домой, ДОМОЙ!
– Да, – согласился я и подтянул под себя ноги, чтобы встать.
Ноги болели, живот крутило.
Брат, у тебя глисты. 
Я обдумал эту мысль. Мне случалось подхватить глистов. Да у кого из тех, кому приходилось есть что попало, их не было? От этой напасти есть разные средства, но ни одно из них мне прямо сейчас не добыть.
Ты заставил меня проглотить медную монетку, когда я был волчонком. 
Кусочек меди убивает глистов, а щенку не вредит. Это меня Баррич научил. 
Сердце Стаи знал много полезного. 
У меня ни одного медяка не осталось. Придется потерпеть до дому, там есть травы, которые я знаю. 
Тогда лучше вставай и иди домой. 
Ночной Волк был прав. Надо идти домой. Я представил, как обнимаю Би… серебряными руками. И с серебряным лицом. О нет…
Я отбросил эту мысль. Я уже привык отбрасывать ее. Вот окажусь дома, и все наладится. Увижу Неттл и мою внучку. А с Серебром как-нибудь разберемся. Может, Чейд что-то знает… Нет, Чейд умер, и его сын тоже. Как меня встретит Шун с такими новостями? А если женщина-Элдерлинг была права и Серебро медленно убивает меня? «Оно просочится до самых костей», – сказала она.
Вставай. Пока ты тут валяешься, солнце все выше. Или ты решил проспать день и идти по ночам? 
Сейчас полнолуние. Я смогу видеть дорогу.
Да. Тронусь в путь вечером. 
Я лгал себе.
Когда стемнело, заставил себя встать. Ворона сидела на ветке надо мной. Я вгляделся в крону и, к своему удивлению, сумел различить птицу. Я видел ее силуэт в темноте благодаря теплу, исходящему от нее. Шут говорил о такой способности, когда выпил драконьей крови.
– Я пойду дальше. Хочешь, я понесу тебя? – предложил я, потому что вороны по ночам не летают.
Пеструха отрицательно каркнула. Ладно, она сумеет отыскать меня, когда сочтет нужным. Я уже убедился, что ворона на это способна.
В последние дни мне на дороге стали чаще попадаться люди, но по ночам повозок и всадников было меньше, а простыня позволяла скрыть почти все Серебро. Я шел быстро. Нагревшиеся за день камни продолжали излучать тепло, но его нетрудно было отличить от тепла зверьков, рыщущих вдоль дороги в поисках пропитания. Вот дорога снова пошла в гору. Вокруг расстилались ухоженные поля и пастбища. Где я укроюсь, когда наступит день? Об этом можно будет подумать ближе к рассвету.
Взобравшись на холм, я увидел внизу оживленный портовый город. На кораблях, стоявших на якоре в гавани, ярко горели фонари. На улицах тут и там тоже виднелись пятна света. Город был не меньше Баккипа, а может, и больше, но растекся по земле, как масло по сковородке. И как же мне пробраться через него, выйти к причалам и уговорить кого-нибудь отвезти меня в Фурнич? Да еще и без гроша в кармане? Можно украсть лодку. Но куда плыть? У меня нет морских карт. Нужна лодка и команда, которая слушалась бы меня.
Ну почему все так сложно? Почему я так устал?
Той ночью я совершил налет на курятник, где прихватил не только три яйца, но и наседку. Забравшись в коровник, нашел немного овса и наткнулся на сторожевого пса. Тот зарычал. Я сказал ему, что перед ним волк, и почувствовал, как Серебро во мне, смешавшись с Даром, заставило беднягу удрать, жалобно повизгивая. Ощущение было странное.
Сбежал, прихватив добычу. Человеческие зубы плохо приспособлены, чтобы жевать сырое мясо, но я упорно грыз курицу, пока не обглодал ее до костей. На закуску выпил яйца, прожевал, старательно работая коренными зубами, зерна овса и запил все водой из ручья. На дневку устроился на скалистом выступе между двумя засеянными злаками полями.
Там я дождался ночи. Прежде чем луна поднялась высоко и засияла в полную силу, крадучись, двинулся в сторону порта, где кипела жизнь. Олух умел делать так, чтобы никто не замечал его, но у него это всегда получалось лучше, чем у меня. Я же, хоть и внушал каждому встречному: «Ты меня не видишь, ты меня не видишь», все равно шел, накинув простыню на голову, чтобы скрыть лицо, и держался в тени. Ночью народу на улицах было немного. Только двое прохожих удостоили меня хотя бы взгляда. Моя новая странная способность морочить головы при помощи смешанной магии одновременно и пугала меня, и придавала уверенности. Насколько можно на нее полагаться? Могу ли я ходить незамеченным по улицам среди бела дня? Не стоит пробовать. Если вдруг окажется, что это не так, дело может кончиться для меня очень плохо.
Я знал, куда хочу попасть, и, не задерживаясь, прошел прямо к причалам.
Порт никогда не спит. Корабли разгружают и загружают по ночам, чтобы успеть уйти с утренним отливом. Я выбрал причал, по которому грузчики, словно муравьи, цепочкой катили тележки и тачки к стоящим кораблям. Держась в тени, присмотрелся к грузам. Снова хотелось есть, снова все ныло и донимала усталость. Но я не мог позволить всему этому остановить меня.
Высмотрел, с какого корабля разгружали шкуры. Шут говорил, что Фурнич – город, где выделывают кожу. Выйдя из укрытия, я остановил матроса с этого судна:
– Мне нужно попасть в Фурнич. – Я окутал его своим дружелюбием и прошептал: – Ты очень-очень хочешь помочь мне.
Он остановился и сердито уставился на меня, закутанного в простыню. Потом вдруг улыбнулся, словно старому другу.
– Мы только что оттуда, – сказал он и покачал головой. – Так себе городишко. Если тебе туда нужно, мне тебя жаль.
– И все-таки мне туда нужно. Который из кораблей, что сейчас тут, туда направляется?
– «Плясунья». Вон она, вторая у того причала. Капитана зовут Расти, отличный кэп, только в карты жульничает.
– Буду иметь в виду.
И мы разошлись каждый своей дорогой. На прощание он улыбнулся мне во весь рот, словно своей милой.
Меня аж подташнивало из-за того, как я с ним обошелся, пока я торопливо шел к причалу, где стояла «Плясунья». Это был ладный, устойчивый кораблик с глубоким килем и низкой надстройкой. Для такого судна достаточно небольшой команды. На палубе стояла молодая женщина. Я сосредоточился и послал в ее сторону волну дружеского тепла и ощущение, что мне можно доверять. Когда спросил капитана Расти, глаза ее широко распахнулись и она улыбнулась мне, несмотря на то что я кутался в простыню:
– Я и есть капитан Расти. Что за дело привело тебя ко мне? – Тут она разглядела мое серебряное лицо и отступила на шаг.
Я улыбнулся и подбросил ей мысль, что это всего лишь причудливый шрам. Она вежливо отвела глаза.
– Мне нужно в Фурнич.
– Мы не берем пассажиров, добрый человек.
– Но для меня ты могла бы сделать исключение.
Расти уставилась на меня тяжелым взглядом, и я почувствовал, как она колеблется. Я сильнее налег на ее границы.
– Могла бы, – признала она, однако отрицательно покачала головой.
– А я мог бы помочь. Я знаю морское дело.
– Ты мог бы пригодиться, – согласилась она, нахмурившись.
– Сколько идти до Фурнича?
– Не больше дюжины дней, если погода благоприятствует. Нам надо еще в два порта зайти по пути туда.
Я хотел внушить ей, что нужно идти прямо в Фурнич, но не смог заставить себя. Я и так раскаивался в том, что делаю.
– Когда отправляемся?
– С утренним отливом. Уже скоро.
Не успел я подняться на борт, откуда ни возьмись объявилась Пеструха и уселась мне на плечо. Капитан тут же забыла о сомнениях и расплылась в восторженной улыбке.
– Благодарю, благодарю, – раскланялась перед ней Пеструха и повторила этот фокус перед матросами.
Я назвался Томом Баджерлоком и накинул на них на всех готовность принимать меня таким, какой я есть, – будто одеялом накрыл. Пеструха очаровала всех и отвлекла от меня внимание. К утру я был уже в море.
Это было самое неприятное плавание в моей жизни. «Плясунья» звалась так неспроста: она подпрыгивала, раскачивалась и кренилась на волнах. Меня тошнило, как никогда прежде.
Но я, хоть и чувствовал себя совершенно разбитым, старался выполнять обещание и помогать команде, как только мог. Обнаружил, что могу легко убирать ржавчину серебряными руками, и заставил каждую медную деталь на палубе сиять. Я пригладил растрепавшиеся канаты, чтобы они легко скользили через блоки и снасти. Поводил руками по изношенным и растянутым парусам, чтобы укрепить их. Я ел не больше, чем полагалось на одного матроса, хотя голод продолжал терзать меня.
Казалось, это плавание никогда не кончится. Мне приходилось постоянно напрягаться и сосредотачиваться, чтобы морочить головы команде, а сил на это уже почти не осталось. Я с ужасом ждал каждого захода в порт, потому что мы задерживались там на несколько дней, чтобы разгрузиться и принять на борт новые грузы. Каждую ночь в порту ускользал в какую-нибудь гостиницу и при помощи Силы добывал себе достаточно еды. Насытившись, возвращался на «Плясунью» и проваливался в тяжелый сон. Утром просыпался окрепшим, но со временем усталость опять брала свое.
Долгими трудными ночами я думал о Верити и о том, как он использовал Силу, чтобы защитить Шесть Герцогств. Он умел находить корабли с Внешних островов и сбивать с толку их капитанов и штурманов, невзирая на расстояние. Сколько вражеских кораблей он заставил броситься в объятия шторма или на острые скалы? Каково ему было, когда он убивал своей магией многих и многих людей? Может, поэтому он и ухватился за старую легенду и ушел в горы искать помощи Элдерлингов?
В ту ночь, когда мы причалили в Фурниче, я внушил капитану и матросам, что они сделали великое и доброе дело и могут гордиться собой. Когда я ушел, они выглядели растерянными, но довольными. Пеструха уселась ко мне на плечо.
– Домой, – напомнила она, и это слово придало мне сил.
Фурнич оказался унылым городишком с хмурыми жителями. Конечно, чтобы превращать коров и быков в мясо, волей-неволей приходится пачкаться, но совершенно необязательно проделывать это так неопрятно, как было заведено в Фурниче. Улицы были завалены грязью, воздух пах безнадежностью. Городишко притулился у воды кучкой низких неухоженных домиков. На холме над ним виднелись развалины элдерлингского города. С первого взгляда было ясно, что разрушили его намеренно. Оставалось надеяться, что столп Силы не повредили еще больше с тех пор, как тут побывали Шут и Прилкоп. Шут говорил, обелиск почти что лежит на земле. Но если под него можно протиснуться, я рискну. Потому что он приведет меня в Кельсингру.
Ходить сквозь камни опасно. 
Волк, боюсь, куда опаснее для меня – откладывать возвращение домой. 
Я ощутил его сомнения, но решил не поддаваться им. Брел по городу, меня мучил голод, но мне не встретилось ни единой таверны, где мне захотелось бы поесть. Все здешние заведения выглядели сомнительно, того и гляди обманут. Лучше пойду-ка я прямиком в город Элдерлингов, найду столп Силы и оставлю это мерзкое место позади. Убожество просто витало в воздухе городишки, как зловоние. В Кельсингре меня знают. Там меня встретят по-доброму и накормят. Здесь же добротой и не пахло.
Я остановился отдышаться, прислонившись к конюшне. Отчаяние овевало меня, как ветер. В навязчивости этого ощущения было нечто знакомое. Прямо как гул в ушах…
Здесь они предали нас. Многие годы они обманывали нас, притворялись друзьями, но потом, когда пришла беда и мы бежали сюда, они набросились на нас. Они перебили нас, как перебили драконов и морских змей. 
На миг я увидел их. Элдерлинги бежали по улицам в поисках спасения, но приюта для них не было нигде. Их города обрушились, и они бросились сюда, в отдаленное поселение, где воздух не был пропитан ядом, где в нем не клубился пепел. Но когда они выходили из камня, их уже ждали солдаты-наемники. Потому что Слуги знали: города содрогнутся и падут и драконы с Элдерлингами направятся сюда. Чтобы извести драконов, им нужно было извести и Элдерлингов.
Так они и сделали.
Память о кровавом предательстве пропитала камень памяти, из которого был построен город. И когда следующие поколения построили здания и улицы в Фурниче из этого камня, они сложили дома и мостовые из ужаса и измены. Неудивительно, что жители города с такой ненавистью относятся к руинам. Чем ближе я подходил к разрушенным усадьбам на холме, тем более жуткие и мрачные воспоминания окутывали меня. Сила и Серебро бурлили во мне; я шел, будто преодолевая напор призрачной толпы. Мужчины и женщины кричали, мертвые или истекающие кровью дети лежали вдоль дорог. Я поднял стены, чтобы приглушить этот кошмар.
Кельсингра искрилась воспоминаниями Элдерлингов о праздниках, ярмарках и веселых временах. Здесь же камни были напоены кровью и смертью Элдерлингов, сложивших их. Это жуткое наследие, полное ужаса и отчаяния, передавалось из поколения в поколение много веков. Вся радость и умиротворение были утоплены в крови.
Не знаю, как звался этот город Элдерлингов. Между плитами мостовой пробивалась трава, но слишком многие из плит были вытесаны из камня памяти. Улицы помнили, что они улицы, и не давали траве разгуляться. Повсюду мне встречались следы молотков и зубил, старательно разбитые статуи, расколотые чаши фонтанов, обрушенные стены.
Где же тут могут быть столпы Силы? В самом центре города, как в Кельсингре? На вершине башни? На рыночной площади?
Я брел по безлюдным улицам города на холме сквозь толпу призраков. Пеструха время от времени взлетала с моего плеча, описывала круг и вновь возвращалась. Когда-то это был прекрасный город, полный богатых особняков и обнесенных изящными оградами садов. Теперь он лежал в грязи, словно убитый олень, и черви копошились в нем. Все величие и изящество заглушили воспоминания о смерти, ненависти и предательстве. Если бы не Дар, они казались бы совсем настоящими.
Дар же предупредил меня о том, что рядом есть и живые люди. Их было несколько, они были близко и шли за мной. А я так сосредоточился на том, чтобы держать стены и не позволять призракам проникнуть в мой разум, что забыл отводить людям глаза Силой. Возможно, это просто любопытные юнцы, решившие проследить за странным чужаком в простыне. Успели ли они заметить мое запятнанное Серебром лицо? Пеструха каркнула над моей головой, описала круг и опустилась мне на плечо.
– Берегись, – хриплым шепотом предупредила она. – Берегись, Фитц.
Они окружали меня.
Я замер, дыша как можно тише. Широко раскинул сети Дара, пытаясь понять, сколько их и где они. Неужели они думают, что у меня может быть что-то ценное? Или это просто задиры, которым в охотку поколотить чужака? У меня не было сил бежать, не говоря уже о том, чтобы драться.
Оставьте меня!  – бросил я в ночь, но пропитанные Силой камни поглотили и заглушили мой призыв.
Мне нужно было увидеть врагов, заглянуть им в глаза, направить магию им в головы. Они держались на расстоянии. Наверняка они знают эти руины как свои пять пальцев. Возможно, привыкли противостоять миазмам страха и ненависти еще с детства. Они не показывались. В сумерках я мог только разглядеть, как кто-то перебегает от одного укрытия к другому. Сколько же их?
Четверо. Нет, пятеро, просто двое держатся вместе. Я раздул ноздри и принюхался, хотя толку от моего человечьего носа было немного.
Они рядом. Выбери, где будешь драться. 
Это было единственное, что мне оставалось. Я нашел участок необрушившейся стены, обнажил нож и сбросил простыню. Возможно, мой вид заставит их передумать, но разглядят ли они в темноте подробности? Я подумал о том, что за люди могут по доброй воле погрузиться в пучину ненависти и крови, и сердце у меня упало. Хорошими их точно не назовешь. Кто-то тихо засмеялся, другой шикнул на него. Смеялась женщина. Ясно. Это развлечение, а не грабеж. Вероятно, я не первая их жертва.
Камень ударился в стену возле меня. Ворона с карканьем взлетела. Я не винил ее: один метко брошенный снаряд мог убить птицу. Второй камень чиркнул о стену возле моего уха. Я стоял не шевелясь и прислушивался. Следующий попал мне в бедро, и на этот раз они засмеялись уже громко. Однако остались в укрытии, где я не мог их видеть. Тихо свистнула праща, и новый камень с силой ударил меня в грудь. Я вскинул руку, защищая лицо, но камень с треском угодил мне по зубам. Рот наполнился кровью, в ушах зазвенело.
Трусы!  – взревел Ночной Волк во мне. Убей их всех! 
Когда Ночной Волк был жив, мы были связаны Даром так тесно, что я часто чувствовал себя настолько же волком, насколько и человеком. Его тело умерло, но сам он остался жить во мне – и жил все эти годы. Часть меня и в то же время сам по себе.
И еще с тех времен, когда я только пытался овладеть магией Силы, моя звериная магия, мой Дар, тесно переплелась с ней. Гален пытался выбить Дар из меня, и многие другие, кто учил меня пользоваться Даром или Силой, ругали меня за то, что я не способен отделить одно от другого. Но когда Ночной Волк, ощутив мою боль, пришел в ярость и ударил в ответ, вместе с Даром в нападающих устремилась моя серебряная Сила.
Я заметил женщину, скользнувшую от полуразрушенной стены к зарослям ежевики, и сосредоточился на ней.
– Умри, – тихо сказал я, и она упала первой.
Она рухнула как подкошенная, словно ее просто оглушили, но Дар сказал мне, что она мертва. Сердце ее не билось, она не дышала.
То ли по глупости, то ли из преданности сообщники-мужчины бросились к ней. В самом деле, к чему дальше прятаться? Испуганную, загнанную жертву можно не бояться. Я поднял трясущуюся серебряную руку и указал на одного из них.
– Умри, – велел я ему, когда его товарищ испуганно замер. – Умри, – предложил я, и он послушался.
Так просто. Слишком просто.
– Это он! – крикнул кто-то. – Не знаю как, но это он их уложил! Саха, Бар, вставайте! Вы ранены?
Один из них – костлявый юнец с темными неровными патлами – вышел из укрытия и, не сводя глаз с меня, бочком двинулся к мертвецам.
– Они мертвы, – сказал я ему.
Я надеялся, он сбежит. И еще больше надеялся, что он станет драться.
Из травы поднялась девушка, робкая как лань и хорошенькая. Длинные темные волосы локонами падали ей на плечи.
– Саха? – окликнула она, и теперь в ее голосе уже не звенел смех, только неуверенность.
– Он убил их! – закричал ее спутник, сорвавшись на визг, и бросился на меня.
Его подруга тоже завизжала и последовала его примеру.
Я направил на них серебряный палец и чиркнул им по воздуху. Они упали, будто сраженные топором. Никогда еще я не использовал магию таким образом. Никогда еще она не была настолько мощной. Это напомнило мне первые шаги в овладении Силой, когда она вела себя совершенно непредсказуемо. Охваченный страхом и гневом, я метал смерть в людей, которых даже не мог толком разглядеть.
Я не знал, что мы так можем. 
Ночной Волк во мне, кажется, слегка испугался случившегося.
Я тоже. 
Чувствовал ли я раскаяние, когда морочил головы команде «Плясуньи»? Теперь от потрясения я не чувствовал почти ничего. Однажды видел, как человеку отсекли ногу и он сидел такой же безучастный к этому, как я теперь – к тому, что совершил. Я сплюнул кровь и ощупал зубы. Два шатались. Враги мертвы, а я жив. Отбросил все сожаления.
Прежде чем уйти, я ограбил мертвецов. Сандалии одного из юнцов оказались мне по ноге. У красотки был приличный плащ. Еще нашел мех с вином и нож. У одной из женщин был сверток с липкими мятными конфетами. Я съел их, запив дешевым вином. Когда Пеструха принялась клевать тела, я отвел глаза. Чем это хуже того, как я их обобрал? Они мертвы, и она берет то, что ей пригодится.
Сгустилась ночь, и взошла луна. Воспоминания о резне на разрушенных ныне улицах всколыхнулись вокруг с новой силой. Пеструха нахохлилась у меня на плече. Возможно, убийцы Элдерлингов – предки нынешних обитателей жалкого городишки внизу. Что, если эти звенящие ужас и ненависть – жуткая кара, которую убитые, сами того не желая, обрушили на детей, не подозревавших о деяниях их прародителей? Что, если мрачный дух этого места проник в потомков тех убийц?
Я нашел столпы Силы, идя строго против движения толпы. Брел сквозь полупрозрачные трупы и визжащих призраков, пока не очутился на площади, где Элдерлинги носились по кругу, словно овцы в окружении волков. Они выходили из камня, видели, что творится, и пытались бежать обратно, к сомнительной безопасности. Посреди этого бешеного кружения я и нашел обелиск.
Все было, как и рассказывал Шут. Кто-то немало потрудился, пытаясь свалить колонну. Она стояла криво, и свет полной луны блестел на ее поцарапанной верхней грани. Остальные поверхности тоже были сильно повреждены, от камня разило нечистотами. Неужели после стольких лет ненависть обитателей этих мест так сильна, что они выражают ее столь отвратительным образом?
Люди мочатся со страху. 
Поверженный камень окружала высокая трава. Призрачные Элдерлинги появлялись из него, прижимая к себе детей или узлы с пожитками. Я опустился на колени и раздвинул жесткую траву и стебли вьюнка под камнем. Вот бы сейчас заглянуть в карту Чейда, где были отмечены все известные столпы Силы и места, в которые сквозь них можно попасть. Не важно. Что упало – то пропало, остается лишь надеяться, что медведю она пришлась по вкусу. Шут сказал, они с Прилкопом вышли из нижней грани камня. Все, что мне нужно, – проделать тот же шаг в обратном направлении. Я заглянул в темноту под накренившейся колонной. Пеструха вцепилась мне в плащ и воротник рубашки, расцарапав шею.
Готов? 
Я никогда не буду готов к этому. Иди уже. 
– Домой. Домой скор-рей.
Ладно. 
Я отвел в сторону ветви ежевики, расцарапав ладони о шипы. Всего на миг от усталости перестал соображать, но и этого хватило: я положил руку – серебряную руку! – на обращенную ко мне грань камня, приготовившись втиснуться под него. Еще успел увидеть испорченную руну, какой раньше никогда не видел. Пеструха испуганно завопила, и нас втянуло в камень.

Глава 43
Удачный

Мастеру Силы Неттл – от ученицы Кэррил. 
Пишу, исполняя Ваш приказ, чтобы сознаться в своей вине и объяснить причины своего поступка. Я не буду оправдываться, но расскажу, почему я не послушалась подмастерья Шерс, которая была назначена моей старшей, когда мы отправились на Аслевджал. Я знала, что мы должны собрать бруски Силы, отмечая, где нашли их, и доставить в Олений замок, где их будут читать, раскладывать по видам и отправлять на хранение. Шерс ясно сказала, что мне нельзя отходить от остальных учеников или прикасаться к чему-либо, не имеющему отношения к нашему заданию. 
Но я слышала удивительные истории об аслевджальской комнате с картой. Желание увидеть ее оказалось сильнее, чем мое чувство долга и послушание. Когда на меня никто не смотрел, я отделилась от нашего круга и отправилась на поиски этой комнаты. Я нашла ее и убедилась, что рассказы о ее чудесах не лгут. Я задержалась там дольше, чем рассчитывала, и вернулась не туда, где мы собирали бруски, а прямо к столпу, который перенес нас сюда. 
Дальше начинается самое важное в моем рассказе, хотя и не имеющее никакого отношения к моему проступку. Когда я пришла к столпу, остальных еще не было. Я устала, ведь мне приходилось таскать тяжелый мешок с камнями памяти. Поэтому я села на пол, прислонившись спиной к стене. Не знаю, задремала я или мне передались воспоминания той комнаты, но я стала видеть Элдерлингов. Одни входили в камень, другие выходили. Были среди них пышно разодетые, были такие, кто шел небрежно, будто гулял по собственному саду. Но спустя какое-то время я заметила, что из одних граней камня Элдерлинги только выходят, а в другие только входят. Ни одну грань они не использовали и для входа, и для выхода. 
Я думаю, надо тщательно изучить руны на каждой грани камней, потому что, возможно, в тех случаях, когда путешественники появлялись из камней по прошествии времени обессиленными, они шли сквозь них как бы против течения, вопреки изначальному предназначению граней. Когда пришло время возвращаться к Камням-Свидетелям, меня охватило ужасное волнение. Мне кажется, что мы потеряли в камне целый день потому, что вошли в грань, через которую тени Элдерлингов только выходили. 
Я прошу прощения за то, что покинула свой круг, я поступила безрассудно и безответственно и готова понести наказание, какое Вы сочтете справедливым. 
Со всей искренностью, ученица Кэррил. 

Мы плыли и плыли. Со временем я пробудилась к жизни.
Двалия оставила на мне свое клеймо. Когда делалось холодно и сыро, у меня начинала ныть левая скула и иногда из левого глаза текли желтые слезы. Левое ухо превратилось в бесформенный комок. Я не могла спать на этом боку. Синяки по всему телу и ссадины от ошейника заживали медленно.
Но это все были заботы моего тела. А я сама просто ничего не хотела делать. Лежать бы и лежать в гамаке, в темноте под палубой. И чтобы Любимый, Янтарь и Шут отстали от меня. Всякий раз, когда я записывала сны или делала записи в обычном дневнике, я напоминала ему об этом своем желании. А он все равно несколько раз в день норовил разыскать меня. Если я лежала в гамаке, Янтарь устраивалась поблизости с шитьем. Несколько раз она оставляла для меня искусно вырезанные фигурки зверей, – наверное, их сделал Шут, отец писал о таком. Эти изделия ужасно притягивали меня, мне хотелось, чтобы они были мои, но я упрямо не прикасалась к ним. Я старалась не смотреть на Янтарь, однако всякий раз, когда наши взгляды встречались, ее удивительные глаза были полны сожаления и мольбы. Любимый всегда был со мной очень терпелив.
В глубине моей души тлел крохотный огонек неприязни к нему, и я старалась подкармливать это пламя, как только могла. Часто думала о том, как вышло, что он здесь, а отец – нет. Представляла, чем бы мы с отцом могли заниматься по пути домой. Мы бы беседовали с кораблем и смотрели на чаек. Он учил бы меня истории и географии Шести Герцогств и рассказывал об Удачном и Дождевых чащобах. Отец говорил бы со мной прямо и честно. Но его со мной больше не было, и всякий раз, когда я смотрела на изменчивого человека, пытавшегося заменить мне его, этот человек делался мне все отвратительнее.
Пер меньше церемонился со мной. Он заставлял меня вставать и есть за столом, а пока я ела, показывал, как вязать узлы. Эйсын уже начал вставать и нетвердой походкой слоняться по кораблю. Однажды он присоединился к нам за едой и так горячо благодарил меня, что я от смущения не могла поднять глаз. Его мать всегда улыбалась мне. Капитан Уинтроу подарил мне ожерелье с камнем, который светился в темноте, и кружку, в которой любой напиток по волшебству согревался.
– Тебе надо получше познакомиться с кораблем, пока есть такая возможность, – с упреком сказал мне в один из дней Пер. – Когда доведется тебе попасть на живой корабль? Да никогда, они скоро все превратятся в драконов. Будь здесь, пока можно!
Он был прав, конечно, но, стоило мне начать что-то делать, я так ужасно уставала… Как-то раз Пер настоял на том, чтобы показать мне, как лазить по выбленкам.
– Ну пожалуйста, Би. Всего пять выбленок вверх, просто чтобы почувствовать такелаж под ногами. Иди за мной, вот и все. Ставь ноги, куда я ставлю, и хватайся руками, как я.
Он не дал мне возможности отказаться. Поинтересовался, не страшно ли мне, и, как и когда-то с Капризулей, гордость не позволила мне сознаться, что я боюсь. И мы полезли вверх. И вверх. Гораздо выше чем на пять выбленок. На вершине мачты была маленькая площадка, огороженная сеткой. Пер помог мне забраться туда, и я с облегчением опустилась на корточки: там было не так страшно.
– Это воронье гнездо, – пояснил он. И лицо его сделалось грустным. – Правда, у меня-то больше нет вороны.
– Ты скучаешь по своему другу, да?
– По подруге. Ее зовут Пеструха. Она улетела в тот день за красной драконицей, да так и не вернулась. Может, теперь живет с драконами. Хеби ее просто очаровала. – Он помолчал. – Надеюсь, она жива. Раньше другие вороны клевали ее за то, что у нее было несколько белых перьев. Вдруг из-за сверкающих красных они ополчатся на нее еще больше?
– Жаль, что она улетела. Я бы с радостью познакомилась с вороной.
Пер вдруг сказал:
– Би, ты исцелила раны Эйсына. Почему же ты не залечишь свои?
Я отвернулась. Обидно было слышать, что это имеет для него значение, что он замечает шрамы на моем лице и запястьях. И хотя он совсем не обладал магией, Пер будто прочел мои мысли:
– Я не про то, как ты выглядишь, Би. Тебе же больно. Я вижу, как ты хромаешь. Как хватаешься за щеку, когда она ноет. Почему ты просто не исправишь то, что сломано?
– Это как-то неправильно, – ответила я, помолчав.
Не говорить же, что я не хотела делать это сама. Вот если бы отец был со мной, если бы он разгладил ладонями все шишки и шрамы на моем лице и сказал бы, насколько серьезно мне досталось… Почему мне ничего не остается, кроме как чинить себя самой? Потому что Янтарь здесь, а отца нет. Но ничего этого говорить было нельзя, поэтому я нашла другие слова:
– Отец не скрывал своих шрамов. У Риддла есть шрамы. У мамы оставались растяжки после каждого выношенного ребенка. Отец даже сказал, что шрамы отмечают мои победы. И просто взять и отменить все это… – Я коснулась своей разбитой щеки. Там, под кожей, кость треснула и прогнулась внутрь. – Я не буду отменять то, что они со мной сделали, Пер.
Он посмотрел на меня, наклонив голову. Потом вдруг стал расстегивать рубашку. Я в изумлении уставилась на него, а он расстегнул кружевной воротник и показал мне голую безволосую грудь.
– Видишь, где в меня вонзилась стрела, когда я заслонил тебя?
Я пригляделась. Его кожа была гладкой, под ней проступали мышцы.
– Нет.
– Это потому, что твой отец вытащил ее. Он исцелил меня. И Ланта тоже. А видела бы ты Шута, пока твой отец не потрудился над ним! Фитц даже забрал себе раны Шута, чтобы тот быстрее выздоровел.
Я молчала. Интересно, как отец это сделал? Я не стала уважать Шута больше, узнав, что он передал свои шрамы отцу. Пер коснулся моей щеки. Поняла, что молчу уже очень долго.
– Я же вижу, как тебе больно от этого. Залечи ее. Ты не можешь отменить то, что случилось, но ты не обязана носить на себе их отметины. Не давай им такой власти над собой.
– Я подумаю об этом. А сейчас я хочу спуститься. Мне не нравится, как нас тут все время болтает.
– Ты еще привыкнешь к этому. И когда-нибудь, возможно, тебе даже начнет здесь нравиться.
– Я подумаю об этом.
И я подумала. Два дня спустя, когда мы попали в штиль и наши паруса обвисли, мы снова вскарабкались по вантам. Не то чтобы мне это нравилось, но удалось убедить себя, что мне не страшно. Ветра не было еще несколько дней, и я постепенно освоилась в вороньем гнезде. Часто там уже сидела девушка по имени Ант. Она мало говорила, но обожала лазить по вантам. Мне она нравилась.
Потихоньку-полегоньку, лежа по ночам в гамаке, я восстанавливала то, что было во мне повреждено. Это оказалось непросто. Работала по чуть-чуть, поскольку не хотела, чтобы кто-нибудь заметил. Не хотела, чтобы они говорили, что я выгляжу лучше, или чтобы хвалили меня. Почему мне это неприятно, я не могла объяснить даже себе самой. Но ухо, скомканное ухо, которое отец, коснувшись, назвал моей победой? Я не стала с ним ничего делать.

* * *

Постепенно я полюбила корабль. Наверное, потому, что чувствовала, как Проказница относится ко мне. Достаточно было положить руку на серебристое дерево планшира, чтобы почувствовать ее настроение. Почти как тогда, когда мама, склонившаяся над шитьем, на миг поднимала голову и улыбалась мне, когда я входила в комнату. Тихое, доброжелательное приветствие. Я не отваживалась подолгу говорить с Проказницей, но она лучилась добротой ко мне. А ничего другого мне от нее и не нужно было.
Зато я слышала, как она беседует со своим капитаном. Пусть не сразу, но разобралась в их родственных отношениях: капитан Уинтроу – племянник Альтии, а Проказница – семейный корабль Вестритов, и Альтия выросла на ней. Живые корабли, похоже, очень важны для своих семейств. Когда Совершенный превратился в драконов и они улетели, Альтия, Брэшен и Эйсын остались без корабля. И теперь Проказница хочет последовать примеру Совершенного. И все они останутся без живых кораблей. Пер прав. Не успею я повзрослеть, как живые корабли уйдут в прошлое.
Это печалило людей, но сейчас разгорелся спор поважнее. Я как-то сидела на бухте каната недалеко от бака и задремала. Когда проснулась, несколько человек стояли там, почтительно построившись и сняв головные уборы. Я проспала, о чем они просили Проказницу, но, услышав ее ответ, все поняла. Проказница отказывалась заходить на Пиратские острова. Капитан умолял ее, Эйсын просил снова и снова, но она была тверда как скала. В ее черных вьющихся волосах можно было разглядеть древесные прожилки, но они все равно шевелились, когда изваяние качало головой.
– Кеннитссона не вернешь, кто бы и когда ни доставил его семье известие о его гибели. Мы все понимаем, какой удар это будет для Этты и Соркора, да и для всех Пиратских островов. Думаете, меня не трогает судьба Кеннитссона? Он не был мне родней по крови, но и безразличен он мне не был. Я знала его отца и, возможно, понимала его куда лучше, чем самой бы хотелось. Я уважаю память Кеннита за некоторые из его деяний. Но как бы то ни было, я не хочу застрять на Делипае, пока Этта будет яриться, сыпать проклятиями и рыдать. Сами знаете, у нее возникнут тысячи вопросов, а потом – тысячи упреков и обвинений. Она может задержать меня на несколько недель, если не месяцев.
– Тогда как ты намерена поступить? – спросила Штурман.
– Я намерена миновать Пиратские острова без остановки. Знаю, вам нужна провизия. Я не Безумный Корабль, чтобы не заботиться о своей команде. Я согласна на компромисс. Мы ненадолго зайдем в Удачный. Оттуда я отправлюсь вверх по реке Дождевых чащоб, в Трехог, чтобы обрести свою судьбу и стать драконом.
– А как же я? – с обезоруживающей прямотой спросил капитан Уинтроу. – Что Этта подумает обо мне? Думаешь, я смогу когда-нибудь появиться на Делипае, если сейчас не принесу королеве весть о гибели ее сына? – Он покачал головой. – Это будет стоить мне должности. А может быть, и жизни.
Альтия, Брэшен и Эйсын шли на бак. Неужели они боятся, что корабль взбунтуется?
Проказница какое-то время молчала. Потом сказала твердо, хоть и с сожалением:
– Я знаю только, что и так пробыла кораблем слишком долго. Уинтроу, я в ловушке. Я хочу на свободу. И я освобожу себя. И тебе самому пора на свободу. Прошли долгие годы. Этта никогда не полюбит тебя, как любила Кеннита. Ее любовь можно было заслужить только холодностью и пренебрежением. Она думала: раз не бьет – значит любит. А Кеннит? Он даже себе не признавался, что она для него нечто большее, чем подходящая шлюха. Он тебя любил больше, чем ее. Вернись домой, Уинтроу. И забери меня домой. Нам обоим пора на свободу.
За этими словами корабля последовало такое долгое молчание, что я уже подумала: может, все ушли? Тогда чуть-чуть приоткрыла веки и увидела из-под ресниц, что Альтия обнимает племянника за плечи. Матросы неловко молчали и отводили глаза, чтобы не видеть его несчастное лицо.
– Она права, – прошептал Эйсын. – Ты же знаешь, что она права.
Но, услышав эти слова, Уинтроу вырвался из рук Альтии и решительно зашагал прочь от своих родных и изваяния. Я сочла за лучшее и дальше притворяться спящей и никому не рассказывать о том, что слышала.
Почти все матросы на Проказнице были с Пиратских островов, поэтому, узнав, что корабль отказывается заходить туда, они стали возмущаться. Я чувствовала скрытое напряжение и гадала: чего они хотят от Уинтроу, если знают, что это не его решение, а Проказницы? Но когда на горизонте показались Пиратские острова, Уинтроу предложил решение, которое должно было устроить всех. Пусть те, кто хочет покинуть корабль, возьмут шлюпки и отправляются в Делипай. Только одну лодку он собирался оставить на корабле, хотя и знал, что она не вместит всех оставшихся на борту, случись с Проказницей беда.
Но когда матросам предоставили возможность уйти, воспользоваться ею решили лишь человек десять. Некоторые из тех, кто служил на Проказнице много лет, захотели остаться, чтобы увидеть, как она превратится в дракона.
– Вот это будет диво так диво, еще много лет будем вспоминать, – сказал один, и тогда двое из тех, кто хотел сойти, тоже решили плыть с нами дальше.
Уинтроу вежливо попрощался с теми, которые предпочли сойти с корабля, и сказал, что проследит, чтобы им заплатили все причитающееся за службу.
А Эйсын сказал самому старшему из них:
– Вот, передай это королеве Этте. Раз уж вы все решили сойти тут, смотрите, чтобы он не попал в неправильные руки. – И протянул талисман, вырезанный из дерева, на простом шнурке.
Я так и не поняла, почему это потрясло отъезжающих. Они много раз повторили, что передадут талисман лично в руки королеве. Потом спустили шлюпки, и я долго смотрела, как они гребут. А потом мы оставили Пиратские острова позади.
Той ночью капитан Уинтроу очень сильно напился, и Альтия с Брэшеном тоже. Эйсын стоял ночную вахту и был на корабле за капитана. Клеф составил ему компанию, и Пер тоже. Они сидели на баке, рядом с изваянием, и горланили какие-то неприличные песни. На следующее утро лица у них были покрыты сизыми пятнами, а руки тряслись, но они все равно работали. Янтарь и Спарк присоединились к команде, чтобы восполнить нехватку матросов, а корабль летел вперед как на крыльях, так Проказнице хотелось поскорее попасть в Дождевые чащобы.
Меня снова свалила странная хворь, охватили слабость и жар. Янтарь пыталась уверить меня, что все будет хорошо, но я ответила, что у меня так уже было и я хочу, чтобы меня оставили в покое. Янтарь, похоже, была потрясена, но послушалась. Воду и суп мне приносил Пер, и он же, когда лихорадка прошла, уговорил капитана позволить мне помыться в его каюте. Мне дали ванну, в которой можно было стоять, ветошь, чтобы обтираться, и ведро горячей воды. Хотелось полежать в горячей ванне, но Пер объяснил, что воду приходится беречь: мы ведь не смогли пополнить запасы на Пиратских островах. Того, что мне дали, хватило, чтобы смыть с себя облезшую кожу. Когда я покончила с этим, кожа моя была чуть-чуть ближе по цвету к коже Пера, и чувствовала я себя гораздо лучше.

* * *

Странное дело: меня очень утомляла праздность во время нашего нескончаемого плавания. Столько месяцев я строила планы и пыталась выжить, а тут мне вдруг стало почти нечего делать. Никто не считал, что я должна выполнять свою часть работы. Все вокруг твердили, что нужно отдыхать. И мне часами было нечем заняться, кроме как перебирать в памяти свои несчастья. Я пыталась найти какой-то смысл в том, что со мной произошло. Мой отец мертв. Те, кто похитил меня, мертвы. Я направляюсь «домой» – в Олений замок, к сестре, которую толком не знаю, и новорожденной племяннице.
Я думала обо всем, что со мной делали, и обо всем, что я сама делала, чтобы выжить. Иногда даже трудно было поверить, что это было со мной. Что это я прокусила щеку Двалии. Что это у меня на глазах умерла торговец Акриэль. Что это я стала Разрушителем, убила Двалию, сожгла Симфэ и спалила библиотеку. Неужели все это была я, Би Видящая?
Мне снились сны – и полные предзнаменований, и обычные. Иногда трудно было отличить одни от других. Я бродила за стенами Ивового Леса и звала отца, но на мой зов пришел волк. Торговец Акриэль ползла за мной, крича, что это я виновата. Пыталась убежать от нее, но ноги были как студень. Синий олень прыгал в серебряное озеро, а оттуда выпрыгивал черный волк. Дюжина драконов величественно поднималась в небо. Двалия стояла у моей кровати и смеялась: как я могла подумать, что способна убить ее. Мне снились женщина, которая вспахивала бескрайнее поле, и золотые колосья, которые надо было срезать и сложить в скрипучие возки. Мне снилась мама, она говорила: «Может показаться, что он не любит тебя, но это не так». Или что я смотрю в щель в стене и вижу пышный бал в огромном зале.
Некоторые сны я записывала на бумаге, которую дал мне Любимый, другие оставляла при себе.
Однажды вечером он пришел ко мне и сказал:
– Давай сядем рядом, и ты будешь читать мне свои сны. А потом мы поговорим о них.
Я не хотела никому их читать. Оттого что я их записывала, сны приобретали значение. Если прочесть их вслух, они станут еще значительнее. Я ничего не ответила ему.
Он сел рядом со мной на носовой палубе. По вечерам я больше всего любила сидеть там. Его длинные руки, одна в перчатке, вторая нет, вольно легли на колени.
– Би, пожалуйста, дай мне узнать тебя. Для меня нет ничего важнее. Я хочу понять тебя и рассказать все то, что ты должна знать о себе. Рассказать тебе про сны, что они могут значить и чего от тебя потребовать. Однажды ты должна будешь найти своего Изменяющего и начать менять мир…
Я заметила, что он не сказал, будто хочет, чтобы я узнала его. Чтобы узнала Янтарь – Шута – Любимого, кем бы он ни был. Спрятала от него свой рисунок с торговцем Акриэль. И изобразила улыбку:
– Я нашла Изменяющего. Я изменила то, что должна была. И теперь с этим покончено. – Интересно, а какой судьбы хотел бы для меня отец? Я набрала побольше воздуха и сказала, стараясь не задеть его чувства: – Я не хочу становиться Белым Пророком, каким был ты.
– Хотел бы я, чтобы это зависело от нас. Но боюсь, что ты неизбежно им станешь. Ладно, отложим это пока. Расскажешь мне о своем Изменяющем? – И он спросил ласково, чуть наклонив голову: – Это Пер?
Пер? Я постаралась не выдать отвращения, которое вызвала у меня эта мысль. Пер – мой друг!
– Я ведь уже говорила тебе! Моим Изменяющим была Двалия! Это ее стараниями я стала такой, какой должна была стать, чтобы стать Разрушителем. Она перевернула мою жизнь. Увезла меня из Ивового Леса в Клеррес. И там я совершила перемены, которых они все боялись. А потом убила ее. Я – Разрушитель, я разрушила царство Слуг.
Некоторое время он молчал, сплетая и расплетая пальцы, одни обнаженные, другие обтянутые перчаткой.
– Ты уверена, что твоим Изменяющим была именно Двалия?
– Так сказал Прилкоп. – Я подумала и уточнила: – Прилкоп сказал, что он так думает.
– Хм. Прилкопу случалось ошибаться. – Он вдруг вздохнул. – Би, я надеялся, что это все будет куда легче для нас обоих. Но тогда я думал, что с нами будет твой отец. Что он поможет нам стать друзьями. Поможет тебе научиться доверять мне.
– Он мертв.
– Я знаю. – Любимый резко выпрямил спину, наклонил голову и пристально вгляделся мне в лицо. Эти его глаза… Я отвела взгляд. Но он все равно заговорил: – Би… Ты думаешь, это я виноват в его смерти?
– Нет. Это он виноват.
Сама не ожидала, что скажу это. Но едва слова сорвались у меня с языка, я ощутила прилив праведного гнева. Он сам виноват, что погиб, и я имею полное право так злиться на него.
Любимый взял меня за руку рукой в перчатке. Он больше не смотрел на меня, его взгляд был устремлен на море.
– Я тоже так думаю. И мне кажется, я злюсь на него не меньше, чем ты.
Я выдернула руку. Можно подумать, его вины тут вовсе нет!

* * *

Мы плыли вдоль изменчивых берегов, прозванных Про́клятыми. День за днем мы приближались к Удачному, и вот однажды вечером на горизонте показались его огни. Любимый продумал за нас, что делать дальше. Мы сойдем на берег, отправим с голубиной почтой письмо в Олений замок, где попросим, чтобы нам выслали денег на обратную дорогу. И будем ждать ответа. Альтия любезно предложила нам пожить в доме ее семьи, пока мы не получим деньги и не договоримся о дальнейшем путешествии, и Янтарь с благодарностью согласилась. До тех пор пока из Оленьего замка не пришлют денег, нам придется жить в нищете, на ее подачки.
В тот день, когда мы вошли в залив Торговцев, а потом и в Удачнинскую гавань, погода стояла ясная. Проказница направилась прямо к причалам, выделенным для живых кораблей. Наше появление вызвало переполох, и вскоре другие живые корабли стали окликать ее. Странно было слышать, как они переговариваются, выспрашивая новости. По-видимому, два меньших дракона, которые раньше были Совершенным, успели побывать в Удачном и пытались уговорить живые корабли последовать за ними в Кельсингру. И теперь корабли хотели знать, правда ли это? Неужели эти драконы раньше в самом деле были живым Совершенным? Громче всех звучал голос корабля по имени Кендри: он ревел, что живым кораблям давным-давно пора превратиться в свободных драконов. Его носовое изваяние изображало красивого юношу, обнаженного до пояса. Он стоял, привязанный, у дальнего причала, и на мачтах его не было парусов. И если большинство кораблей расспрашивали Проказницу лишь с любопытством, Кендри бушевал так, что страшно делалось.
И волновались не только корабли. Едва мы успели причалить, как к нам подошла целая толпа людей в странных нарядах. Когда мы со Спарк и Пером сошли на берег вслед за Любимым, эти люди как раз потребовали разрешения подняться на борт.
– Кто это? – спросила я, когда мы шли мимо толпы.
Как мужчины, так и женщины в ней были одеты в разноцветные балахоны. Лица у всех были мрачные.
– Совет торговцев Удачного, – тихо пояснил Любимый, который шел рядом со мной в обличье Янтарь. – У каждого из старинных семейств – тех, что когда-то основали этот город, – есть голос в Совете, чтобы принимать решения, касающиеся всех. Новость о том, что живые корабли могут превратиться в драконов, огорчит многих из них. Живые корабли, способные подниматься по реке Дождевых чащоб и ходить по морю быстрее обычных, давали торговцам значительное преимущество перед другими купцами. Если их не станет, это затронет не только самые богатые семейства, в которых живые корабли передавались по наследству много поколений и которые успели сколотить с их помощью состояния, но и всех, кто доставлял с их помощью редкие товары из Дождевых чащоб.
– Эйсын говорил, что Совет не обрадуется, – сказал Пер, подводя черту. – Скорее всего, они сегодня соберутся и будут совещаться, как быть.
Удачный оказался городом одновременно прекрасным и суматошным. Люди шагали по улицам, спеша по своим делам. Какая-то женщина громко окликнула мужчину, требуя сказать, когда прибудет ее партия телячьих кож. Два человека, сидевшие за столом, поднялись, чтобы пожать друг другу руки прямо над чайником и чашками. Мимо пробежала разносчица писем, прижимая к пышной груди сумку с посланиями. В Клерресе царили нежные цвета и спокойствие, в Удачном же кипела торговля и бурлили яркие краски. В воздухе витали ароматы специй и жирного мяса. Янтарь шла по улицам, широко улыбаясь. Похоже, она хорошо знала город. Иногда сомневалась, куда свернуть, но быстро нашла место, откуда можно было отправить почтового голубя в Олений замок. Спарк достала маленький кошелек и аккуратно отсчитала монетки, чтобы заплатить.
Когда мы вышли, Спарк взвесила кошель на руке:
– У нас осталось не так-то много, Янтарь.
– Нам повезло, что вообще что-то осталось. Как бы то ни было, должно хватить, – ответила та.
На ней был наполовину мужской, наполовину женский наряд. Мы все были одеты с чужого плеча, поскольку поднялись на Проказницу в том, в чем пришлось прыгать за борт. По сравнению со щеголями-торговцами и людьми в ярких нарядах наша компания выглядела оборванцами.
Когда мы возвращались на корабль, Спарк вдруг пронзительно вскрикнула и бросилась куда-то в сторону. Я подняла глаза и увидела, как какой-то мужчина кинулся ей навстречу, крепко обнял и закружил в объятиях.
Я уже схватилась было за нож за поясом, но тут Пер крикнул:
– Лант? Откуда он взялся? Лант!
Это и в самом деле был он. Дочерна загорелый и еще более оборванный, чем мы, но все же Лант. Мы так обрадовались, что решили потратить немногие оставшиеся у нас деньги на то, чтобы немного перекусить. Мы расселись за столом под холщовым навесом у маленькой чайной. Лант добавил свои деньги к нашим.
– Я цеплялся за обломки, пока меня не подобрала «Морская роза», удиравшая из гавани. Они бросили мне конец, и я держался за него, пока они не подняли меня на борт. Я умолял их отвезти меня обратно, но ни первый помощник, ни матросы и слышать об этом не хотели. Оказалось, они взбунтовались, потому что их капитан спятил. Они ушли и бросили его в Клерресе.
Судя по его рассказу, у него все сложилось гладко. Он присоединился к команде «Морской розы» как обычный матрос, но в первом же порту сошел и нашел место на корабле, направлявшемся на острова Пряностей. Там он нанялся на маленький кораблик, идущий как раз в Удачный. Он прибыл за день до Проказницы и, едва услышав о ее появлении, отправился искать нас.
Я старалась радоваться за Спарк и Ланта, но при виде их счастливого воссоединения мне хотелось плакать. Любимый улыбался улыбкой Янтарь, но я заметила в его глазах затаенную грусть. Принесли напитки – фруктовый сок, приправленный какой-то пряностью. Денег с нас хозяйка не взяла.
Она коснулась резных деревянных сережек у себя в ушах и сказала:
– Они принесли мне больше удачи, чем я могла вообразить. Рада видеть тебя в Удачном, Янтарь, и надеюсь, что вывеска твоей лавки снова будет покачиваться на улице Дождевых Чащоб.
Мы пошли к кораблю, но не успели мы дойти до гавани, как нас остановила Альтия. Увидев с нами Ланта, она улыбнулась:
– Я смотрю, вы нашли его! Идем. Я отведу вас в наш семейный дом.
Это прозвучало скорее как приказ, чем как приглашение. Альтия повела нас в ту часть города, где изящные особняки безмятежно выглядывали из-за садовых оград, увитых цветущим плющом.
Когда уличные толпы остались позади, Альтия торопливо заговорила:
– Надо найти мою маму. Совет сейчас весь на ножах. Они хотят, чтобы мы, Вестриты, отдали свой голос за то, чтобы запретить всем торговцам давать кораблям Серебро. Голосом распоряжается моя мама. Члены Совета очень резко говорили со мной и Брэшеном. Мол, мы нарушили долг торговцев, когда «позволили» Совершенному превратиться в драконов.
– Как будто вы могли помешать ему! – вставил Пер.
– Хуже. Как будто мы должны были помешать ему! Совершенный был прав. Как только мы с Брэшеном убедились, что он правда может превратиться в драконов, мы поняли, что так будет лучше для него. И не важно, чего это нам будет стоить.
– И вы попробуете убедить остальных членов Совета, что надо позволить кораблям получить Серебро и превратиться в драконов?
– Нет, – мрачно ответила Альтия. Она шла удивительно быстро для такой невысокой женщины. – Нас с Брэшеном вообще не допустят на Совет. И Уинтроу тоже. Вот так.
Она свернула с тенистой улицы на подъездную дорожку. Пройдя немного по ней, мы вошли в ворота – точнее, не ворота даже, а открытый промежуток в величественной стене из обтесанных камней – и очутились в саду, не похожем ни на один из тех, что мне доводилось видеть. Там была земля, заросшая травой, невысокой и ровной, словно стадо овец ощипало ее так аккуратно, что даже не оставило помета. В саду росли высокие деревья, за ними виднелись купы цветов. И все это простиралось впереди и по обеим сторонам дороги. Я заметила в стороне маленькое строение со стеклянными стенами. Внутри были растения, они льнули к стеклам, как дети к окошку.
Мы шли и шли, и Альтия пробормотала:
– Надо было послать вперед гонца, чтобы прислали карету. Но я так разозлилась, что плохо соображала.
– Ваши сады в этом году изумительно хороши, – заметила Янтарь, и Альтия криво усмехнулась в ответ:
– За деньги можно нанять хороших слуг. Но да, ты права, они на диво хороши. Не то что руины и запустение, которые ты увидела, когда в первый раз вернулась повидать нас. – Она покачала головой. – Сможем ли мы поддерживать сады в таком виде теперь, когда Совершенного больше нет? Ладно! – Последнее слово она резко выдохнула, взбегая по широким ступеням парадного входа. Не задержавшись ни на миг, Альтия распахнула дверь и крикнула: – Мама! Мы дома. И у нас важные новости.
К нам уже спешили двое слуг в одинаковых ливреях, но Альтия лишь отмахнулась от них:
– Все в порядке, Реннолдс, рада тебя видеть. Ангэр, где моя мать?
Тут мы услышали чей-то голос:
– Альтия? Это ты?
Он раздался откуда-то из коридора. Вот там распахнулась дверь, и из-за нее, опираясь на трость, вышла седая женщина. Суставы на руке, сжимавшей палку, выпирали, и лицо ее покрывали морщины, но женщина бодро зашагала к нам, заранее улыбаясь:
– И кого же ты привела на сей раз? Погодите-ка… Янтарь? Неужели это ты? Столько лет прошло…
– Да, – сказала Янтарь, и улыбка женщины сделалась шире, глаза распахнулись.
– Входите, входите! Я как раз попросила принести мне чая и что-нибудь перекусить. Реннолдс! Ты не мог бы принести побольше, чтобы хватило на целый полк? Ты же знаешь, как Альтия накидывается на еду, когда возвращается домой!
Реннолдс, который ждал поблизости, широко улыбнулся:
– Как не знать, госпожа! Сию же минуту все будет.
Альтия представила всех нас. Но когда она начала объяснять, что произошло, ее мать перебила:
– Я знаю куда больше, чем ты думаешь, но куда меньше, чем хотела бы. Я получила ваши весточки из Делипая и страшно переживала за тебя, Брэшена и Эйсына. Но Карригвестрит успокоил меня, сказав, что вы живы и Проказница везет вас домой. Эйсын сильно обгорел?
– Карригвестрит? – потрясенно переспросила Альтия.
– Синий. Зеленая не захотела открыть свое имя. Она поистине странная особа, думаю, это ей Совершенный был обязан своим… неуравновешенным характером. Так как там Эйсын?
– Драконы были тут и говорили с тобой?
– Хочешь посмотреть, во что они превратили ирисовый садик и пруд для медитаций? Они велели пригнать туда двух молодых бычков и прямо там ими и угостились. Так вот, я знала, что вы живы, и надеялась, что вы направляетесь прямо домой, но больше почти ничего не знаю, а понимаю и того меньше!
– Что ж, тогда объяснять придется меньше, но мне все равно многое нужно тебе рассказать, а у нас хватает спешных забот. Представители Совета встретили нас, едва мы пришвартовались. Они в ярости оттого, что Совершенный превратился в драконов. Они разве что не обвинили нас в измене. А теперь Проказница хочет…
– Дела торговцев касаются только торговцев, – решительно перебила ее мать. – Прошу вас… Я даже не знаю, как вас зовут, но, умоляю, чувствуйте себя как дома. А нам с Альтией нужно немного поговорить наедине. Сюда, пожалуйста…
И она провела нас «сюда» – в просторную комнату, с мягкими стульями у окон, выходящих на оскверненный ирисовый сад. Пол был выложен белыми плитками, а возле стола со столешницей, украшенной такими же плитками, стояли шесть стульев. Когда мы все вошли, подгоняемые Янтарь, я услышала, как мать Альтии сказала:
– О, чудесно, Реннолдс! Поставь вон туда. А потом зайди ко мне на минутку.
– Мы чем-то оскорбили ее? – спросил Лант, но Янтарь покачала головой:
– Вовсе нет. Просто торговцы стараются держать свои дела в тайне от чужих. Уверена, она скоро присоединится к нам. О боги, горячий чай! И лимон!
Реннолдс принес большой серебряный поднос с дымящимся фарфоровым чайничком и чашками. Когда он поставил все на стол, я почувствовала запах чая. На отдельной тарелочке лежали ломтики какого-то желтого фрукта. Вошли еще двое слуг и принесли на подносах поменьше маленькие кексики, тонко порезанное холодное мясо и крохотные рогалики.
– Настоящая еда! – вырвалось у меня, и Пер рассмеялся.
– Как в Ивовом Лесу, – согласился он.
Я засмущалась, но Янтарь стесняться не стала. Она села за стол и, когда Реннолдс налил нам всем чая, кивком дала ему понять, что он может идти. Мне досталась чашечка с нарисованной розой и изящной ручкой. Чай был темный и крепкий. По примеру Янтарь я выжала в него сок лимона. Чай всегда успокаивал меня и помогал привести мысли в порядок. Лант положил несколько маленьких кексов на тарелочку и поставил передо мной. Я посмотрела на них, и горло у меня перехватило: они напомнили мне о Зимнем празднике, который так и не наступил. Пер надкусил кекс, припудренный корицей. Я взяла другой и разломила. Тесто внутри было розовое. А на вкус оно оказалось как клубника. Та, что выращивала мама. Я ела, чуть не плача. У чая был аромат кухни в Ивовом Лесу по утрам. Кусок не лез мне в горло.
Янтарь тем временем говорила:
– …из сокровищ Игрота. Думаю, Альтия потратила немалую часть своей доли на то, чтобы восстановить дом, где она выросла. Он пришел в упадок еще до того, как наемники сатрапа разнесли полгорода. Конечно, она боится, что с утратой живого корабля они потеряют свое состояние. Но я уверена, что Роника вкладывала деньги не только в перевозки на Совершенном. И я убеждена, что Альтия, Брэшен и Роника сумеют заработать на любом корабле, пусть даже он и не сможет говорить с ними.
– Хочешь еще? Ты почти не ешь, – шепнул мне Лант, и меня поразила забота в его голосе. Ну конечно, он ведь, наверное, сейчас особенно остро чувствует, что отца с нами нет…
– Не знаю, – сказала я, и он понимающе кивнул.
Пер знай налегал на еду. Янтарь и Спарк встали из-за стола с чашками в руках и подошли к окну посмотреть на разрушения. Раздался стук в дверь, и вошел Реннолдс.
Ему явно было неловко, но он все же сказал:
– С вашего позволения, торговец Вестрит заметила, что с вами босая девочка. У многих здешних слуг дети уже выросли из обуви и одежды, и госпожа полагает, что мы могли бы подобрать что-нибудь для нее. – Он обращался к Ланту и Янтарь, словно я была так мала, что не смогла бы понять его.
Я ответила сама за себя:
– Спасибо, я буду весьма признательна за любую возможность обуться.
Я выглядела хуже всех, поскольку с остальными поделились одеждой матросы и капитан Проказницы, но одежды, подходящей для меня, у них не нашлось. Реннолдс принес несколько пар мягких кожаных тапочек, в каких обычно ходят слуги, и одну пару с жесткой подошвой. К счастью, именно она подошла мне лучше всего. Поверх дырявых хлопковых штанов, которые выдала мне Капра, я надела юбку с кушаком, которая смотрелась особенно нарядно по сравнению с моей покрытой пятнами блузкой. Я так давно не носила юбки, что никак не могла привыкнуть. Поблагодарила Реннолдса за заботу, но Пер покачал головой.
– Принцесса Шести Герцогств в обносках слуг, – вздохнул он, когда Реннолдс выходил из комнаты.
– Принцесса? – переспросила Роника, входя в комнату, улыбнувшись так, словно речь шла о моих выдумках.
– На самом деле ее титул звучит несколько иначе, – сказала Янтарь. – Однако эта девочка – особа благородного происхождения.
– Которая очень признательна за туфли, – добавила я, чтобы мать Альтии не сочла меня неблагодарной. Я сделала реверанс в своей новой юбке и сказала: – Большое вам спасибо за заботу.
– Она – дочь Фитца Чивэла Видящего. Би. Это ее мы отправились спасать, – объяснила Альтия.
Мать резко обернулась к дочери:
– Так она – дочь принца Шести Герцогств, который исцелил Фрона? – Она явно была потрясена. – Ох, прости, я не поняла! Мне было так горько услышать от Альтии, что он погиб. Он был твоим отцом? Мне так жаль… Наша семья перед ним в неоплатном долгу.
– Мы перед ними в долгу вдвойне, с тех пор как она вылечила ожоги Эйсына, которые он получил, когда люди из Клерреса подожгли Совершенного. Мама, мы думали, что он потеряет руку и навсегда останется с изуродованным лицом. Но теперь у него наросла новая кожа, гладкая и здоровая!
– Эйсын так сильно обгорел? Похоже, ты еще многого мне не рассказала!
– Верно, и у нас очень мало времени, чтобы побыть тут и рассказать обо всем. Мама, нам надо обратно на корабль. Можно взять экипаж?
– Конечно! Дай только я переобуюсь. Реннолдс! Реннолдс, карету, пожалуйста, и как можно быстрее! Альтия, пойдем со мной, у меня к тебе столько вопросов. Поговорим, пока я переобуваюсь.
И они поспешили прочь.
Вскоре Роника, в шляпке, проводила нас в карету. Пер и Лант смели угощения дочиста, не оставив на столе ни крошки еды и ни капли чая в чайнике. Я почти забыла, как ходить в юбках, и наступила себе на подол, забираясь в пышную карету. Пер успел только одним глазком полюбоваться на вороных лошадей, прежде чем дверца захлопнулась и мы тронулись в путь.
Пока тряслись по вымощенным булыжником улицам, Роника наклонилась и взяла мои руки в свои:
– Будь у нас время, милая, мы бы устроили пир в твою честь, и уж я бы нарядила тебя как подобает – не потому, что ты высокого рода, а в благодарность за твою доброту. У меня всего двое внуков, и вы с твоим отцом спасли их обоих. Мне жаль, что наша встреча была такой краткой, и я горюю вместе с тобой о твоей утрате. Как печально, что тебе снова пора в путь уже сегодня вечером.
– Это еще почему? – перебила Янтарь.
Альтия резко ответила:
– Я послала голубя в гавань. Уинтроу и Брэшен позаботятся, чтобы мы пополнили запасы воды и взяли на борт столько провизии, сколько получится, учитывая спешку. Как только соберется Совет торговцев, мы отчалим и направимся в Трехог. Мы уже послали сообщение в Кельсингру с требованием, чтобы Проказнице дали то, что причитается ей по праву: достаточно Серебра для превращения в дракона.
– Но… – начала было Янтарь.
– Я не успела вам рассказать: мама получила послания от Малты и Рэйна. Из Оленьего замка уже успели прислать в Кельсингру магов. Некоторые не смогли задержаться там надолго, потому что голоса города не давали им покоя. Но другие оказались способны «удерживать свои стены», как они это называют, и помогли многим жителям. А когда они перебрались на другой берег, где камни города им не мешали, то смогли даже больше.
Роника Вестрит улыбалась, слушая дочь.
– Они вылечили в том числе и сестру Рэйна, – добавила она. – И теперь мы послали в Кельсингру голубя, чтобы они ожидали вашего возвращения. Я так поняла, что ваши баккские маги умеют каким-то образом быстро попадать из Шести Герцогств в Кельсингру и обратно, используя волшебные изваяния. И возможно, они сумеют отвести вас домой этим путем.
– Возможно… – тихо проговорила Янтарь. Было видно, что новости потрясли ее. – Это и правда очень быстрый способ путешествовать. – Она взяла меня за руку. – Это может показаться страшновато, но так мы сможем попасть домой намного раньше.
– Я уже проходила через камни, – напомнила я, выдернув руку. И замолчала, вспоминая, как мы застряли под развалинами в Калсиде. Как Реппин провалилась обратно в камень.
Карета ехала вперед, подпрыгивая на брусчатке.

Глава 44
Вверх по реке

Ночь разочарования. Я вышла из своей комнаты и тихонько пробралась в кабинет отца. Прошлой ночью я стащила с его стола кое-какие записки. Там рассказывалось о дне, который он провел с моей мамой, когда они оба были очень юны. Он писал, как прочел для нее записи, оставленные ей матерью, секрет изготовления свечей. Как странно, когда человек, держащий себя в ежовых рукавицах, описывает нечто столь трогательное. И еще я прочла там то, чего не знала раньше. Однажды мама позвала отца и сказала, что мне пришло время родиться. И когда он пришел в комнату, где я должна была выйти из ее утробы, она зажгла те самые свечи. 
Как он мог не рассказать мне об этом? Может, ждал, пока я стану старше? Сохранились ли эти бесценные записи, сделанные рукой моей бабки? Я положила его записки туда же, откуда взяла, сдвинув листы, чтобы лежали неровно, как и было. 
Сегодня, дождавшись, когда он наконец отправится в постель, я снова прокралась в его кабинет. Мне хотелось еще раз прочитать, с какой нежностью он думал о маме, о его удивлении и растерянности в ту ночь, когда я родилась, о том, как он не верил, что я выживу. 
Но исписанных листов не оказалось там, где я их оставила. Я разворошила угли в очаге, в надежде, что, если прибавить света, я сумею отыскать их, и поняла, какая судьба постигла эти записи. Клочок бумаги со словами «буду вечно сожалеть» у меня на глазах свернулся в трубочку. Это были слова с последнего листа. Я смотрела, как они догорают. Теперь они потеряны для меня навсегда. 
Не понимаю, почему он постоянно сжигает написанное? Может, он пытается таким образом изгнать свои воспоминания? Или боится, что, если записать события, они сделаются значительными? Надеюсь, когда-нибудь мы сядем с ним рядом и я заставлю его рассказать все, что он только сможет вспомнить о своей жизни. Я запишу все и не позволю пламени украсть это у меня. 
Из дневника Би Видящей

Мы снова поднялись на Проказницу, но ощущение было такое, будто это совсем другой корабль. Альтия, Брэшен и Эйсын были на борту, но матросы Совершенного сошли на берег. Из случайно подслушанных разговоров я поняла, что Брэшен позаботился, чтобы им дали денег на первое время и выплатили остальное, что причиталось, в течение двух дней, а еще чтобы все они получили рекомендации для будущих нанимателей. Некоторые из них годами не сходили на берег, Совершенный был им домом. Эти матросы уже болтались у причалов в поисках нового рождения на другом корабле.
– Зачем так спешить с отплытием? – спросил Лант у Эйсына.
Мы забились на камбуз, чтобы не путаться под ногами, а Эйсын принес туда сверток, который доставили на корабль для меня, – что-то, завернутое в парусину и перевязанное бечевкой. Распутать узлы оказалось непросто, но мне не хотелось резать веревку.
– Это из-за обычаев торговцев. Если мы отчалим до того, как они примут запрет давать Серебро живым кораблям, то мы, получается, как бы не знаем, что они проголосовали за это, и, значит, не нарушаем решения Совета. Всякий торговец Удачного меньше всего на свете хочет, чтобы его обвинили в неподчинении Совету и приговорили к штрафу. Союз торговцев Удачного стал очень важным, с тех пор как появились несокрушимые корабли и стали соперничать с живыми в перевозках по реке. Если все живые корабли превратятся в драконов, торговцам Удачного не останется ничего другого, кроме как нанимать несокрушимые, чтобы возить товар из Трехога, Кельсингры и небольших городков в чащобах сюда, в Удачный. Торговцам Дождевых чащоб придется начать вести дела с владельцами несокрушимых, и тогда уже не только мы сможем торговать изделиями Старших. Поэтому мы сейчас на всех парусах пойдем в Трехог и будем надеяться, что Малта и Рэйн согласятся с нами и отправят Серебро нам навстречу. – Он поднял руку с новой розовой кожей ладонью вверх. – А раз уж груз отправлен, значит сделка заключена и мы, как честные торговцы, обязаны выполнить свою часть.
– А они что, правда могут помешать живым кораблям превратиться в драконов? – спросил Пер.
– Да вряд ли. Но те, у кого нет живого корабля, те, кто думает, будто это просто говорящие корабли, считают, будто могут приказать нам остановить их. И они могут сильно усложнить нам жизнь.
– А они разве не говорящие корабли? – с невинным видом спросил Пер.
– Нет. Они – члены семьи, – серьезно ответил Эйсын и только потом понял, что Пер его дразнит.
Я наконец справилась с бечевкой и развернула парусину. Внутри оказались штаны и длинный жилет. Ткань была похожа на шелк, а рисунок на ней изображал лягушек на зеленых листах водяных лилий. Краски были такие же яркие, как на плаще-бабочке. Я погладила ткань рукой, но мои обветренная кожа и сломанные ногти чуть зацепились за нее.
– Очень красивые. Когда-нибудь я дорасту до них и буду носить. Кого мне благодарить?
Эйсын таращился на подарок, не в силах скрыть изумления.
– Мою бабушку, – пролепетал он. – И тебе не нужно ждать, пока ты вырастешь. Это же работа Старших. Одежда будет тебе впору.
– А она сделает Би невидимой? – спросил Пер.
– Что?
– У нее раньше был плащ с рисунком вроде бабочек: если его надеть – станешь невидимым.
Эйсын потрясенно уставился на него:
– Так ты имел в виду – совсем невидимым, когда рассказывал свою историю? Ты ведь так и не показал нам, как тот плащ работает, когда Фитц выгнал нас из каюты Янтарь! Ну, в ту ночь, когда мы с Кеннитссоном успели мельком увидеть Серебро. – Он умолк, видимо вспоминая погибшего друга. Потом покачал головой. – Я думал, она просто укрыла тебя плащом и набросала снега сверху, чтобы тебя не увидели. – Он откинулся на спинку стула. – Плащ сохранился? Дадите мне посмотреть?
Пер успел только покачать головой, как снаружи раздался крик:
– Эйсын! Наверх!
Услышав голос отца, Эйсын поспешно вскочил.
– Нет, эти одежды не сделают Би невидимой. Но они стоят целое состояние. Примерь их, Би! – И он, стуча башмаками, умчался в распоряжение Брэшена.
Тем же вечером мы снова отправились в путь. Проказницу отвязали от причала, не обращая внимания на окрики помощников капитана порта. Небо было ясное, и, когда взошла луна, я поднялась на палубу. Так и узнала, что мы вышли из порта не одни: за нами шел Кендри.
– Что ж… Хорошо, что его семья передумала удерживать его, – сказал Брэшен. Он подошел и встал рядом со мной. Оглядев мои нарядные одежды, он улыбнулся. – Ну разве ты не хороша?
Тут Эйсын, пробегая мимо, осмелился взъерошить мне волосы.
– На удачу! – шепнул он и побежал дальше.
На мачтах Проказницы развернулись дополнительные паруса, и мы с легкостью оставили Кендри далеко за кормой.
Мы бежали вдоль побережья на север; Пер и Ант по очереди дежурили в вороньем гнезде, высматривая погоню. Они видели два каких-то корабля, но им обоим было не тягаться в скорости ни с Проказницей, ни с Кендри. А когда вошли в устье реки, Брэшен рассмеялся и сказал, что никакая погоня не отважится зайти за нами в эти едкие воды.
Мы шли против течения. Я смотрела, как команда ведет корабль вверх по реке, и только диву давалась. И еще больше поражалась, глядя вокруг, потому что и вообразить не могла таких видов. По вечерам наша скромная компания собиралась за столом. Началось с того, что Пер стал рассказывать, как они спускались по реке из Кельсингры, и постепенно они поведали мне другие истории о том, что пережили в пути. Лант рассказал, как Пер убил Эллика. В его изложении эта история очень отличалась от того, что я слышала от Пера. Лант так превозносил его, что Пер залился краской. Мы помянули всех, кто погиб в Ивовом Лесу. Спарк расплакалась, слушая, как мама Пера не узнавала его. Эйсын вспоминал Совершенного, каким он был, и не раз при упоминании корабля, превратившегося в драконов, за столом проливали слезы. Я узнала историю Малты, с которой мне только предстояло встретиться: как они с Рэйном из Дождевых чащоб встретились и полюбили друг друга, а после многих испытаний и поженились. Потом настала моя очередь, и я, поколебавшись, рассказала о том, как нас с Шун похитили. Об Эллике. О магии Виндлайера. О калсидийце. Я рассказала им о торговце Акриэль и о том, как она умерла. Но о том, как я убила Двалию и Симфэ, я не проронила ни слова. Любимый, он же Янтарь, тоже помалкивал. Мне хотелось послушать, что этот человек знает о моем отце, о годах, которые, как он утверждал, они провели вместе. Но он не удостоил меня этого.
Какие же странные берега были у этой реки! Я видела множество ярких птиц, а однажды – как по деревьям проскакала стая вопящих обезьян. Никто не заставлял меня делать тяжелую работу, никто не угрожал мне и не бил. Нечего было бояться. Но не меньше четырех раз за ночь я просыпалась, дрожа, вся в слезах, а иногда – в таком ужасе, что не могла даже шевельнуться или хотя бы закричать.
– Пойдем со мной, – сказал однажды ночью кто-то. Он стоял возле моего гамака в танцующих тенях, и я вскрикнула, решив, что это Виндлайер снова распоряжается мной.
Но это был Любимый. Я поднялась вслед за ним и прошла на бак, но не на особую маленькую палубу возле самого изваяния, где члены семьи собирались, чтобы поговорить с Проказницей. Корабль стоял на якоре, для надежности привязанный к деревьям, потому что по ночам двигаться по этой изменчивой реке было опасно.
Я боялась, что Любимый заведет долгий разговор. Но он вдруг достал крохотную флейту.
– Уинтроу подарил, – пояснил он и начал тихо, с придыханием наигрывать мелодию.
Доиграв, протянул маленькую деревянную дудочку мне и сказал:
– Пальцы надо класть вот сюда. Если звук получается неправильный, значит ты плохо зажала дырочку. Попробуй все ноты по очереди.
Это оказалось и труднее, и легче, чем мне казалось. К тому времени, когда сквозь кроны деревьев стало пробиваться солнце, я уже могла играть все ноты чисто. Поела вместе со всеми, а потом свернулась на крыше кормовой надстройки, где никому не мешала, чтобы поспать. Я была прямо как кошка – дремала себе на солнышке, пока все вокруг работали.
Во сне Проказница заговорила со мной:
Яду нужно дать выйти из раны. Не сдерживай слез, не сдерживай дрожи, вызванной страхом. Здесь, на моей палубе, в моих объятиях, тебе не нужно быть сильной. Выпусти на волю все, что ты прячешь в себе. 
Прежде чем мы прибыли в Трехог, я успела научиться играть простые мелодии. И спать по ночам в темноте. Дважды Проказница помогала мне тайно встречаться с Эйсыном. Он не просил о помощи – это Проказница сказала мне, что что-то мешает ему до конца выпрямить руку в локте. Он работал вместе со всеми и не жаловался, но уже не мог так ловко бегать по вантам, как раньше. Проказница разбудила меня, когда была его вахта во время ночной стоянки. Я тихо-тихо подошла к нему, и он вздрогнул, когда я взяла его за руку.
– Ничего не говори, – прошептала я.
Эйсын молчал, в смятении глядя на меня, потом попытался выдернуть руку, но я проворно удержала его, и тогда он наконец понял, что я делаю.
– Корабль говорит, у тебя там как будто трос в шкиве зажало и надо высвободить, – объяснила я.
– Чем мне отблагодарить тебя? – спросил он, попробовав согнуть руку после того, как я закончила.
– Тем, что никому не скажешь, – ответила я и тихо вернулась в свой гамак.
Но на следующий день он взял меня с собой на мачту, на самый верх, и показал реку и чащобы. Он говорил мне, как зовутся птицы и деревья, а я тем временем поправила участок кожи на его шее, который зажил, но сделался гладким и блестящим, как полированное дерево. Эйсын сказал только: «Тут иногда тянет», и я поняла, что нужно сделать. Потом мы спустились вниз, и никто так ничего и не заметил.
Пер столько рассказывал мне о Трехоге, что не терпелось увидеть его. Заметив первый из домиков на деревьях, Пер позвал меня. Он встал рядом со мной и принялся показывать: вон дети носятся взапуски по огромным веткам, вон какой-то человек ловит рыбу, усевшись на суку над водой.
Поэтому я расстроилась, когда Проказница бросила якорь не у причала, а в стороне от города, просто выйдя из главного течения. Там нас уже ждал другой живой корабль, плоский черный баркас по имени Смоляной. Корабли встали рядом, и матросы бросили канаты, чтобы скрепить их вместе. От города на деревьях к нам подошли три гребные лодки, но капитан Уинтроу не позволил людям, прибывшим в них, подняться на борт или пришвартоваться к нам.
– Мы заключаем сделку, – сказал он.
По обычаям торговцев это означало, что они не могут подняться на палубу или говорить с нами.
Я стояла у планшира и наблюдала, хотя мне хотелось быть более сопричастной происходящему. Жаль, что я так мало знаю и умею. Почувствовав, что Проказница хочет поговорить, я опустила стены, и она окутала меня утешающим теплом и благодарностью за то, что мы помогли Эйсыну и Фрону.
Никто другой не смог бы сделать то, что сделала ты,  шепнула она.
Люди с палубы Смоляного приветствовали нас, Пер схватил меня за руку и стал просить, чтобы нам разрешили прямо сейчас перебраться на баркас. Альтия разрешила. Мы перепрыгнули на палубу Смоляного, и сердце у меня на миг замерло от страха и восторга. Похоже, Проказница уже успела поговорить с ним. Баркас приветствовал меня и с галантностью пожилого благородного господина заверил, что я могу ничего не опасаться у него на борту.
Капитан Смоляного заметил, что я положила руки на планшир, и пробормотал, быстро проходя мимо:
– Как я не догадался, что этим кончится!
На обоих кораблях закипела работа. С Проказницы спустили шлюпки и привязали к Смоляному. Из ее трюма и капитанской каюты принялись вытаскивать на свет все, что имело хоть какую-то ценность или просто было дорого как память. Карты, стулья, бокалы, простыни – все, что только можно, перетаскивали на Смоляного и убирали в его трюм. Тем временем оттуда на палубу выкатили тяжелые бочки и выстроили в ряд.
Капитану Лефтрину и его рыжеволосой жене было не до новых знакомств. Капитан велел Перу усадить меня на плоской крыше надстройки, где я не буду путаться под ногами. Пер так и сделал, а сам умчался помогать. Мне было не по себе оттого, что я одна бездельничаю, пока все работают. Но со своего насеста я могла слышать обрывки разговоров. Несколько матросов Смоляного шутя жаловались Ланту, Спарк и Перу – как они боялись, что бочки протекут.
– Нелегко было уснуть: чего доброго, закроешь глаза в кубрике Смоляного, а очнешься в брюхе дракона! – крикнул один матрос Ланту.
На него все тут же зашикали, а невысокая коренастая женщина сказала:
– Звуки над водой далеко разносятся.
Шутник ухмыльнулся и замолчал.
После полудня рядом с нами бросил якорь Кендри.
– Не уверен, что у нас хватит на всех, – вполголоса сказал Брэшен его капитану.
– Мы будем рады и тому, что вы сможете дать, – ответил тот, покачав головой.
Капитан Кендри был старый – старше моего отца, и лицо его покрывали морщины. А во взгляде застыло то же выражение, что было у Брэшена, когда тот опустился на колени возле сына и увидел его ожоги. Невыразимое горе стояло в этих глазах.
– Он уже столько лет мучится, – сказал капитан. – Пора дать ему волю.
Должно быть, Кендри давно никуда не ходил, потому что выгружать с него оказалось почти что нечего. После разгрузки капитан поблагодарил свою немногочисленную команду за то, что помогли отвести норовистый корабль вверх по реке, и хмуро пожелал им найти новое, хорошее место. Тут вмешался капитан Лефтрин, буркнув, что у драконьих торговцев есть два несокрушимых корабля, где пригодятся матросы, знающие эту реку.
– А я ведь почти и забыл, что в Кельсингре есть парочка таких, – задумчиво проговорил капитан Кендри.
– Да мы их почти и не использовали с тех пор, как захватили. Смоляной лучше – у него осадка малая, и все вообще. Но когда придет его черед…
И оба они замолчали. Капитан Кендри мрачно кивнул.
Лефтрин добавил:
– Капитанов нынче избыток, но опытным матросам всегда работа найдется.
– Значит, Смоляной тоже намерен превратиться?
– Он пока не решил. Пока что нам без него не обойтись. Но как только мы наберем команды на оба несокрушимых… – Лефтрин погладил планшир своего корабля – словно сына по голове потрепал. – Решать ему, – закончил он.
– Лефтрин, мы готовы, – сказал капитан Уинтроу.
И все-таки быстро не получилось. День выдался погожий, и с берега до нас доносился сладкий цветочный аромат, когда матросы прощались с Проказницей. Не обошлось без слез. Потом пришлось иначе закрепить канаты и якорные цепи, чтобы подвести носовое изваяние поближе к палубе Смоляного и чтобы можно было потом подобрать цепи. Я уже заметила, что торговцы очень бережливы. Думаю, они бы каждый клочок пеньки и парусины забрали, но трюм Смоляного не мог вместить всего.
Матросы Кендри неуверенно ждали на палубе. Изваяние тоже ждало, скрестив руки на мускулистой груди и хмуро глядя вокруг. Потом Кендри встретился взглядом со мной и вдруг, словно смутившись, втянул голову в плечи и попытался улыбнуться. Это выглядело более пугающе, чем когда он хмурился.
Мои друзья забрались ко мне на крышу надстройки. Команда Проказницы столпилась на палубе Смоляного. Янтарь плакала – не знаю почему. Носовое изваяние Проказницы протянуло руки и взяло с нашей палубы бочонок. В его руках он казался всего лишь большой кружкой. Проказница оглядела бочонок, потом вдруг, с неимоверной силой ударив большим пальцем, вышибла донышко, поднесла к губам и стала пить.
Все ее цвета сделались ярче, и она засияла как новенькая. Но при этом с каждой детали, сделанной из диводрева, посыпались краска и лак. Доски обшивки и планшир засверкали невиданным блеском.
Второй бочонок. Третий.
– Совершенному понадобилось куда меньше, – заметил Пер.
– Он был в отчаянии, – сказал Эйсын. – Если бы он не превратился, то умер бы. Наверное, потому из него и получились такие маленькие драконы. С той малостью Серебра он не мог превратиться в больших.
Проказница потянулась за очередным бочонком. Поймав мой взгляд, она подмигнула мне. Я покосилась на палубу. Осталось шесть бочонков. Я так и чувствовала источаемое Кендри волнение. Проказница выпила уже почти половину.
С каждым бочонком она слегка менялась. Ее лицо было уже не вполне человеческим. Доски, выточенные из диводрева, покрылись чешуей. Проказница взяла еще бочонок, и, когда она пила, раздался резкий треск. Проказница выронила пустой бочонок в реку и вдруг передернулась, как лошадь от укуса слепня.
– Берегись! – закричал капитан Лефтрин, но нам всем было некуда бежать, когда мачта Проказницы повалилась, как срубленное дерево.
К счастью для нас, мачта упала ближе к другому борту Проказницы. Реи, канаты и вся оснастка посыпалась с нее, словно сучья в ураган. Я скорчилась, прикрыв голову руками, но основная масса обломков миновала нас. Мачта с парусами обрушилась в воду, и течение поволокло ее прочь. Матросы засуетились, спеша высвободить такелаж Смоляного там, где за него зацепились обломки мачты, чтобы нас не утащило следом. Кто-то что-то кричал, кто-то рубил канаты топором, корабль содрогался, когда рухнувшая мачта пыталась увлечь его за собой. А когда я снова посмотрела на Проказницу, то увидела только обломки, кружащиеся в воде.
Потом обломки, сбившиеся в ненадежный островок, унесло вниз по течению. Сперва над ним возвышалась кормовая надстройка Проказницы, потом она медленно погрузилась в воду.
– Этак они весь фарватер забьют, – сказал кто-то, но я смотрела не туда.
Среди отдельных плывущих по течению обломков барахтался серебряный дракон, в два раза больше драконов Совершенного.
– Она тонет? – воскликнула Альтия голосом, полным боли.
И правда, драконица погружалась в воду. Ее огромная серебряная голова со сверкающими синими глазами еще немного продержалась над водой, потом скрылась из виду. Альтия закричала, бессильно простирая руки к воде.
– Погоди! – крикнул Брэшен.
Я затаила дыхание. Чувствовала, как бьется драконица под водой. Сначала она боролась с течением, потом отдалась на его волю. Оно увлекало ее все дальше. Я повернула голову, разыскивая взглядом место, куда ее несло. Река там была мельче, и вот во все стороны полетели брызги.
– Смотрите! – закричала я, показывая туда.
Над водой показалась голова, длинная шея, спинной гребень, и наконец неимоверным усилием серебряная драконица вырвалась на волю. Она распростерла огромные крылья, стряхнув с них воду, – и вода полетела вниз не каплями, а целыми потоками, будто из ведра. Драконица взмахнула крыльями, и я на миг испугалась, что она рухнет обратно в реку. Но она ударила ими еще раз и тяжело поднялась в воздух, вытащив из воды длинный хвост.
– Она летит! – закричала Альтия, и ее радость вторила радости, исходившей от драконицы, которая поднималась все выше.
– Я так горжусь тобой! – закричал Эйсын.
Все засмеялись, а драконица неуверенно затрубила в ответ.
– Не могу дотянуться! – заорал вдруг Кендри, и его отчаянный рев слился с радостным криком серебряной драконицы.
Его носовое изваяние силилось добраться до оставшихся бочонков на палубе Смоляного, и Кендри кренился все больше.
– Подвиньте бочки! – приказал Лефтрин, и все, кто был на палубе, бросились выполнять. – Быстро!
Я почувствовала, как напрягся Смоляной, когда Кендри навалился на него. От этого баркас тоже накренился, и бочонок, который перекатывал один из матросов, вырвался у него из рук, подкатился к фальшборту и треснул. Кендри подхватил бочонок и поднес ко рту, пролив Серебро на палубу Смоляного.
– Са, смилуйся! – охнул Лефтрин, но диводрево Смоляного впитало Серебро как губка, так что не осталось и следа; баркас слегка вздрогнул от удовольствия, но и только.
Остальные бочонки перекатывали аккуратнее. Кендри больше не наваливался на нас, и Смоляной выровнялся. С берега доносились крики, люди там показывали на Проказницу-дракона, которая приноравливалась летать над водой.
Когда Кендри взялся за четвертый бочонок, из Трехога к Смоляному подошла лодка.
– Примите конец! – крикнули из нее.
Никто и не подумал.
Маленькая женщина, с красным лицом и густыми черными волосами, встала посреди лодки:
– Вчера вечером в назначенный час произошло голосование. То, что вы делаете, запрещено Советом Удачного. Решение наложить запрет утверждено Советом Дождевых чащоб. Вы обязаны перестать делать это немедленно!
– Что ты сказала? – переспросил Лефтрин. – Повтори, пожалуйста, – попросил он, так как в эту самую минуту над нами, радостно трубя, пролетел большой серебряный дракон.
– Немедленно прекратите!
– Что прекратить?
Гребцы в лодке выбивались из сил, удерживая ее вровень со Смоляным. Похоже, каждый раз, когда им почти удавалось ухватиться за его якорный канат, наш баркас чуть смещался и оставлял их с носом. А та, что раньше была Проказницей, снова и снова пролетала низко над нами, так что всем приходилось пригибаться под порывами ветра от ее крыльев, а лодку швыряло как игрушечную. К тому времени, когда женщина прокричала, что мы не должны помогать какому-либо кораблю превращаться в дракона, Кендри прикончил последний бочонок и игриво подбросил его в воздух. Волею случая тот упал как раз рядом с лодкой, и представительница Совета чуть было не вывалилась за борт: один из гребцов чудом успел подхватить ее.
Капитан Лефтрин укоризненно покачал головой, скорчив издевательскую гримасу:
– Любой ребенок знает: нельзя стоять в лодке.
– За это у тебя отберут корабль! – закричала женщина, пока гребцы вели ее лодку обратно к берегу. – Тебя накажут за неподчинение законному решению Совета!
Никто ее не слушал. Из Кендри получился очень яркий дракон – черный с оранжевыми, розовыми и красными пятнами и полосками. Глаза его были зелеными, как нефрит. Он был меньше Проказницы, и когда взлетел, то не взревел, а скорее издал нежную трель. Вместе с Проказницей Кендри принялся порхать у нас над головами. Один раз они сцепились в воздухе, будто хотели подраться, потом улетели вверх по реке.
Капитан Лефтрин оглядел свою палубу, где было слишком много матросов:
– Пора. Поднимайте якоря. Смоляной хочет домой.

* * *

– Он что-то с собой сделал, – пробормотал капитан Лефтрин, обращаясь к жене.
Мы с Элис сидели на камбузе, и она показывала мне, что некоторые морские узлы – на самом деле те же узлы, что моя мама использовала в рукоделии. И тут вошел капитан. Снаружи шел дождь, капли с капитанского непромоканца упали на маленькую плитку и зашипели, когда он наливал себе кофе.
– Сделал с собой? – встревоженно переспросила Элис.
Лефтрин покачал головой.
– Мы идем быстро, – резко объявил он, обращаясь ко мне. – Просто потрясающе быстро. – И добавил, поглядев на жену: – Быстрее, чем когда-либо с тех пор, как я стал капитаном. – С этими словами он вышел обратно под дождь.
Должно быть, у меня сделался испуганный вид.
– О, не волнуйся, милая, – ласково сказала Элис. – Просто корабль с нами шутки шутит. Уверена, скоро все уладится.
Но для меня, как бы быстро ни шел Смоляной, время в путешествии вверх по реке тянулось очень медленно.
Я научилась играть еще три песенки на дудочке. Спарк и Пер настаивали, чтобы я выучила больше морских узлов, и я удивила их, рассказав про рукоделие. Мне было трудно управиться с толстыми канатами: мои руки для этого были слишком малы и в них не хватало силы. Но из тонкой бечевки мы с Элис вывязывали подставки под горячее. Я проводила с ней много времени – то на камбузе, помогая готовить еду, то в ее каюте, слушая рассказы о ее детстве в Удачном. Когда мы вместе прогуливались по палубе, капитан Лефтрин часто смотрел на нас с тоской в глазах.
По ночам, если погода была хорошая, мы спали на крыше надстройки, глядя перед сном на звезды в черном небе. Однажды вечером, когда баркас привязали на ночь к деревьям возле песчаного берега, мы с Янтарь отправились собирать какое-то растение, похожее на камыш. Она срезала несколько длинных стеблей, принесла на палубу и сделала из них свистульки. Пер стал учиться играть вместе со мной. Звук у этих свистулек был не такой приятный, как у деревянной дудочки, но нам нравилось, как получается. Нас часто выгоняли на корму, когда мы разучивали мелодии.
Любимый давал мне и другие уроки в крохотной каюте, где жили он, Спарк и я. Он рассказывал о снах, о том, как меняется моя кожа, об ответственности за судьбы мира и о том, как это сказывается на моей совести. Он рассказывал мне о других Белых Пророках и о том, как они изменили мир, порой не сделав, на первый взгляд, ничего особенного. Вопреки собственной воле я заслушивалась этими историями. Любимый понемногу начинал мне нравиться, сколько бы я ни лелеяла свой гнев на него, когда скучала по отцу темными ночами.
Он учил меня, что великие события часто проистекают из малых.
– Твой отец был Нежданным Сыном. Когда я был ребенком, то видел его во сне, и сны говорили мне, что он вряд ли выживет в раннем детстве, не говоря уже о том, чтобы дожить до зрелых лет. И я отправился к нему и преодолел весь путь из Клерреса до Оленьего замка, чтобы поступить на службу к королю Шрюду, ждать и надеяться, что я прав. Когда я впервые увидел твоего отца, он меня видеть не мог. Он был всего лишь маленьким мальчиком, который еле поспевал за строгим главным конюшим. А я выглянул из окна своей комнаты на башне и сразу узнал его. И позже в тот же день, когда один возница вздумал поиздеваться над ним, мальчик оттолкнул его, не сказав ни слова.
Ах, Би, я провел его через многое, – продолжал он. – И вовсе не по доброте душевной я нашел его и стал заставлять снова и снова выходить живым из передряг, терпя побои и унижения. Вновь и вновь я оттаскивал его от смертного порога. Он прошел через боль и нужду, лишения и несчастную любовь. А больше всего на его долю выпало одиночества. Но он изменил мир. Благодаря ему драконы больше не сказка.
В тот день Любимый спрятал лицо в ладонях и расплакался. Я встала и ушла, не сказав ни слова. Я могла его утешить не больше, чем он меня.

* * *

Когда мы причаливали в Кельсингре, все прошло так легко, что капитан Лефтрин мог только ругаться от изумления. Стояло ясное позднее утро, и в небесах кишели драконы. Там были драконы Совершенного, уже подросшие с тех пор, как мы их видели, там были Проказница, и Кендри, и красная драконица, с которой мы познакомились в Клерресе, и большая синяя по имени Тинталья. Но огромного черного дракона, помогавшего сровнять замок с землей, нигде не было видно.
Сам город оказался огромным, и дома в нем были такие большие, каких я никогда прежде не видела, даже в Сивелсби.
– Это потому, что Кельсингра строилась с расчетом на драконов и Элдерлингов, – объяснил мне Пер. – Посмотри, какие широкие тут ступени, посмотри, какие высокие двери вон в том доме!
Он успел столько нарассказывать мне о здешних чудесах, что я сгорала от нетерпения в ожидании, когда нас пришвартуют.
И тут подскочила от неожиданности, потому что Лант вдруг закричал:
– Эгей, это же Клэнси! О Эда и Эль! Марден! Ник! Только посмотрите! Они здесь! Они здесь, в Кельсингре!
Он прямо аж скакал от радости, и мне не сразу удалось добиться от него, что он увидел среди встречающих людей из Оленьего замка, а точнее, из магического круга королевы, лучших магов моей сестры Неттл. Спарк никогда с ними не встречалась, а Пер и вовсе знал не больше моего. Трое уроженцев Бакка – невысокие, смуглые, темноволосые – выделялись из толпы высоких и стройных Элдерлингов, чья кожа и чешуя были всех возможных цветов и оттенков.
– Они здесь, чтобы отвести нас домой, – мягко проговорила Янтарь.
Она обняла меня за плечи, и я стерпела. Я обдумывала это слово – «домой». Для меня это будет вовсе не дом. Но вскоре я познакомлюсь с людьми, которые служат моей сестре Неттл, с теми, кого она отобрала и обучила. Я расправила плечи и пригладила волосы, однако непослушные вихры опять встопорщились. Элдерлингский наряд приводить в порядок не требовалось: он и так отлично выглядел на мне, сверкающий и безукоризненный. Когда мы подошли ближе к причалу, я заставила себя улыбнуться и помахала рукой. Пер взял меня за другую руку.
– Он бы гордился тобой, – шепнул Пер.

* * *

Кельсингра оказалась в точности такой чудесной, как Пер ее описывал, но ужасно утомительной для меня. Перед глазами все плыло и мешалось. По улицам гуляли празднично одетые Элдерлинги, живые и призрачные. Нас принимали с почетом, словно особ королевской крови (тут Пер напомнил мне, что я вообще-то и есть особа королевской крови). Чтобы защититься от Кельсингры, маги из круга Неттл держали свои стены поднятыми так высоко, что я их почти не чувствовала. Попыталась последовать их примеру, но, должно быть, остатки змеиной слюны еще бродили у меня в крови, делая меня более чувствительной к магии. Все красоты и чудеса Кельсингры не могли очаровать меня настолько, чтобы я согласилась терпеть постоянный гул голосов и водоворот миражей. Женщина по имени Клэнси, старшая среди магов, напоила меня чаем с мятой и валерианой, оставившим горькое, мрачное послевкусие. Как она и обещала, это помогло приглушить голоса.
Но одновременно чай вытащил из глубин души на свет мое горе. Даже во время пиров и увеселений, даже когда два дракона, бывшие Совершенным, потребовали встречи со мной, даже когда я произносила тщательно заученную речь, благодаря всех за мое спасение, слезы не переставали течь по моим щекам. Драконы сказали, что сохранят память о моем отце как о друге драконов и мстителе за них. Пока в небесах парят драконы, а в море плавают змеи, его не забудут. Они сказали, как им жаль, что они не смогли пожрать его тело, чтобы сохранить навеки его воспоминания. Услышав это, я так ужаснулась, что рассмеялась вслух. К счастью, драконы решили, что я радуюсь их желанию пообедать отцовским трупом.
Потом все закончилось, и я уснула. Но и тут мне не было покоя, далекие голоса продолжали донимать меня. И даже когда я переправлялась в маленькой лодке вдоль переброшенного на другой берег каната, в место, которое звалось просто Заречье, я слышала голоса и узнавала, что произошло с мостом, лежащим на дне под нами.
Там, в Заречье, маги помогали тем, кого звали «отмеченными». Они работали тут уже два месяца и, как мне рассказали, творили настоящие чудеса для этих людей. Считалось, что четыре женщины смогли забеременеть благодаря тому, что маги погладили их по животу и отворили там что-то. Молодой мужчина, умиравший из-за того, что больше не мог нормально дышать, исцелился и смог отпраздновать третий день рождения своего сына. И всеми этими прекрасными событиями, считали люди, они обязаны моему отцу, пожелавшему, чтобы сюда прислали магов.
Но теперь маги должны были уйти, потому что прибыла я. Мне выделили для отдыха прелестную комнату, где в стенах и потолке резвились рыбки. Мне было тошно смотреть на них. Король Рэйн и королева Малта пришли навестить меня в тот же день, когда Клэнси сказала им, что мы все больше не можем задерживаться в Кельсингре.
– Только благодаря чаю, которым я пою ее, она остается в здравом уме и не растворяется. Вы зовете это «утонуть в воспоминаниях». Если она задержится здесь дольше, то вовсе перестанет замечать происходящее наяву. Мы должны отвести ее домой.
– Вы отправитесь туда через колонны, как и пришли? – спросила королева Малта, и маги кивнули.
Любимый по-прежнему оставался Янтарь. Она сидела у моей постели, держа мою ладонь рукой в перчатке. От чая и с новой силой нахлынувшей тоски я опять невзлюбила эту женщину. Мне не нравилось, что она прикасается ко мне, но прикосновения помогали мне удержаться там, где я была. Лучше всего это удавалось Перу. Он был настолько невосприимчив к магии, что я могла спрятаться в нем. Но когда я поделилась этим с Клэнси, она нахмурилась и сказала, что так я вытягиваю его силы и могу ему навредить. С тех пор Клэнси не подпускала Пера ко мне.
– Би опасно путешествовать сквозь камни, – возразила Янтарь.
Клэнси, сохраняя ледяное спокойствие, сказала:
– Мастер Силы решила, что весь круг отправится с вами и проведет вас всех к Оленьему замку за один раз.
– Я против, – сказала Янтарь голосом Шута, а Клэнси ответила:
– Решать не вам и не мне. Завтра мы отправляемся.
Я с облегчением вздохнула и провалилась в сон, не удосужившись дослушать, как мои спутники прощаются с королевой и королем Элдерлингов. Скоро я увижу сестру. И Риддла.

Глава 45
Принцесса Видящих

Серый человек поет на ветру. Серый, как грозовая туча, серый, как струи дождя на окне. Он стоит на ветру и улыбается. Ветер треплет его плащ и волосы и постепенно сдувает их. Вскоре и сам человек развеивается на ветру, и остается только его песня. 
Я проснулась с улыбкой. Этот сон – обещание, он к добру. Так и будет. 
Дневник сновидений Би Видящей

Теперь я особа королевской крови. Мне это не слишком-то по душе. Я начинаю понимать, почему отец пытался оградить меня от этого.
Сквозь камни мы прошли благополучно. Но сначала было ужасное шествие к колонне, долгое прощание, бесконечный рев драконов в небесах – сплошная пытка. О, как напряженно я улыбалась, делала реверансы и благодарила всех! Умоляла, чтобы Пер был рядом, и нам разрешили. Я дала одну руку ему, другую – Клэнси, и мы прошли сквозь камень, словно бусины на нитке.
Но там, где мы вышли, нас уже ждали, и снова было торжественное шествие, а вечером должен был состояться праздник в нашу честь: пир, а потом музыка и танцы. Услышав об этом, я отчаянно вцепилась в руку Пера и, лишь когда он сказал: «Голова кружится», поняла, что делаю, и отпустила его. С другой стороны от меня был Риддл. Тут он вдруг встал между нами и положил одну руку на плечо Перу, а другую – мне. Нам обоим сразу полегчало.
В тот день произошло столько всего. Мне показали мою племянницу – торжественно, на возвышении в зале, и я сделала реверанс. У нее было крохотное красное личико, а одеяльце было расшито кружевом и жемчугом. Неттл выглядела очень усталой. Потом нам пришлось пить чай и закусывать в комнате, полной сильно надушенных благородных леди в удивительных нарядах.
Когда я пожаловалась на усталость, меня отвели в другую комнату и сказали, что она теперь моя. Там стоял старый шкаф, который сделал для меня Ревел, а внутри лежали мои старые вещи. Но когда вошла Кэшн и присела передо мной в реверансе, я закричала и расплакалась. «Ты не пострадала? Это правда ты?» – спрашивала я сквозь слезы; мне казалось, что наемники не могли оставить ее в живых. Кэшн тоже принялась всхлипывать, и тогда женщина, которая привела меня, пригрозила, что пошлет за лекарем, чтобы он унял нашу «истерику». Терпение мое лопнуло, и я выставила ее вон. Кэшн закрыла за ней дверь на засов, и мы плакали вдвоем, пока не смогли наконец перестать.
Кэшн сказала, что уже вполне поправилась и пришла в себя, но я знала, что это не так. А еще она сказала, что будет моей горничной тут, в Оленьем замке, потому что моя сестра хочет, чтобы я чувствовала себя как дома. Но Олений замок огромный, говорила Кэшн, тут так много людей, ей аж страшновато выходить из комнаты по ночам, да и кто она такая, чтобы служить тут, она ведь просто девушка из деревни…
Я сказала, что тоже удивляюсь: кто я такая, чтобы быть здесь? Кэшн обняла меня так крепко, что ребра затрещали.
Она помогла мне снять элдерлингский костюм и принялась наряжать меня в стоящие колом шуршащие юбки. Нам пришлось немало с ними повозиться; Кэшн уверяла, что они сшиты по последней моде Джамелии. Вшей у меня не было, однако Кэшн сказала, что мне просто повезло, потому что волосы мои, несмотря на все усилия Спарк, сбились в сплошные узлы и колтуны. Немало их осталось на гребне горничной, пока она приводила меня в порядок. Потом я присоединилась к собранию в другой комнате, а оттуда мы торжественно направились в огромный зал, где уже было много людей. Я сидела за столом на помосте и пыталась есть. Через три человека от меня сидела Шун. Теперь ее звали леди Шайн, и она носила наряды даже более вычурные, чем те, которыми щеголяла в Ивовом Лесу. Интересно, она их тоже разбрасывает как попало, когда раздевается? Мы посмотрели друг на друга и отвели глаза.
Я спала в своей большой кровати, и мне снилось, что я открыла шкаф, а на меня из зеркала смотрит Ревел и благодарит за носовые платки, которые я ему подарила. Проснулась в слезах. Пришла Кэшн и осталась рядом со мной. Мы спали в одной кровати и всю ночь держались за руки.
Когда состоялась торжественная церемония в память об отце? На следующий день? Я сожгла только один локон, потому что Неттл запретила мне срезать больше. А когда меня представили королю и королеве? В первый же день? События перепутались у меня в памяти, как пряжа в корзинке у нерадивой вязальщицы. Каждый день я обязана была с кем-то встречаться, и все официально выражали мне соболезнования по поводу гибели моего отца. Однажды я повидалась с леди Кетриккен: она слегла, как только узнала о смерти отца, и с тех пор не выходила из комнаты. Она выглядела бледной и очень старой.
Устало улыбнувшись мне, леди Кетриккен сказала:
– Только посмотрите на эти золотые локоны! Смог бы Верити подарить мне такую девочку?.. Если бы только у нас было побольше времени…
Мне было очень неловко слышать это.
Потом меня отвели на встречу с леди Шайн.
– Соболезную твоей утрате, – сказала я, потому что тут же присутствовали ее горничные и леди Симмер, сопровождавшая меня.
– А я – твоей, – ответила она.
Что еще мы могли сказать? Кажется, мы даже избегали смотреть друг на друга. Никому из нас не хотелось обсуждать то, что с нами случилось, и я вскоре ушла, сославшись на усталость. Дань вежливости была отдана. С тех пор мы только чинно кивали друг другу за столом.
Однажды утром я сказала, что хочу увидеться с Пером. Мне ответили, что сегодня у меня не будет на это времени, но он теперь герой, ему дали в награду пару черных лошадей из лучшего табуна Оленьего замка и хорошую работу в конюшнях. Я спросила, позволяют ли ему ухаживать за Капризулей. Этого леди Симмер сказать не могла, но пообещала добиться, чтобы Капризулю передали его заботам, если это важно для меня. Да, это было для меня важно.
Неттл и Риддл пытались пообедать со мной тихо и по-семейному, но за обедом все равно присутствовали малышка с ее няней, две придворные дамы, приставленные к Неттл, леди Симмер и один из людей Риддла. Поэтому я сидела очень прямо, и мы говорили о том, как хорош ежевичный пирог. Позже, когда все ушли и из чужих осталась одна только няня, Неттл сказала, что я стану одной из придворных дам королевы, но волноваться не стоит: королева Эллиана очень добрая, а Неттл позаботится, чтобы меня обучили всему, чему, к сожалению, не обучили ее саму. Для этого ко мне приставят учителя.
– Ланта? – спросила я и сама не поняла, пугает ли это меня или радует.
– Боюсь, у лорда Фитца Виджиланта есть другие обязанности, – ответила Неттл. – Но писарь Дилиджент учила многих детей из благородных семейств. Она научит тебя не только считать и писать, но и манерам и правилам поведения в обществе.
Я кивнула и, покосившись на Риддла, заметила, что он смотрит на меня с тревогой и сочувствием.
Со следующего дня я проводила по нескольку часов за уроками и еще несколько – в обществе королевы. Мне следовало выучить имена всех герцогов и герцогинь и их детей тоже, их фамильные цвета и гербы. Ужинала я всегда в пиршественном зале внизу, сидя по левую руку от Неттл и Риддла.
По утрам я сидела в покоях королевы. Мне сказали держать спину прямо, заниматься вышиванием, вязанием или прядением, как и сама королева, и прислушиваться к беседе ее придворных дам. Меня усадили рядом с леди Шайн. Мы обе все внимание уделяли рукоделию, так что было не до разговоров. Но на третий день королева Эллиана сказала, что пойдет отдохнуть, и попросила продолжать работу без нее. Едва за ней закрылась дверь, как я почувствовала себя хлебной коркой, брошенной в курятник.
– Какие у вас чудесные золотые локоны, леди Би! Вы будете их отращивать?
– Это правда, что вас держали в рабстве в Калсиде? – шепотом спросила какая-то сплетница.
– Каким удивительным швом вы вышиваете эти цветы! Не научите ли меня ему?
– Лорд Фитц Виджилант говорит, что вы самая храбрая девочка, какую он видел. Он такой очаровательный! Не хотите ли вы с ним как-нибудь вечером присоединиться к нам с леди Клемент за игрой?
– Мы так мало знаем о ваших приключениях, – хищно улыбнулась леди Фикенд. – Страшно подумать, каково пришлось такой юной девочке, как вы, и нашей дорогой леди Шайн в когтях этих чудовищ!
Леди Вайолет, покосившись на Шун, добавила:
– Леди Шайн нам почти ничего не рассказывает о том дне, когда на Ивовый Лес напали. Должно быть, вы были в ужасе! Говорят, калсидийцы нисколько не щадят женщин, когда нападают и грабят. А она провела у них в плену много дней. И ночей!
Я взглянула на Шун. Подбородок ее дрогнул, но она упрямо стиснула зубы.
– Это было тяжелое время, и я не хочу вспоминать о нем, – напряженно проговорила она.
Я поняла, что ее тут недолюбливают, и леди Вайолет только и ждет, как бы заставить ее осрамиться. Леди Вайолет была хорошенькая, но уступала в красоте Шун, с ее ярко-зелеными глазами и длинными локонами, да и фигура у нее была не так хороша. Я начала учиться замечать такие вещи, оказавшись при дворе.
Леди Вайолет накинулась на меня:
– Но малышка Би, конечно же, расскажет нам много интересного. Чем вы подкупили этих бессердечных злодеев, что они оставили вас в живых?
Она говорила таким тоном, будто надеялась выудить из меня какую-нибудь отвратительную тайну.
Я пригвоздила ее взглядом к месту.
– Меня зовут леди  Би, – сказала я, и несколько других дам тихонько прыснули.
Одна поглядела на меня с сочувствием и уткнулась в шитье.
Стараясь подражать голосом Неду, когда он вел рассказ, я проговорила:
– Я оставалась в живых, потому что Шайн защищала меня. Когда я болела, она выхаживала меня. Когда я мерзла – делилась со мной одеялами. Она заботилась, чтобы у меня была еда. Рискуя жизнью, она помогла мне бежать. – Мой голос будто сам собой нашел нужную интонацию. Я умолкла, выждала, сколько нужно. – Она убила человека ради меня. И сбежала, чтобы найти моего отца и помочь ему разыскать мой след. У нее сердце львицы. – Я встретилась взглядом с зеленоглазой Шун и улыбнулась леди Вайолет. – Если ее ранят, мне будет больно. А если мне будет больно, принцесса Неттл узнает.
– Ну и ну! – надменно воскликнула леди Вайолет. – У котенка, оказывается, есть коготки!
Дамы закудахтали, словно куры, которым бросили горсть зерна.
– У пчелы есть жало, – поправила я. Наши глаза встретились. Леди Вайолет оскалилась, но я довольно улыбнулась. У нее вообще не было стен. – Куда с большим интересом, чем мою историю, мы бы послушали ваш рассказ о вчерашнем свидании. С господином в зеленом дублете и со слишком сильно напомаженными волосами.
Шун вскинула ладонь к губам, но у нее вырвалось не аханье сплетницы, а веселый смешок.
– Это неправда! – Леди Вайолет порывисто встала, шурша юбками, словно крыльями, и бросилась из комнаты. У дверей она обернулась и зло посмотрела на меня. – Вот что бывает, когда простолюдинок допускают в общество благородных леди! – И выскочила в коридор.
Я не могла допустить, чтобы ее слова ранили меня. Или Шун. Поэтому я хихикнула и сказала, повернувшись к Шун:
– Она удрала, как перепуганная курица, верно?
Нервные смешки разошлись по гостиной, словно круги по воде. Я поняла, что леди Вайолет тут уважают, но любить не любят. И мы, безусловно, еще скрестим с ней клинки.
Шун расправила плечи, осторожно сложила рукоделие в корзинку, стоявшую у ее ног, встала – куда более грациозно, чем леди Вайолет, – и протянула мне руку:
– Идем, маленькая кузина. Не прогуляться ли нам по Женскому саду?
Я тоже сложила вышивание:
– Мне говорили, что фиалки в этом саду так и благоухают.
На этот раз смешки среди дам прозвучали не так пугливо.
Мы вышли из комнаты, и никто не последовал за нами. Но Шун все равно, оглянувшись, шепнула мне:
– Быстрее!
И мы поспешили, но не в Женский сад, где росли цветы и травы, а на открытую площадку на башне, где были кусты в горшках, статуи и скамейки. Дверь на эту площадку Шун открыла своим ключом. Около часа мы бродили там, почти не разговаривая. Уходя, Шун дала мне ключ:
– Он принадлежал моему отцу. Это хорошее место, где можно побыть одной.
– А как же ты? – спросила я, и Шун улыбнулась мне:
– Пока мой отец был жив, у меня при дворе был защитник. А теперь никого не осталось.
– А твой брат?
– Ему неловко со мной, – ответила она. И печально добавила: – И мне с ним.
– Я бы лучше схватилась с толпой головорезов с ножами, чем с этой стаей мелких гадин с их иголками, – честно сказала я.
Шун засмеялась, не сдерживаясь, а когда снова повернулась ко мне, щеки ее раскраснелись от ветра и в очертаниях губ появилось нечто от прежней Шун.
– «Зеленый дублет» был острее любого ножа. И я использую его с толком, обещаю. – Она вскинула ладонь, согнув пальцы, и заявила: – Пора и львице показать свои когти.
И Шун ушла, а я осталась на крыше. Ветер доносил аромат жасмина, и облака бежали по небу, словно овечки, гонимые ветром.

* * *

Моя жизнь постепенно обретала распорядок, и он утомлял. Я не могла увидеться ни с Пером, ни со Спарк. Любимый обзавелся новой личиной – теперь он был лорд Шанс. Он являлся ко мне каждый день в назначенное время, и мы беседовали. Он всегда спрашивал, все ли у меня благополучно, и я отвечала, что все хорошо. Лорд сочинил запутанную историю о том, как присоединился к моему отцу и Ланту в поисках меня. Мне это было неинтересно. Он приносил мне маленькие подарки: желудь, вырезанный из дерева (внутри, под шляпкой, там был крохотный тайник), куклу в черно-белом наряде, дудочку лучше той, что он дал мне во время плавания.
Однажды, уходя, он сказал:
– Скоро станет легче, Би. Кто-то другой возвысится или пострадает, и ты станешь менее интересна придворным. Дочка Неттл подрастет, и Неттл будет меньше уставать. А когда родится ребенок королевы Эллианы, ты благополучно затеряешься среди бурной жизни двора. Ты снова сможешь стать собой.
Слышать это было не очень-то отрадно. Но каждое утро начинался новый день, и каждый вечер, ложась в постель, я оставляла очередной день позади.
Самый важный день был, когда Клэнси отвела меня в покои Неттл на башне, где должен был встретиться магический круг королевы. Всего в самом Оленьем замке и его окрестностях было шесть кругов. У каждого из принцев был свой круг, у короля, у Неттл… «Слишком много», – подумала я. Было несколько оскорбительно слушать, как Клэнси докладывает моей собственной сестре о том, насколько я наделена Силой и как ей пришлось поить меня эльфийской корой, чтобы я научилась сдерживать свою Силу или чтобы подавить магию во мне. Неттл сказала, что примет ее соображения к сведению и внимательно обдумает их.
Тогда я спросила Неттл, обратившись к ней как к сестре, почему никто не интересуется моим мнением на этот счет, и Неттл ответила:
– Иногда взрослый должен решить, как будет лучше для ребенка, Би. В этом деле тебе придется довериться мне.
Но это было нелегко.
Были и приятные минуты. Однажды на ночь глядя ко мне в комнату заявился Нед Счастливое Сердце в компании Ланта и лорда Шанса. Кэшн была в ужасе от такого нарушения приличий, но я напомнила ей, что Нед – мой сводный брат. Он стал играть смешные песенки, и вскоре даже Кэшн захихикала. Потом лорд Шанс сказал, что, когда я буду готова, я должна буду рассказать Неду во всех подробностях о своих злоключениях, потому что это часть истории Бакка, и Нед, как менестрель, обязан ее сберечь для потомков. Вспомнив Неттл, я ответила, что приму эти соображения к сведению и внимательно обдумаю их.
Нед усмехнулся.
– Я так и думал, – сказал он и заиграл новую песню.

* * *

Шли дни. Я присутствовала на обедах, знакомилась с новыми людьми и проводила досуг с другими юными аристократами моего возраста, потому что так было положено. Леди Симмер составляла для меня расписание встреч. Братья приходили навестить меня, некоторые с женами и детьми, иногда сразу по двое – по трое. Я поймала себя на том, что едва знаю их. Я любила их, но не как близких людей, и они чувствовали то же самое. Я смотрела, как они встречаются с Неттл и ее малышкой, перешучиваются, делятся советом, то и дело говорят: «А помнишь, как…» – и понимала, что никогда не была по-настоящему частью их семьи. Они были добрые. Дарили мне подарки, какие обычно дарят девочкам из дальней родни. Во время этих встреч Риддл сидел рядом со мной. Он говорил со мной, чтобы я не оставалась без собеседника, и учил улыбаться незнакомцам, которые любят меня, но не имеют представления о том, что мне довелось пережить, а я не хочу ничего им рассказывать об этом. В такие дни я радовалась, что послушала Пера и избавилась от шрамов. Если все-таки приходилось участвовать в беседе, я рассказывала о том, как на моих глазах корабли превращались в драконов, о живых изваяниях и чудесах Кельсингры. Они наверняка думали, что половину этого я выдумала. Ну и пусть.
Я начала понимать, почему отец брался за перо по ночам. И почему утром сжигал написанное.
Однажды у меня выдалось свободное утро, потому что беременная королева не стала собирать своих леди. Я стала просить, чтобы мне дали покататься верхом, а когда разрешили, настояла поехать на Капризуле. Но когда я оделась, то, к неудовольствию моему, оказалось, что со мной на прогулку отправятся две девочки и два мальчика моего возраста из благородных семейств. Что еще хуже, каждого из них сопровождал верховой конюх, а к некоторым присоединились родители. Со мной рядом будут ехать лорд Фитц Виджилант и лорд Шанс. Я обрадовалась было, увидев во дворе Пера, но он лишь придержал Капризулю под уздцы, пока «мой» конюх пытался помочь мне забраться на лошадь. Этого я уже стерпеть не могла.
– Я умею садиться в седло, – сказала я и сама поняла, что это прозвучало вздорно и грубо.
Но потом натворила кое-что похуже. Мы ехали чинным шагом, чтобы взрослые могли беседовать, а дети – говорить мне всякие занудные глупости. Пер ехал далеко позади процессии. Я оглянулась, и на миг наши взгляды встретились.
Тогда я подалась вперед и велела Капризуле:
– Скачи!
Использовала ли я для этого Силу? Не думаю. Но моя лошадка охотно рванулась вперед, и мы быстро оставили прочих далеко позади. Капризуля летела стрелой. Впервые с тех пор, как меня похитили, я почувствовала себя собой, свободной и хозяйкой своей судьбы, пусть даже моя лошадь мчалась галопом, не разбирая дороги. Сзади доносились крики и даже два отчаянных вопля, но мне было все равно. Мы свернули с тропы в лес и взлетели по склону пологого холма. Капризуля проскакала по дну оврага, пересекла илистую речушку и снова помчалась вверх, по пологому берегу. Сначала до меня доносился стук копыт других лошадей, потом перестал. Я подгоняла Капризулю, цепляясь за нее, как репейник, нам было так хорошо вместе! Мы миновали редколесье и очутились на поросшем травой склоне. Внизу зеленым ковром расстилался луг, на нем, словно просыпанные пуговицы, белели овцы. Капризуля остановилась, и мы обе попытались перевести дух.
Когда позади раздался стук копыт, я обернулась – и увидела именно то, на что надеялась. Ко мне галопом мчался Пер на черной кобыле, статной и красивой, как ему и было обещано. Он осадил лошадь и потрепал ее по шее.
– Как ее зовут? – спросила я.
– Мейбел, – ответил он и ухмыльнулся. Но его улыбка тут же померкла. – Би, мы должны вернуться. Все волнуются за тебя.
– Правда?
– Правда.
– Побыть бы еще хоть немного тут, подальше от них! Они такие…
Пер молча ждал продолжения. А я все не могла подобрать слов, чтобы описать, как они смотрят на меня, как кто-то постоянно, ежечасно маячит рядом и нависает надо мной.
– Я никогда не бываю одна.
Он нахмурился:
– Хочешь, чтобы я ушел?
– Нет. Я хочу побыть тут наедине с тобой. Ты-то не смотришь на меня так, будто я – что-то странное в твоей тарелке супа.
Пер рассмеялся, и я тоже.
– Как тебе живется? – спросила я. – Тебя не обижают?
Он перестал улыбаться:
– Я младший конюх, один из многих. Главный конюший часто ругает меня за то, что я «себе на уме». Вчера он выбранил меня – мол, нечего заводить любимчиков среди лошадей. Это за то, что я слишком долго возился в деннике Капризули. – Пер потер затылок. – А когда я сказал, что кобыле Ланта надо задать больше овса, он огрел меня метлой. «Для тебя он – лорд Фитц Виджилант, парень! И не учи меня, как делать мою работу!»
Он рассмеялся, но я не нашла ничего веселого в его рассказе.
– А ты как? – спросил Пер.
Я вздохнула:
– Уроки того, уроки сего… Постоянные переодевания. И еще надо подолгу смирно сидеть в кусачей одежде. Леди Симмер повсюду ходит за мной, поправляет, если я что-то делаю не так, и следит, чтобы я была все время «занята чем-нибудь полезным». А наружу почти не выпускают.
– Ты часто видишься со Спарк? А с Лантом и… – он замялся, – лордом Шансом?
– Спарк вообще не вижу. А Ланту и Шансу удается оставлять меня в покое почти так же хорошо, как это удавалось моему отцу.
Пер вытаращил глаза, и я пожалела о сказанном. Но это же правда! Что бы там ни обещал Любимый, я его почти не видела, разве что когда он рылся в моем сонном дневнике или расспрашивал меня.
– Мне их всех очень не хватает, – тихо сказал Пер.
– Они не приходят повидаться с тобой?
– Спарк? Ни разу ее не видел. Лорд Фитц Виджилант и лорд Шанс? Я седлаю для них лошадей, и Лант, то бишь лорд Фитц Виджилант, всегда дает мне денег. Мы переглядываемся, и я вижу, что они желают мне добра. Но рядом всегда кто-то есть, и надо соблюдать приличия. – Он похлопал себя по карману, и там зазвенело. – Не знаю даже, отпустят ли меня когда-нибудь потратить эти деньги.
Мы услышали стук копыт, и Пер заставил свою лошадь чуть отойти от моей. Вскоре из-за деревьев появились сначала Лант, а потом Любимый. Оба были очень взволнованы.
Любимый подъехал ко мне и быстро проговорил:
– Би, твою лошадь укусила муха, и она понесла. Пер догнал тебя и схватил ее под уздцы. Пер, спешивайся и возьми повод. Скорее! – Он сурово посмотрел на меня и добавил: – Би, не вздумай снова так подставлять Пера, ему же влетит! Постарайся выглядеть напуганной до дрожи, когда подоспеют остальные.
Пер сделал, как было велено. Меня трясло от гнева, и я лишь надеялась, что все прочие примут это за дрожь испуга. Всякий раз, как только Любимый начинал мне нравиться, он умудрялся снова раздуть пламя этого гнева. После того, что я узнала, как плохо обращаются с Пером, мне захотелось плюнуть в лицо Любимому. Я набрала воздуха, чтобы высказать ему все.
Но тут подоспели два конюха и чей-то отец, и все стали спрашивать, не упала ли я. Один из конюхов с серьезным видом предложил подобрать для меня более смирную лошадь, «пока юная леди не научится лучше держаться в седле».
Мы кружным путем вернулись на ровную тропу, а там две мамаши настояли, чтобы мы вернулись в замок, потому что они ужасно переволновались и не хотят увидеть, как со мной случится еще какая-нибудь беда на этой «неуправляемой лошади». Все дети смотрели на меня большими глазами. Пер опять отстал и пристроился в хвосте.
Позже Неттл вызвала меня «на пару слов». Она высказала мне куда больше, чем пару слов. Ее малышка плакала, и Неттл ходила по комнате туда-сюда, укачивая ее, пока твердила мне, что я должна вести себя с достоинством. Я не стала спрашивать, что она решила насчет моей Силы. Сейчас был не лучший момент, чтобы напоминать ей, что я вела себя своенравно не только на прогулке. После Риддл проводил меня в мои покои.
На прощание он сказал:
– Не знаю, утешит ли это тебя, но твоему отцу тоже не нравилась эта сторона его новой жизни. Но он терпел, и тебе тоже придется.
Той ночью я рано легла спать, думая о том, что иные побои Двалии было легче сносить, чем нотации и разочарованное лицо Неттл. По сложившейся уже привычке я старательно подняла стены, прежде чем уснуть, чтобы не выпускать наружу свои кошмары и не подпускать к себе чужие.
Меня разбудила доносившаяся издалека музыка. За окном было темно, в коридорах тихо. Я лежала и прислушивалась, гадая, кто это играет глухой ночью и для кого? Я не могла разобрать, что за инструмент издает звуки, но мелодия очень подходила моему настроению. Она была полна одиночества, но не печали, как будто музыкант считал, что быть одному не так уж плохо.
Я выбралась из постели и надела халат. Дверь в чуланчик Кэшн была притворена – моя горничная во сне похрапывала. Я вышла в коридор и остановилась в нерешительности. Но никто не запрещал мне ходить по замку ночью. Тихонько прикрыв за собой дверь, я прислушалась, но так и не смогла понять, с какой стороны доносится музыка. Закрыла глаза, сосредоточилась и двинулась прочь от своей комнаты и пышных покоев Риддла и Неттл, расположенных в конце того же коридора. Я шла мимо множества дверей, иногда останавливалась, чтобы прислушаться и собраться с духом, и шла дальше.
Возле одной двери музыка слышалась громче. Я прижалась к двери ухом, но ничего не услышала. Однако стоило мне на шаг отойти, как снова отчетливо донеслись звуки. Меня охватили сомнения. Победило любопытство. Я постучалась.
Ответа не было.
Постучала снова, громче. Подождала. Вновь тишина.
Я толкнула дверь, и она подалась. За ней оказалась уютная комнатка, меньше моей. В очаге горел нежаркий огонь, – похоже, даже летом от камней Оленьего замка веяло холодом. Перед огнем на мягком стуле, вытянув короткие ножки на скамеечку с подушкой, сидел круглолицый человек; ему снилась музыка, и он источал ее благодаря Силе.
Я была совершенно очарована этой картиной, и на душе у меня стало радостно, как будто я шагнула в старую сказку. На коленях у спящего дремал серый кот.
Кот поднял голову и сообщил:
Нам тут хорошо. 
– Он всегда играет Силой музыку, когда спит?
Кот молча смотрел на меня. Потом спящий открыл глаза. Он не удивился и не испугался при виде меня. Глаза у него были тусклые, как у старого пса. И лицо странное: маленькие глазки полуприкрыты толстыми веками, крохотные уши плотно прижаты к голове. Он облизнул губы, и кончик языка остался торчать у него изо рта.
– Я играл во сне песенку для дочурки Фитца. Если бы я только мог увидеться с ней!
– Это я и есть.
Он указал мне на подушку, лежащую на полу возле его ног:
– Присаживайся, если хочешь. Это подушка Дымка, но он будет не против.
Еще как буду! 
Я села на камни очага и посмотрела на него снизу вверх:
– Ты – Олух?
– Так меня называют. Да.
– Я читала о тебе. В дневниках моего отца.
Он широко улыбнулся, и я поняла, что он дурачок.
– Я скучаю по нему, – сказал Олух. – Он всегда приносил мне конфеты. И маленькие кексики с розовой глазурью.
– Звучит замечательно.
– Они были очень вкусные. И красивые. Мне нравилось выложить их рядком и смотреть.
– Я любила разложить в ряд мамины свечи. И вдыхать их запах. Но я их никогда не жгла.
– У меня есть четыре медные пуговицы. И две деревянные, а еще одна – из ракушки. Хочешь, покажу?
Я обрадовалась. Мне так не хватало простых радостей – например, рассматривать пуговицы вместе с другом. Кот заворчал, спрыгнул с коленей Олуха и улегся на подушке. Когда Олух встал, подошел к шкафу и достал свою коробку с пуговицами, я почувствовала, какую боль доставляют ему движения, и поняла, что он старый. Ему было трудно ходить, но пуговицы были важнее боли. Он принес коробку и снова опустился на стул. Я подобрала упавший плед и укутала его ноги как было. Олух стал показывать пуговицы по одной и рассказывать, как нашел каждую.
Потом я спросила:
– А ты можешь научить уметь играть музыку, как ты?
Он замер. И тихо-тихо спросил:
– Мою музыку?
Олух сомневался. И боялся.
Я ждала, затаив дыхание. Неужели я все испортила, когда попросила его об этом?
Он протянул мне руку. Поколебавшись, я вложила свою руку в его, и его пальцы обхватили мою ладонь. Я почувствовала, как гудит в нем магия.
– Только тихонько, – сказал Олух. – Мне не разрешают петь мою песенку громко.
Тут он что-то сделал с моими стенами, и мы вдруг очутились окруженными его собственной защитой. Это было очень странно…
– Вот так. А музыка делается так… – Он улыбнулся. – Начнем с кошачьего мурлыканья.
В ту ночь у меня появился друг и наставник.
Я вернулась домой задолго до рассвета. Олух научил меня, как творить музыку из кошачьего мурлыканья, поскрипывания кресла-качалки и тихого потрескивания пламени в камине. А прежде чем я отправилась обратно к себе, он окутал меня своим «Вы ее не видите!». Весь следующий день я была сонная, но ничуть не огорчалась. Следующей ночью вернулась, и он уже ждал меня. Я помогла ему соорудить «палатку», как он это называл, – защиту, куда более надежную, чем любые стены, которые мне когда-либо удавалось возвести. Олух приберег на вечер немного имбирных пряников (ему теперь приносили еду прямо в комнаты), и мы съели их, играя вместе нашу мурлыкательную музыку и вплетая в нее другие звуки. Он подбросил внутрь меня смешинку, когда кот играл с клубком, и я поняла, что это знак доверия. Мне еще никогда и ни с кем не было так весело.
Это было даже лучше, чем день, когда отец взял меня на ярмарку в Дубы-у-воды, потому что никто не убивал собак и не ранил попрошаек. Мы просто играли.
И это оказалось удивительно и прекрасно, ведь мне всю жизнь не с кем было играть.

Глава 46
Каменоломня

В народе Шести Герцогств ходит множество историй о людях, исчезнувших в столпах Силы. И множество историй о людях, внезапно появившихся из этих камней. Часто в этих легендах люди бегут от несправедливого суда и камни дают им убежище. В других рассказах говорится, как из камней выходили чужестранцы или странные на вид люди и исполняли желания – например, даровали крепкое здоровье. 
Я полагаю, что за всеми этими сказками скрывается неправильное использование столпов необученными магами. 
Чейд Фаллстар, «История столпов Силы в Шести Герцогствах и других краях»

С луной что-то не так. 
Я моргнул. И правда – луна. Значит, мы уже не внутри камня. И не между камнями, как это «между» ни понимай. Мы лежим на земле и смотрим на луну. На груди у меня сидит ворона. Я зашевелился, она спрыгнула и поскакала прочь. Лунный свет мелькнул на ее алых перьях, и вот она скрылась из виду. Прохладный ночной воздух ласкает мою кожу. Я лежу на твердом камне. Оторвав взгляд от луны, я посмотрел ниже и увидел каменный столп, из которого я вывалился сюда. За ним темнел лес.
Это точно не Кельсингра.
Луна,  настойчиво напомнил волк.
Я присмотрелся. Ах да – луна почти полная, но не совсем. А когда мы вошли в камень, было полнолуние. Получается, либо мы вышли из камня прежде, чем вошли, либо провели в нем почти целый месяц.
Или дольше? 
– Где мы? – спросил я вслух, чтобы заглушить мысли о потерянных днях. Или месяцах. А может, годах?
Я слышал о людях, исчезнувших в камне и появившихся из него спустя много лет либо совершенно не изменившимися, либо очень, очень старыми. Не состарился ли я? Вдруг почувствовал себя древним стариком. Дряхлым. Вдруг Неттл уже старуха, а у Би есть собственные дети? Представив себе это, я содрогнулся и сел.
Где мы? 
Там, куда нам было нужно. В единственном месте, что нам осталось. 
Встать оказалось нелегко. Я перевернулся на живот, поднялся на четвереньки и только потом выпрямился. На небе светили звезды и почти полная луна. Я оглядел массивные каменные утесы и вечнозеленые леса за ними. Пахло водой. Я повернул голову и пошел на запах. Под сандалиями шуршали песок и мелкие камешки. Спустившись по пологому склону, вышел к квадратному водоему со стоячей водой. Оттуда несло водорослями. Я опустился на колени, зачерпнул в пригоршню и попил. А потом еще.
Наконец выпрямился. Есть хотелось по-прежнему, но вместе с жаждой отступила и головная боль, ставшая уже привычной. Я огляделся по сторонам и постепенно понял, где очутился. В каменоломне. Там, где Элдерлинги когда-то добывали камень Силы. Неподалеку отсюда Верити попрощался с человеческим обличьем. Он высек дракона из черного камня с серебряными прожилками, стал им и поднялся в небо, чтобы защитить Шесть Герцогств.
Сюда-то нам и нужно. 
Нет! Я хотел прикоснуться к той грани, что привела бы нас в Кельсингру! 
Знаю. Но нам нужно было сюда. 
Я затолкал его слова поглубже. Когда-то я хорошо знал это место. Оно сильно изменилось, но осталось узнаваемо. Я попытался припомнить, где стояла потрепанная палатка Верити, где был костер, где мы разбили лагерь… Лунный свет играл на серебристых прожилках в камне. Я бродил среди огромных блоков, отвергнутых Элдерлингами. Когда-то их круги Силы приходили сюда, чтобы выбрать камень и создать из него существо, которое служило бы вместилищем их тел и воспоминаний. Возможно, круги магов из Шести Герцогств каким-то образом переняли эту традицию у Старших. Возможно, где-то в стенах Кельсингры или среди каменных брусков Аслевджала сохранилась история о том, как это произошло.
Я разыскал старый лагерь Верити. За эти годы от него почти ничего не осталось. Надеялся найти еще что-нибудь – мы ведь почти все бросили, когда пришлось бежать. Что могло остаться? Полусгнивший лук Кетриккен, нож, одеяло? Ночь была холодная, и я был бы рад закутаться во что-то. Так странно оказалось переместиться из лета в жарком крае в лето в горах.
Боюсь, дело уже к осени. Подними голову и принюхайся, брат. Я чую конец лета, скоро листья начнут опадать. 
Неужели мы пробыли в камнях так долго? 
Ты что, вообще ничего не помнишь о том, как мы шли сквозь них? –  искренне удивился волк.
Ничего. 
Ни Верити, ни Шрюда? Ни мимолетного касания Чейда? 
Его слова потрясли меня. Я замер, ощупью роясь в памяти. Я помнил грабителей, напавших на нас в древнем городе, помнил, как по небрежности коснулся рукой не той грани камня, которая была мне нужна. Напряг память…
«Вот ты где, мой мальчик!»
«Оставь его. Тут для этого не время и не место. У него есть миссия».
«Просто подойди к двери моей комнаты и покажи эту булавку. Тебя пропустят».
Я лежал на спине, глядя на чуть ущербную луну. Может, я только вообразил прикосновения их разумов? Может, я сам себя обманываю? Тут меня волной накрыла усталость.
С нами что-то неладно. Похоже на болезнь, но не болезнь. 
Это все камни. Я почти так же чувствовал себя в тот раз, когда надолго застрял в камнях по пути с Аслевджала. 
Нет. Это другое,  настаивал волк.
Я не стал прислушиваться к нему. Сколько времени прошло. Не меньше месяца мы блуждали между камнями. Должно быть, Би и остальные уже в Удачном.
Меня словно ледяной водой окатило: они же все думают, что я умер! Надо дать им знать, что я остался жив. А потом подождать несколько дней, чтобы прийти в себя, и снова воспользоваться столпами. По старой дороге Силы я пойду к колонне на развалинах рыночной площади. Оттуда смогу попасть прямо в Бакк. И когда окажусь дома? Еще до следующего полнолуния! А сейчас свяжусь с Дьютифулом и скажу ему, что я жив. И он передаст это Би, когда она прибудет.
Я обхватил себя руками и замер, стараясь сосредоточиться и найти внутреннее равновесие. Но при этом заметил, как страшно отощал. Сквозь кожу проступали ребра. И я замерз до костей. Нет, сначала надо разжечь костер. Но как? По старинке. Если придется, буду добывать огонь трением, но без костра не обойтись. Мне нужны свет и тепло, чтобы сосредоточиться, потом я смогу воспользоваться Силой.
Верити не советовал этого делать, помнишь? Побереги себя для дела. Тебе понадобятся силы. 
Какого дела? Ничего не помню. 
Ты бы вспомнил, если бы хорошенько захотел. 
Странно и досадно было слышать это от волка. Его гнетущие слова словно висели между нами, пока я искал дрова. Луна освещала камни и скалы призрачным светом. Ветром и дождем нанесло достаточно веток и сухих листьев, но на каменистой земле почти ничего не росло. Голод грыз меня изнутри.
Я брел по кромке леса, росшего вокруг каменоломни, собирая сухие сучья. Звенели насекомые, в воздухе резвились летучие мыши, вылетевшие на охоту.
Дикобраз! 
Я почувствовал зверька в тот же миг, как меня охватил восторг Ночного Волка, и невольно улыбнулся. Почему-то он был сам не свой до этих колючих зверей, и мне не раз приходилось вытаскивать у него из носа и лап иголки. Я бросил собранный хворост и выбрал из кучи сук поувесистей.
Иглы – единственная защита дикобраза. Эти животные так медлительны, что их можно убить палкой, в отличие от большинства других. Я пытался обойти дикобраза, чтобы ударить его по голове, но он упорно держался ко мне задом. К тому времени, когда мне удалось убить его, я совершенно вымотался. При мысли о том, сколько еще нужно сделать, чтобы съесть его, усталость почти пересилила голод. Почти.
Лишь за два раза я смог перенести собранный хворост и убитого дикобраза в каменоломню, где присмотрел место поблизости от нашего старого лагеря. Лес вокруг был сухой, как солома, и мне вовсе не хотелось, чтобы он загорелся от случайной искры. Но вскоре я стал мечтать хоть о крохотной искорке. При мне было единственное орудие – нож, который я забрал у грабителя. Заострил палочку и проделал дыру в самом сухом куске дерева. И начал крутить палочку между ладонями. Я тер и тер ее, пытаясь разогреть дерево настолько, чтобы оно задымилось. Время от времени приходилось останавливаться, чтобы отдохнуть. Плечи и локти нещадно ныли.
Попробуй снова!  – велел Ночной Волк, и я понял, что задремал, сидя на корточках у неразожженного костра.
Взяв палочку серебряной рукой, я снова принялся крутить ее, но вдруг мне показалось, что все безнадежно, и я в отчаянии ткнул палочкой в сук с дырой и выкрикнул:
– Мне нужен огонь! Неужели это так много? Огонь!
Дерево вспыхнуло. Не просто задымилось, не затлело, а вспыхнуло ярким пламенем – и палочка, и сук, который я сверлил. Я отшатнулся назад, сердце мое колотилось где-то возле горла.
Я не знал, что мы так умеем. 
Я тоже. 
Не дай ему потухнуть! 
Этого можно было не опасаться. Я сложил поверх огня хворост, и он занялся. Пламя разогнало тени и заставило блестеть прожилки в камнях. И моя серебряная рука блестела, когда я разглядывал ее наполовину с ужасом и восторгом. Но главное – от нее была польза. Я снова доковылял до опушки и принес столько хвороста, сколько смог. Потом еще раз и еще. И только тогда занялся мясом.
Снять шкуру с дикобраза и не уколоться, конечно, трудно. Лучше всего подвесить его, растянув за лапы, и так свежевать. Но у меня не было веревки, а в каменоломне не росли деревья. Однако дело стоило трудов. Дикобраз оказался жирным, как отъевшийся по осени еж, и, когда я стал готовить мясо над огнем, оно зашкварчало и аппетитно задымилось. Наевшись до отвала, уснул на плаще убитой женщины и проснулся только на рассвете. Небо было огромным и безоблачным. Я подбросил дров в костер и поел еще мяса дикобраза. Сходил к воде, скопившейся в нижней части каменоломни, вымыл руки, как следует напился. Теперь, когда мой живот был полон, можно было встречать новый день.
Я вспомнил, что где-то недалеко от каменоломни текла река. А в ней водилась рыба. Старлинг. На берегу этой реки я сказал, что не люблю ее, стараясь быть честным. И мы слились в порыве почти что животной страсти, которая, однако, переросла в странные и сложные отношения, продолжавшиеся более дюжины лет. Я вспомнил, как Старлинг, в тонких полосатых чулках, пела о наших странствиях, а ее муж с гордостью слушал. «Что ж, пару строф она тогда пропустила», – подумал я и улыбнулся.
Вернулся к костру. Пеструха была там, ковырялась в потрохах дикобраза. Когда она подняла голову и посмотрела на меня, с ее клюва свисал обрывок кишки.
– Домой? – с надеждой спросила ворона.
Я заговорил вслух:
– Сегодня я буду отдыхать и ловить рыбу. Часть рыбы съем сразу, часть засушу. Не хочу больше путешествовать с пустым брюхом. Три дня, чтобы отдохнуть и отъесться, а потом мы двинемся дальше.
Разумнее было бы выбрать камень и начать прямо сейчас. 
Я замер, сидя на корточках у огня. Я понял, что предлагает волк.
Я иду домой. Не в камень. 
Фитц… Мы ведь давно знали, что к этому идет. Как часто нам снилось, что мы возвращаемся сюда и создаем нашего дракона? И вот мы здесь, время пришло, и, возможно, нам еще хватит времени и сил, чтобы сделать это. Я не хочу увязнуть в камне, как Девушка-на-драконе. 
Я ответил вслух, тщательно подобрав слова:
– Не думаю, что время уже настало. Я еще не старый. Просто устал. Немного отдохну и…
– Домой? – настойчиво спросила Пеструха. – Би! Би! Пер! Спарк! Лант!
– Лант мертв, – сказал я резче, чем хотел.
Волк ответил еще резче:
Будешь упрямиться – умрешь. И я вместе с тобой. 
Мой разум будто оцепенел.
– Я домой! – заявила Пеструха.
– Скоро, – сказал я ей.
– Прямо сейчас! – возразила она.
Ворона оторвала напоследок еще кусок потрохов, и кишка дикобраза намоталась ей на клюв. Ловко подцепив когтем, Пеструха подобрала ее и проглотила. Пригладила перья, иссиня-черные и алые.
– Прощай! – каркнула она и взлетела.
Я ошеломленно уставился ей вслед:
– Туда далеко лететь!
Да понимает ли она вообще, где мы?
Ворона описала над каменоломней круг, пролетев низко над вытесанными и отвергнутыми глыбами, над грудами щебня, оставленными теми, кто трудился тут в древности, над самой водой, скопившейся в нижнем конце каменоломни. Я поворачивался, следя за ней взглядом. И вдруг Пеструха полетела прямо в столп Силы. Я бросился туда, боясь, что найду у подножия обелиска изломанное тельце птицы. Но та погрузилась в камень и исчезла, как не бывало.
– Не знал, что она так умеет, – проговорил я. – Надеюсь, она доберется до места благополучно.
Это не первое ее путешествие сквозь камни. И клюв у нее покрыт Силой. 
Верно. 
Я ничем не мог помочь Пеструхе, но сердце мое упало при мысли, что, возможно, я больше не увижу ее. Напомнил себе, что у меня есть собственный план, как попасть домой. Еще несколько раз сходив за дровами, я стал калить в огне кости дикобраза до тех пор, пока они не треснули, чтобы можно было высосать мозг. Теперь пора и на рыбалку. Давненько уже не ловил рыбу руками. Я отправился к ручью и нашел подходящее место: на подмытом снизу берегу, под свисающими ветками, чтобы моя тень не падала на воду. Обрадовался, обнаружив, что не забыл эту науку, и еще больше обрадовался, когда поймал две отличные жирные форели. Подцепив их кривым ивовым прутиком под жабры, погрузил рыбины в воду и поймал еще две. Отлично. Две приготовлю сегодня, две завялю или закопчу в дорогу.
Ты точно не помнишь ничего из советов Верити? 
Я провалился в камень и вышел из него. Что было между тем и другим – не имею представления. 
Ты был глубоко в Силе. Верити нашел тебя. Он стал теперь крупной рыбой, что плавает там в самой глубине. Он сказал тебе, не откладывая, высечь своего дракона. Там еще был король Шрюд, не такой большой и крепкий. И с ним Чейд. Они желали тебе удачи в твоем деле. 
После долгого молчания я сказал:
– Я правда совсем ничего не помню. И мне, честно, очень жаль.
Зато я все запомнил для тебя. Верити велел тебе поторопиться. Сам он в свое время чуть не потерпел неудачу. Если бы ты не привел Кеттл, дракон остался бы незаконченным, а король умер бы. И возможно, сейчас Шестью Герцогствами правили бы Внешние острова. 
У нас на кону не так много, как было у него. 
Только твоя жизнь. И моя. 
Я подумаю об этом вечером. 
Фитц, я не хочу перестать быть. Преврати нас в дракона. Дай мне эту крупицу жизни. Я хочу снова вдыхать ночной воздух, охотиться, снова ощущать прохладу ветра ночью и солнечное тепло днем. 
В его словах слышалась такая жажда, что я почувствовал себя бессовестным. Он мог воспринимать мир только через меня, но мои глаза, уши и нос были лишь жалким подобием волчьих.
– Ночной Волк, кто ты?
Он ответил не сразу:
Я волк. Неужели тебе нужно напоминать об этом? 
– Ты был волком. Кто ты теперь? Призрак, живущий во мне? Смесь моих воспоминаний и предположений о том, что бы ты мог сказать и как поступить?
Это вряд ли. Я ведь помню Верити, а ты нет. И я странствовал с Би без тебя, и она слышала меня. 
Жаль, что у нас с ней было так мало времени, чтобы поговорить о тебе. И рассказать ей все, что я обещал. 
Тут я постарался за тебя. Она знает почти все о тех временах, когда мы были вместе. Почти все о моей жизни. 
Я рад. 
Я тоже. Вот видишь, я не плод твоего воображения. 
Ты живешь во мне. 
Да. И если ты умрешь, умру и я. 
– Я хочу отправиться домой, волк. Хочу побыть с Би, хочу исправить то, каким плохим отцом я был. Хочу, чтобы у меня была возможность попытаться стать лучше для нее.
Так ты и сказал Верити. И вот что он ответил. Другие позаботятся о ней. И ты должен довериться им. Как он доверил тебе своего единственного сына. Сына, которого он никогда не видел. 
Зачем так спешить? 
Брат мой, что-то пожирает тебя изнутри. Я чувствую. Перестань закрывать на это глаза. 
Я слишком долго пробыл в камне, только и всего…  Я провел серебряными руками себе по ребрам, нащупал головки бедренных костей. Думаешь, у меня глисты? 
Черви. Они пожирают тебя быстрее, чем твое тело успевает исцелиться. 
На обратном пути от ручья к каменоломне я глубоко задумался. Мой костер почти догорел. Я отгреб угасшие угли, а на горячих, что были под ними, испек две рыбы. Съев их, я посмотрел на две оставшиеся. Есть хотелось по-прежнему. Ладно, завтра наловлю еще в дорогу. Я поворошил угли и положил на них оставшуюся форель.
Когда ты решишь? 
Скоро. 
Я почти услышал, как Волк вздохнул – точно так же, как в те ночи, когда он звал меня на охоту, а я оставался под крышей и печально водил пером по бумаге, чтобы еще до рассвета сжечь написанное. Я потыкал рыбу палочкой. Почти готова. Не стоит есть ее сырой, еще подхвачу глистов… С горечью улыбнулся. А может, глисты сожрут паразитов, которые уже живут во мне, если верить волку? Я осторожно перевернул рыбу двумя палочками. Терпение.
Пошел дождь – две теплые капли упали мне на запястье. «Нет, не дождь», – понял я, опустив глаза. Это у меня из носа пошла кровь. Я зажал его пальцами.
А если она не остановится? 
Кровь всегда останавливается. 
А твое тело всегда исцеляется само. 
Выждав время, я разжал пальцы. Кровь больше не шла.
Видишь? 
Ответа не последовало.
– Волк! Ты еще со мной?
Он мрачно, без слов подтвердил свое присутствие.
Мне в голову пришла одна мысль:
– Если придется… Если что-то случится со мной, ты сможешь отправиться к Би и быть с ней до конца дней ее?
Я буду тенью тени. 
– Но ты сможешь?
Я мог бы. Если ее стены не будут подняты и все будет правильно. Но я не стану. 
– Почему нет?
Фитц… Я не вещь, которую ты можешь передать дочери. Мы с тобой переплетены. 
Я выкатил палочкой рыбу из костра, отряхнул ее от пепла. Будь я не так голоден, то сначала бы снял и выбросил шкурку. Но я стал отрывать от нее куски и перекидывать с ладони на ладонь, чтобы остудить и спешно запихать в рот. Доев, отправился к воде и попил. Мне стало легче.
Взглянув на ясное синее небо, я подумал, что ночи в горах даже летом холодны. Надо собрать еще дров. Путь к опушке леса пролегал мимо нескольких брошенных каменных блоков. Когда я двинулся в ту сторону, Ночной Волк заговорил:
Мне нравится вон тот камень. 
Не маловат? 
Нас всего двое. 
Чтобы задобрить его, я прошел мимо того камня. Вблизи стало ясно, почему его отвергли. Это был кусок более крупного камня, расколовшегося вдоль толстой серебряной жилы. Он был черный, блестящий, а в глубине его мерцало множество прожилок Серебра. Этот каменный блок был намного меньше того, что выбрал Верити, – размером с двуколку. Я положил на него руку. Ощущение было странное. Оказывается, необработанный камень Силы пуст. И только и ждет, чтобы его заполнили. На ощупь он был какой-то странный. Хотелось гладить его снова и снова. Солнце приятно нагрело его. Будь я котом, я бы разлегся на этом камне.
Ты такой упрямый! 
А ты нет? 
Я был упрям, когда был волчонком. Я хотел ненавидеть тебя. Помнишь, какой я был злой, когда ты впервые увидел меня в клетке? Даже когда ты нес меня прочь, я пытался укусить тебя сквозь прутья. 
Но ты ведь и правда был всего лишь волчонком. И с тобой плохо обращались. С чего бы тебе было доверять мне или слушать, что я говорю? 
Верно. 
Он был грязный, вонючий и тощий как скелет. В нем кишели паразиты и кипел гнев. Но именно этот гнев тогда помог нам сойтись. Наша ярость текла у каждого своим руслом, но они этим были похожи, и наши разумы объединились. Тогда, в первые минуты, я и не понимал, что между нами сразу же возникла глубокая связь в Даре, хотели мы того или нет.
– Ох, волчонок!.. – вырвалось у меня вслух.
Так ты звал меня тогда. 
Только тут я понял, что мы сделали. Вспыхнувшее воспоминание впиталось в камень. Я провел по поверхности блока рукой и нащупал именно то, чего и ожидал. У Ночного Волка на загривке было место, где черные остевые шерстинки чуть загибались, заходя на черно-серую шерсть на спине. Моя ладонь помнила, как эти волоски касались ее, когда я клал руку Ночному Волку на загривок. Мы могли идти рядом или сидеть бок о бок на утесе и смотреть на море, и моя рука будто сама собой ложилась на это место. И от прикосновения наша связь делалась как новенькая, будто мы заново поклялись друг другу в верности.
Было так приятно ощутить это снова.
Чтобы оторвать руку от камня, мне пришлось приложить всю свою волю. И когда я поднял ее, то увидел, что камень изменился. Нет, он не превратился в живого и дышащего зверя, но там, где я его касался, на участке в форме моей ладони, можно было разглядеть каждую остевую шерстинку волчьей шерсти.
Я глубоко вздохнул. Нет. Еще рано. И пошел прочь.
Ночной Волк во мне хранил молчание.
Пришлось пройти мимо нашего старого лагеря. Кетриккен была тогда так молода… Мы с Шутом едва вошли в пору зрелости, да и то как посмотреть… Старая Кеттл с мудрыми глазами, глубоко запавшими на морщинистом лице, и множеством тайн. И Старлинг. Старлинг, которая порой раздражала меня, как зудение мошкары. Я оглядел место лагеря. Деревья с тех пор сделались выше. На земле остались лишь мокрые и гнилые обрывки ткани. Я поворошил их ногой и нашел лоскуток, сохранивший цвет. Синий – таким был плащ Кетриккен. «Моя королева», – подумал я и улыбнулся. Отбросив расползающийся клочок ткани, я нашел под ним наш старый топорик для рубки дров – топорище сгнило, железо проржавело. Встал и пошел дальше.
За лагерем было место, где Верити вырезал своего дракона. Мелкие куски камня до сих пор усеивали землю там, где он сидел. Сначала Верити работал зубилом, стуча по нему камнем вместо молотка, но потом окунул руки в первозданную Силу и стал придавать форму камню ими. Мой король. Правда ли он сказал мне, что уже пора создать собственного дракона? И смириться с тем, что о Би будет заботиться кто-то другой? Покинуть человеческое тело, променять его на камень и Силу?
Нет. Завтра на рассвете я встану и пойду ловить рыбу. Поймаю дюжину форелей и съем их все. Потом наловлю еще и закопчу их, а на следующее утро отправлюсь в путь к бывшей рыночной площади. Интересно, помер ли старый медведь зимой, или придется столкнуться с ним?
Мы умрем еще прежде, чем доберемся туда. Фитц… Почему ты не слушаешь меня? 
Я не могу. 
И это была правда. Во мне не хотела умирать надежда, что я все еще могу вернуться домой и быть с Би. Глисты – не такая уж страшная беда. Баррич знал десятки способов избавиться от них. Целители Оленьего замка выращивают травы в Женском саду. Вот вернусь домой, отдохну и сразу окрепну. Мы с Би будем вместе. Уедем подальше от королевского двора с его правилами. Поскачем верхом. Будем останавливаться на постоялых дворах, словно странствующие менестрели, и Би выучит историю и географию Шести Герцогств, увидев их своими глазами. Шут отправится с нами, и Пер тоже. Будем вести простую жизнь и путешествовать без забот. Мы будем счастливы.
Не хочу смотреть, как ты будешь умирать. 
Я не собираюсь умирать. 
А кто собирается? 
Я набрал немного хвороста. На земле хватало сухих веток и сучьев, но срубить ветку побольше мне было нечем. Я улыбнулся, вспомнив, как Верити восстановил лезвие своего меча, прежде чем отдать его мне. Вернулся туда, где лежал ржавый топор. Провел пальцами по лезвию, рисуя в воображении, как оно становится острым и крепким. Насадить его на топорище оказалось труднее. Но когда я все-таки восстановил топор, то быстро нарубил кучу веток потолще, набрал их полную охапку и отнес к костру. В воздухе еще пахло жареной рыбой, и я пожалел, что не наловил больше. Подбросив пару сучьев в костер, сел у огня.
Проснулся среди ночи, как от толчка. Я лежал на холодном камне, костер почти погас. Подбросил веток и помог ему разгореться, радуясь, что принес достаточно дров, чтобы продержаться до утра. Мне совсем не хотелось бродить по лесу в темноте в поисках кучи веток, которую я нарубил накануне. «Вот сейчас волк упрекнет меня за глупость и лень», – подумалось мне…
Но он не упрекнул.
Далеко не сразу я понял, что его больше нет со мной. Просто нет.
Я остался один.

Глава 47
Сердце волка

Ревел, пожалуйста, съезди сегодня в Дубы-у-воды. Переплетчица Марли сообщила, что мой заказ готов. Я полагаюсь на тебя: оцени, насколько хорошо сделана работа, и либо прими ее, либо попроси переделать. Смотри, чтобы страницы были переплетены в кожу как следует и оттиск на обложке хорошо виден. И если найдешь, что результат стоит уплаченных денег, принеси его мне, но так, чтобы никто не видел. Это подарок юной госпоже Би, и я хочу вручить его сам, сделав ей сюрприз. 
Из бумаг Ревела, оставшихся в Ивовом Лесу

Я навещала Олуха каждую ночь, хотя из-за этого днем не могла сосредоточиться. Меня журили за то, что я не выучила калсидийские глаголы или что вышила маргаритки зелеными нитками, и теперь придется все переделывать, но мне было все равно. Каждый вечер я ложилась в кровать и спала, пока музыка Олуха ласково не будила меня. Тогда я спешила по коридорам в ночной рубашке и проводила лучшие часы в своей жизни.
Мне хотелось подарить ему что-то. Хоть что-нибудь. Яркие платки, которые я купила для Ревела, так и лежали в моем шкафу. Мне понадобилось немало времени, чтобы решиться отдать их Олуху. Но даже платков было мало, чтобы выразить всю мою признательность этому доброму старику. У меня были чернила и кисточки, чтобы вести дневник снов. Я очень-очень осторожно вырезала из него страницу и нарисовала Дымка, играющего с катушкой ниток. Глаза сделала зелеными, зрачки – черными, мех – серым, а крохотные коготки – белыми.
Олух очень обрадовался моим подаркам. Он обещал хранить их в секрете.
Вернувшись к себе, я забралась в постель, усталая и счастливая.
Меня разбудила Спарк. Она села в изножье и требовательно шепнула:
– Би! Би, проснись!
– Что? А, это ты! Где ты была? Я так скучала!
– Тсс. – Она мотнула головой в сторону двери, за которой спала Кэшн. – Я тут, в Оленьем замке. У меня много дел. Как только мы прибыли, леди Неттл поручила мне особую работу, и лорд Риддл поддержал ее решение. Я присматриваю за тобой. Слежу, чтобы никто не причинил тебе вреда.
– Это из-за того, как я сбежала на Капризуле тогда?
Я ужасно расстроилась. Надо же было сотворить такую глупость! Теперь родная сестра не доверяет мне. И правильно делает.
Спарк покачала головой:
– Это было решено в тот же день, как мы вернулись. Много лет назад твоей сестре пришлось привыкать к жизни в Оленьем замке, когда она была еще почти девочкой. Она опасалась, что кто-нибудь попытается воспользоваться твоей неопытностью. Риддл согласился. Поэтому я приглядываю за тобой и каждые несколько дней докладываю им.
– Но почему я тебя не видела?
Я осматривала стены в поисках потайного отверстия для подглядывания. Наверняка где-то оно есть…
Спарк улыбнулась:
– Потому что, когда меня не замечают, мне лучше удается приглядывать за тобой. Меня учили ходить по Оленьему замку так, чтобы никто меня не видел. Может быть, когда-нибудь я тебе покажу.
– А почему ты пришла теперь?
– Чтобы сказать тебе, что Олух не умеет хранить секреты. Он похвастается носовыми платками. Два из них он взял с собой в постель. И рано или поздно он непременно покажет кому-нибудь портрет Дымка. Он в таком восторге от подарка, что просто не сможет удержаться. Твоя рука узнается в рисунке безошибочно. Никто не рисует так, как это делаешь ты, не говоря уже о том, чтобы изображать красками такие мелкие детали.
– И тогда Неттл запретит мне дружить с Олухом?
Спарк пожала плечами. В ее обрезанных в знак траура волосах застряла паутинка. Я протянула руку и убрала ее.
– Это решать ей. Но они узнают. Потому что завтра я должна доложить им обо всем.
– А ты расскажешь им, что предупредила меня?
Она протяжно вздохнула:
– А ты расскажешь?
– Нет. Ни за что на свете.
И она выскользнула за дверь. Я проводила ее взглядом и улыбнулась.
В ту ночь я больше не спала. Утром я попросила Кэшн подать мне завтрак в комнату, чтобы отложить всю возню с одеванием и причесыванием. Кэшн испугалась, что я заболела, и согласилась. Поев, я позволила ей одеть меня и причесать мои короткие волосы, закрепив их заколками, насколько это было возможно. Когда все было готово, я отправилась на ежеутренние посиделки у королевы Эллианы. Ее живот уже так вырос, что выдавался вперед, как нос корабля; все разговоры были исключительно о ребенке, и все вещи шились для него. Потом я отправилась на уроки иностранных языков и истории.
Внутренне обмирая при мысли о том, что меня ждет, я спустилась к обеду. Села за высоким столом вместе с прочими аристократами и ела с ними. А когда обед уже подходил к концу, Риддл предложил мне прогуляться вместе с ним и Неттл верхом. Глаза его светились добротой, но губы были сдержанно сжаты. Я церемонно приняла приглашение, и леди Симмер препроводила меня обратно в мою комнату. Кэшн приготовила одежду для прогулки. Наряд оказался зеленый с желтым, цветов Ивового Леса. Это заставило меня задуматься о моем месте в иерархии Видящих.
Я спустилась вниз, заранее приготовившись увидеть толпу сопровождающих. Но там не было никого. Няня с младенцем остались в замке, и Риддл отпустил всех конюхов, даже Пера, который с надеждой слонялся неподалеку. Риддл без церемоний подсадил меня, а Неттл вскочила в седло сама, без чьей-либо помощи. Мы отправились спокойным шагом, но пустили лошадей медленной рысью, едва выехали за ворота Оленьего замка. Мы не разговаривали. На лесной дороге пришпорили лошадей и галопом добрались до уединенной поляны у реки. Там мы спешились и напоили лошадей.
И тогда Неттл сказала:
– Я знаю, что ты приходишь к лорду Олуху каждую ночь. Тебе следовало бы знать, что бегать по замку в ночной рубашке никому не подобает.
Я потупилась и попыталась сделать вид, что ошеломлена.
– И? – требовательно спросила она.
– Он мой друг. Он учит меня музыке Силы. Мы играем с его котом. У него всегда есть что-то вкусное. Вот и все.
– И заодно ты научилась поднимать стены так высоко, что я едва могу отыскать тебя днем.
Я отвечала, не отрывая глаз от травы под ногами:
– Это чтобы заглушить музыку. Он говорит, нельзя играть музыку слишком громко, чтобы не мешать спать магам-ученикам.
– Опустишь стены, чтобы я смогла услышать музыку, которой ты научилась?
Это было испытание. Доверяю ли я ей настолько, чтобы опустить стены и дать ей самой убедиться, что я говорю правду? Если я откажусь… Нет. Отказываться нельзя. Я рывком опустила стены. Разум Неттл коснулся моего. Я завела мурлыкательную песенку…
Волк-Отец ворвался в мою голову так резко, что я шлепнулась на траву:
Надо найти королеву! 
Королева Эллиана знает тебя? 
Голова у меня шла кругом, словно от удара под дых. Неттл вскрикнула, Риддл поспешно опустился на колени рядом со мной, но сейчас важнее был волк.
Как ты здесь очутился, если мой отец мертв?  – спросила я его.
Он не умер. Пока нет. И мне нужно к королеве, той, что охотилась со мной. Королеве Кетриккен. Я хочу попрощаться с ней. 
Попрощаться? 
Да. 
Чувствовалось, что он что-то скрывает. Волк-Отец был не лучше моего другого отца.
Ладно. Я сделаю все, что смогу. 
Я подняла взгляд на Неттл и Риддла. Простых способов объяснить им, что произошло, не было. Я бы не стала и пытаться.
– Я не больна. Ко мне пришел Ночной Волк. Я должна немедленно встретиться с королевой Кетриккен. Мой отец не умер. Ночной Волк хочет попрощаться с ней. – Следующие слова я выдавила через силу: – Мне кажется, они умирают в эти самые минуты.
Риддл присел рядом на корточки и положил руки мне на плечи:
– Объясни как следует. С самого начала.
Паника волка снедала меня изнутри. Я попыталась объяснить:
– Иногда, когда отец не мог быть со мной, ко мне приходил Волк-Отец. Он говорил со мной мысленно. Ночной Волк. Ты ведь знаешь, кто он такой! Он был связан с моим отцом Даром, а когда волк умер, он остался жить в моем отце.
Я переводила взгляд с одного встревоженного лица на другое. Неттл и Риддл смотрели на меня так, будто я спятила.
– Когда меня похитили, Волк-Отец был со мной. Он пытался помогать мне, предостерегал или подсказывал, что делать. Но иногда, когда я слишком сильно укрепляла стены, он не мог говорить со мной. Когда мы встретились с отцом, Ночной Волк вернулся к нему. А сейчас, когда я опустила стены для Неттл, он снова явился ко мне. Он говорит, что должен повидать леди Кетриккен. Потому что мой отец умирает. – Я покачала головой и спросила Волка-Отца, одновременно мысленно и вслух: – Как вышло, что мой отец умирает сейчас, если Любимый сказал, что он уже мертв? Зачем Любимый солгал мне? Зачем он бросил отца умирать? 
Он не умер, Би. Но один он долго не проживет. Он думает, что наберется сил и сможет вернуться домой. Но я знаю, что это неправда. Он должен остаться там. Нам пришла пора создать нашего дракона. 
– Би!
Что? 
– Би! Ответь мне. У тебя есть Дар? – спросила Неттл.
– Нет. Не думаю. – Я засомневалась. Вопрос казался совершенно неуместным сейчас, когда я силилась понять слова Ночного Волка. – Не знаю. Кошки говорят со мной, но они говорят со всеми, точнее, со всеми, кто готов слушать. Но это же не Дар. Не думаю, что это Дар. Он мой Волк-Отец. Пожалуйста! Отведите меня к Кетриккен! Это важно!
Неттл положила мне руки на плечи и медленно проговорила:
– Би, наш отец мертв. Я понимаю, что тебе трудно смириться с этим, мне и самой хочется думать, что это не так. Но он мертв. Шут рассказал нам все. Его придавило рухнувшей балкой, он не мог выбраться, и у него сильно кровоточила рана, нанесенная мечом. Он отдал остаток своих жизненных сил Шуту. Чтобы Шут сумел спасти тебя. Наш отец не мог выбраться оттуда, а выжить – и подавно.
– Я бы не был так уверен, – серьезно сказал Риддл. – До тех пор, пока не увижу его тело. Идем. Нам нужно вернуться в замок.
– Поговорить с целителями? – неуверенно спросила Неттл.
– Поговорить с Кетриккен, – возразил Риддл. – Неттл, я понимаю, ты обязана сомневаться. Но мы должны исходить из того, что это правда! Пойдем к Кетриккен и спросим, что она думает. А потом уж решим, и насчет того тоже.
– Идем к Кетриккен, – неохотно согласилась она.

* * *

Старая королева не очень хорошо себя чувствовала, когда пришло известие о гибели моего отца. По пути в ее покои Неттл рассказала мне, что, по мнению некоторых целителей, эта весть ее и добила.
– Мне страшно, – призналась Неттл Риддлу. – Стоит ли снова тревожить ее, когда она так слаба?
– По-моему, слабость – это не про нее. Мне кажется, она просто сдалась, Неттл.
Я видела Кетриккен всего лишь раз, вскоре после нашего возвращения. Та встреча вышла неловкой. Королева была очень больна и расстроена. Окна в ее покоях были закрыты и задернуты шторами. Но теперь нас провели в комнату, где створки были распахнуты настежь и солнце заливало ее. Мебели здесь почти не было, да и та, что была, выглядела очень просто. Кресла, низенький столик – и почти ничего больше. В вазе высотой почти с меня стоял букет из камыша и трав. Вот и все. Выложенный плиткой и вымытый до блеска пол не закрывали ковры.
Леди Кетриккен вошла без всяких церемоний вскоре после того, как слуга доложил о нашем прибытии и проводил нас в комнату. Ее седые косы были уложены вокруг головы. На ней было простое хлопковое платье бледно-голубого цвета с поясом и мягкие домашние туфли. Ни украшений, ни краски на лице. Так могла бы выглядеть старая рыночная торговка. Ее голубые глаза внимательно оглядели нас.
– Вы так неожиданно решили меня навестить, – только и сказала она вместо упрека.
Я поймала себя на том, что радостно улыбаюсь. Я разве что об ноги ей не терлась. Нет. Это радовался Ночной Волк во мне. Я потянула носом воздух, стараясь уловить ее знакомый запах.
– Твой шаг по-прежнему легок, а глаз верен, как у настоящего охотника, – сказала я.
– Би! – прикрикнула на меня Неттл.
Но леди Кетриккен лишь озадаченно улыбнулась мне.
– Прошу вас, садитесь, – предложила она. Когда Кетриккен опускалась в кресло, скованность ее движений была едва заметна. – Позвать слуг, чтобы принесли закуски?
– Если только имбирные пирожные! – сказала я, опять-таки против собственной воли.
Мне стало стыдно, я опустила голову и уставилась на Кетриккен исподлобья.
Она вскинула брови и озабоченно сказала:
– Тут происходит нечто, о чем мне следует знать?
Неттл беспомощно посмотрела на Риддла, но Риддл хранил молчание. Тогда Неттл попыталась объяснить сама:
– Би думает, что ее отец жив. Она думает, что он послал…
– Нет, – пришлось перебить мне. – Нет, он не посылал Ночного Волка. Волк пришел ко мне по собственной воле. И попросил меня встретиться с королевой Кетриккен.
Кожа бывшей королевы была бледна от природы. Я никак не ожидала, что она может побледнеть еще больше, но так и произошло.
– Я больше не королева, – сказала она.
– Для него вы всегда будете королевой, но главное – охотницей с луком, которая накормит всех в трудные времена. Он был счастлив быть с вами, бежать впереди, и загонять дичь для вас, и утешать вас, как мог, когда вам было тяжело.
Ее губы задрожали. Она взяла себя в руки и сказала:
– Должно быть, отец рассказывал тебе о наших странствиях в горах.
Я скрестила руки на груди, вздернула подбородок. Нельзя казаться безумной или истеричной.
– Госпожа, мой отец Фитц мало рассказывал мне о том времени. Но мой Волк-Отец говорит мне это сейчас. Ему нужно вам кое-что сказать, прежде чем он вернется к моему отцу. Вернется, чтобы умереть.
– Как это может быть? Как дух волка сумел остаться в этом мире? Как он пришел к тебе? И где Фитц? Все еще в этом далеком Клерресе, живой? – Горе застыло в ее глазах, опустило уголки губ. Она вдруг превратилась в старуху.
Я дождалась, когда ответ всплывет во мне:
– Нет. Он в каменоломне, в горах. Ты хорошо знаешь это место. Это там, где Верити создал своего дракона. Лишенный Запаха поверил, что он умер. Он ошибся. Фитц там, но он очень слаб, и в нем кишат черви. Он скоро умрет, и я умру с ним. Я хотел увидеть тебя в последний раз. И сказать, как ты мне дорога.
Я замолчала и поняла, что стою перед Кетриккен и держу ее за руки.
Следующие слова волка предназначались мне одной:
Твоя мать была хорошей подругой для Фитца. Она дала ему то, что ему было нужно. Но если бы выбирать женщину для нас выпало мне, я выбрал бы Кетриккен. 
Это потрясло меня. Такое не следовало говорить вслух. Я оттолкнула волка.
– Ему очень важно, чтобы вы поверили. – Ночной Волк поделился со мной воспоминанием, и я сказала: – Он помнит вот что. Иногда, на охоте, ваши руки замерзали и плохо слушались. Тогда вы снимали варежки и перчатки и зарывались пальцами в густой мех у него на шее, чтобы согреть их.
Леди Кетриккен встала из кресла текучим движением, словно медленный фонтан воды. Перед нами снова была королева с серебряными волосами.
Она обернулась к Неттл:
– Нам понадобится палатка и теплые вещи, ведь ночи в горах холодны даже летом. Ты отведешь туда меня. И Шута… лорда Голдена, или кто он там нынче. Позовите его тоже. Сегодня же.
– Принесите еды! – сорвалось у меня с губ. И тут волк сказал то, что я меньше всего хотела услышать: – Его пожирают паразиты. Он тает день ото дня, и я не знаю, как давно я оставил его. – Странно было слышать, как мой собственный голос произнес: – Спросите Би. Она знает, как от них умирают. Она видела однажды.
И он отступил, словно обессилев, превратился в тень в глубине моего разума. И неудивительно. Никогда еще он не проявлял себя так отчетливо. Волк ушел, а я осталась стоять в окружении трех взрослых, которые смотрели на меня, почти готовые поверить.
Но тут я поняла, о чем он говорил, и согнулась пополам, зажав руками рот. Смерть предателя. Виндлайер сулил ее мне. Неужели отец принял ее за меня?
Кетриккен вцепилась мне в плечи, словно когтями.
– Стань прямо, – строго велела она и заставила меня разогнуться. – И немедленно объясни, что это значит.
Рассказывать им о посланнице и о том, как она умерла, было ужасно. Я гадала, много ли об этом знает Любимый. Кетриккен позвонила в колокольчик, и слуги принесли чай и имбирные пирожные. Я ела лакомство со слезами и удивлялась тому, какое удовольствие оно мне доставляет, пока я рассказываю о кровавых слезах, плаще-бабочке и ночном погребальном костре. Я думала, отец мог рассказать об этом Неттл или Риддлу. По-видимому, не рассказал.
Неттл рухнула в кресло и закрыла лицо руками:
– Ох, папа… Как ты мог?
– Это неотвратимая смерть. Так сказала посланница. Это казнь для предателей. Медленная, болезненная и неумолимая. – Я взяла второе имбирное пирожное. Они смотрели, как я подношу его ко рту. – Он любит эти пирожные! – сказала я сквозь слезы. – Мой отец умирает жуткой смертью. И мы не можем этому помешать. Но имбирь все равно такой чудесный на вкус…
– Это правда, – сказала Кетриккен и вложила мне в руку третье пирожное.
Я откусила от одного из них большой кусок и на какое-то время забыла обо всем, остался только пряный и сладкий вкус. Взрослые говорили поверх моей головы.
– А что ему оставалось? – сказал Риддл и напомнил Неттл о другой посланнице, которая явилась много лет назад в Зимний праздник и пропала. Скорее всего, ее убили.
Неттл убрала ладони от лица и нахмурилась, слушая его.
Кетриккен сказала только:
– Это вполне в его духе. Он не хотел этого, но чувствовал, что должен так поступить. И все же, Би, мне жаль, что тебе пришлось помогать ему в этом. Однако мы теряем время. Риддл, иди и вели приготовить все необходимое. Мы отправимся в путь до заката.
Неттл вскинула руку:
– Госпожа моя, умоляю, будьте благоразумны. – Она покосилась на меня так, будто не хотела говорить при мне. – Я люблю свою сестру, но считаю, что к ее словам надо относиться взвешенно. Она много страдала. Я была старше ее, когда умер Баррич, и все же мне еще долго снились очень живые сны о том, как он возвращается домой. Я не говорю, что она лжет, – тут Неттл встретилась со мной взглядом, – но я боюсь, что она ошибается. Прежде чем отправляться в путь, позвольте мне послать туда круг Силы. Не забывайте, им понадобится несколько дней. Надо будет добраться до того самого покосившегося камня, который показала нам леди Шайн. Я велела выровнять и вычистить его. Поскольку им уже неоднократно пользовались, мы решили, что он надежен. Там им придется успокоить лошадей перед переходом. Камень приведет их на рыночную площадь. И оттуда, как я понимаю, еще придется ехать до каменоломни.
– Верно, – медленно признала Кетриккен. – Хорошо хоть погода еще мягкая. По снегу этот путь занял у нас несколько дней. И нам приходилось охотиться, чтобы прокормить себя, но теперь мы возьмем еду с собой. Летом путь займет меньше времени, а дорогу я помню.
– Госпожа моя… Когда вы в последний раз выезжали верхом?
Плечи Кетриккен опустились, она уставилась на свои скрюченные руки.
– Но это же Фитц… – тихо проговорила Кетриккен.
– И круг доберется до него гораздо быстрее, чем кавалькада с обозом. Я позабочусь, чтобы они взяли с собой по меньшей мере двух искусных целителей. Если он и правда там, они вернут его к нам домой.
Леди Кетриккен предприняла последнюю попытку:
– У меня есть карта. Я сама нарисовала ее и отметила там наш путь. С ней мы доберемся туда быстрее.
Риддл и Неттл молчали. Я стояла неподвижно, не зная точно, что от меня требуется. Потом поняла: они не собираются брать меня с собой.
– Я не останусь тут. Я поеду с вами на своей лошади, и Пер поедет со мной.
– Схожу принесу карту, – сказала леди Кетриккен, словно в ответ на мои слова.
Она медленно встала, взгляд ее голубых глаз был холодным и жестким. Она вышла из комнаты, старательно держа спину прямо.
– А мне надо собрать вещи и разыскать Пера, – сказала я.
Но Неттл покачала головой. У нее был очень усталый вид.
– Би, будь же благоразумна. И леди Кетриккен это тоже не помешало бы. Через минуту, когда она немного успокоится, я поговорю с ней снова. Нет нужды подвергать опасности ее или тебя, отправляя вас через камни. Пойду я. Я оставлю Хоуп с Риддлом, а сама отправлюсь туда, взяв с собой свой отборный круг. Если отец там, если тебе не примерещился весь этот ужас, мы заберем его с собой сюда, в Олений замок, где его вылечат. Королева Эллиана завела при дворе двух новых целителей, один из них с Внешних островов, а другой учился у жрецов Са в Джамелии. У обоих много новых идей, они знают травы, каких мы не знали, и умеют лечить то, что мы не умели.
Но я не буду подвергать тебя опасности в камнях Силы, – продолжала она. – Ты и так слишком часто бывала в опасности за свою короткую жизнь. Пора тебе побыть в покое и благополучии, побыть ребенком, пока это возможно. Ты хорошо поняла, что я сказала? Я не возьму тебя с собой в камни Силы.
Я посмотрела ей прямо в глаза:
– Поняла.
– Повтори.
Я расстроенно вздохнула:
– Ты не возьмешь меня с собой сквозь камни к папе в каменоломню. Даже несмотря на то, что он умирает.
Она поджала губы, Риддл закатил глаза.
– Именно так, – сказала Неттл. И тоже вздохнула. – А теперь ступай. Возвращайся к своим обычным обязанностям и, пожалуйста, не говори ни с кем об этом. Я сама сообщу королю Дьютифулу. Ах да, насчет того, о чем мы пытались поговорить прежде… Разумеется, ты можешь навещать Олуха, но днем, как положено, и в присутствии одной из его сиделок. Она позаботится об ограничениях, которых Олуху не хватает. Я распоряжусь об этом сегодня же. Будь с ним осторожна. Он легко приходит в волнение, и порой с ним бывает трудно. Разговор о том, когда тебя начнут учить управлять Силой, отложим до моего возвращения. Возможно, нам придется подавлять твои способности до тех пор, пока ты не научишься применять их осмотрительно.
Мне было нисколько не трудно с Олухом. Но этого я не сказала. Только молча присела в реверансе перед сестрой. Когда я повернулась, чтобы идти, она сказала:
– Би, я знаю, ты думаешь, что я слишком строгая и, наверное, бесчувственная. Но мы сестры, и я чуть не потеряла тебя. Ты представить себе не можешь, какой беспомощной я ощущала себя всю беременность. Как я гадала, суждено ли моему ребенку увидеть тебя. Как Риддл казнил себя за то, что не остался с тобой. И вот ты вернулась. Мы потеряли твоего отца. Я не допущу, чтобы мы потеряли и тебя.
Я коротко кивнула на это, повернулась и тихо вышла. Закрыла дверь за собой – и побежала со всех ног. Первым делом – найти Любимого. Он сможет провести нас сквозь камни. И ему придется кое-что мне объяснить. Почему он сказал мне, что мой отец мертв, а оказалось, что он жив, но умирает? Мой гнев разгорелся с новой силой, но я понимала, что без Любимого мне не обойтись. Потом надо будет разыскать Пера. Неттл ведь не запретила мне ехать, она сказала только, что не возьмет меня с собой.
Хорошо, что на мне костюм для верховой езды. Путешествовать по горам в брюках будет гораздо удобнее, чем в этих дурацких юбочках. Я лихорадочно соображала. Может, Любимый сможет сказать всем, что мы едем на пикник, и добыть для нас еды? Пер приведет лошадей из конюшен. Надо взять одну для отца…
Ты едешь проститься с ним, а не забрать его домой. Еда, постель и укрытие – вот что нужно взять с собой. Это поможет ему продержаться достаточно, чтобы завершить то, что требуется. 
Я не собираюсь мириться с его смертью. На этот раз – нет. 
Мимо меня поспешно прошел паж, потом обернулся и догнал меня:
– С вами все хорошо, леди Би?
Только тут я поняла, что по лицу моему ручьями текут слезы и капают с подбородка. Я поспешно вытерла щеки:
– Пыль попала в глаза, когда ехала верхом. Все хорошо, спасибо за заботу. Ты не видел лорда Шанса сегодня утром?
– Я видел, как он поднимался по лестнице в Сад Королевы, это на башне…
– Спасибо. Я знаю, где это.
Я поспешила по коридору в другую сторону. Но он в два счета поравнялся со мной и схватил за локоть. Я в ярости обернулась: да как он смеет так со мной обращаться?! И вдруг оказалось, что паж – это Спарк.
– Что такое? Что случилось?
– Мне нужно поговорить с лордом Шансом. Срочно.
Она поджала губы:
– Следи за выражением лица. Каждый, кто увидит тебя такой, поймет, что ты задумала ослушаться. Улыбайся, как будто мы с тобой идем по какому-то приятному делу, и торопись, но не беги. Я буду идти за тобой.
Опомнившись, я вытерла лицо рукавом и растянула губы в улыбке. Послушала советов Спарк. Никогда еще коридоры не казались мне такими длинными. Крутая лестница на башню была и вовсе ужасна. Дважды мне приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. Дверь, ведущая на крышу, была крепкой: ее сделали такой, чтобы ей были нипочем ни ветер, ни снег. Спарк уже держала наготове отмычки, но я показала ей свой ключ, и она изумленно вскрикнула. Мы вместе навалились на дверь, распахнули ее и вышли на крышу.
Погода была хорошая. Высоко в небе тянулись тонкие облака, как белые царапины на голубой тверди. Здесь, наверху, ветер был холоднее. Я не сразу нашла глазами лорда Шанса. Огромные вазоны с пышными цветами и статуи выглядели очень мирно и разительно не соответствовали моему настроению. Пройдя по выложенной плиткой дорожке, я наконец нашла Любимого. Он стоял спиной ко мне и смотрел вдаль.
– Лорд Шанс! – приветствовала я его.
Тот обернулся, и улыбка нерешительно расцвела на его лице.
– Ну и ну! Не припомню, чтобы раньше ты искала моего общества, Би. Тем больше я рад тебе! – Его голос был полон теплоты и надежды. Но тут он заметил Спарк у меня за спиной, и на лице его появилась тревога. – Что случилось?
Я думала, что смогу держать себя в руках, но ошибалась.
– Как ты мог сказать мне, что отец мертв, как ты мог бросить его? Как ты мог его бросить? Почему не вернулся за ним?
– Би! – укоризненно воскликнула Спарк, но я не стала слушать.
Мои слова стерли улыбку с лица Любимого. У него сделался больной и несчастный вид. Он попытался вздохнуть, не смог и попытался снова.
– Би, Фитц мертв. Ты же сама чувствовала, что его больше нет. – Любимый обхватил руку в перчатке второй рукой. – Я ощутил, как порвалась связь. Он умер. Я почувствовал это. – На его лице отразилось горе и потрясение. – Он оставил меня, – надрывно проговорил Любимый, и моя ярость вспыхнула с утроенной силой.
– Он не умер! – выкрикнула я, чеканя каждое слово. – Ночной Волк говорит, он в каменоломне, умирает, пожираемый паразитами. Он умрет так же, как умерла посланница. Это жуткая смерть. Ты сам знаешь. Они звали это смертью предателя. В казнимого стреляют дротиком. А ты бросил его на произвол такой судьбы.
Спарк ахнула:
– Они и правда стреляли в нас дротиками, перед тем как был взрыв! Би прогнала их, и Фитц смахнул рукой дротик, воткнувшийся ему в куртку.
На лице Любимого надежда боролась с ужасом.
– Не может быть, чтобы он выжил, – заявил он. Но как же ему хотелось, чтобы мой отец был жив!
– Я рассказала Неттл и Риддлу. Мы пошли к леди Кетриккен. Неттл собирается послать свой круг, чтобы проверить, правда ли это. Она обещает привезти Фитца сюда. Но Ночной Волк говорит – мой отец умирает, хоть сам и не верит в это. Волк говорит – он должен остаться в каменоломне и создать дракона. Он говорит – нельзя, чтобы они привезли отца сюда.
– Создать дракона? – Спарк явно ничего не понимала.
Я услышала шорох шагов, обернулась и увидела, как в сад вошли Лант и Пер.
Пер выпалил:
– Твой отец жив!
И одновременно Лант воскликнул:
– Хвала Эде, мы нашли тебя!
Но самое удивительное было другое. На плечо Пера опустилась Пеструха и прокаркала:
– Фитц! Фитц! Каменоломня! Каменоломня!
– Отправляемся сегодня же, пока не стемнело, – объявил Любимый. Потом посмотрел вдаль поверх парапета и вдруг добавил: – Кетриккен пойдет с нами.
– И как вы туда попадете? – спросила Спарк. Голос у нее был такой, будто ей стало дурно.
– Тем же путем, каким уже пользовались мы с тобой. Через камень в подземелье – на Аслевджал. С Аслевджала – на рыночную площадь. Оттуда пешком до каменоломни. Спарк, я помню, как подействовало на тебя путешествие в прошлый раз. Ты не обязана идти.
– У нас нет драконьей крови, чтобы помочь вам провести нас.
– У меня есть Серебро на пальцах. Я уверен, что смогу. Все, кто боится идти, могут остаться.
– Разумеется, я пойду с вами, – с горечью сказала она, словно смирившись с судьбой.
Я вмешалась:
– Если Любимый сможет открыть камень, я умею передавать Силу. И я смогу одолжить жизненные силы у Пера, если понадобится.
Пер с серьезным видом кивнул. Лант ничего не сказал, но на его лице отразилась болезненная решимость.
Спарк скрестила руки на груди:
– Кетриккен уже стара, и у нее болят суставы. Она ни за что не осилит такой путь.
– О, ты не знаешь ее так, как знаю я, – мрачно сказал Любимый. – Она справится. Я не брошу ее тут.
Спарк всплеснула руками:
– Это безумие. И конец моей карьеры в Оленьем замке. Мы все можем погибнуть или лишиться рассудка. – Она резко развернулась к Перу и Ланту и сердито спросила: – А вы что стоите? Раздобудьте все необходимое. Лорд Шанс, вам придется обратиться к леди Кетриккен, чтобы предложить ей отправиться с нами. Я этим заниматься не буду. – Она переключилась на меня. – Ты! Иди и делай все как обычно. Даже переоденься ко сну, когда настанет время. Мы зайдем за тобой.

Глава 48
Время

Клетка, сплетенная из извивающихся, пресмыкающихся тварей. Внутри ее – тот, кто некогда был человеком. Черно-белая крыса смотрит на него, хихикает и, кувыркаясь, катится прочь от него. 
Я не стану рисовать этот сон. Мне кажется, он сбудется и я увижу это своими глазами. 
Дневник сновидений Би Видящей

«Все, что годится в пищу медведю, сгодится и человеку», – сказал мне Баррич когда-то давно, после того как я умер в темнице Регала, но прежде чем снова стал человеком. Это было, когда я, делая обход, нашел медвежий запас – закопанную в листья полуразложившуюся тушу олененка. Баррич внимательно оглядел ее, вырезал несколько кусков мяса, и мы поспешно покинули это место.
Залежалое мясо намного нежнее свежатины. Я помню, каким оно было вкусным. Но Баррич был прав во всех отношениях: человек может есть личинок, найденных под гнилой корягой, или лягушек. Мягкие корни или нежные побеги водяных растений. Даже тина годится, чтобы сдобрить суп, если есть, из чего его сварить. Ряску можно есть горстями, как и водяной кресс, а корни рогоза – запекать на углях. Иногда я задумывался, не приходилось ли Верити перебиваться подобной едой, пока не пришли мы с Кетриккен и не стали добывать для него мясо на охоте.
На следующее утро после того, как волк покинул меня, я проснулся и стал тереть глаза – в них будто песка насыпали. Стоило мне сесть, меня скрутил жестокий приступ кашля. Справившись с ним, я вытер рот тыльной стороной ладони, и на ней остался кровавый след. Я смотрел на него, и во мне крепло тошнотворное и печальное понимание. Потом во рту появилось жуткое ощущение. Не боль, нет. Хотя лучше бы это была боль. Наклонившись вперед, я сплюнул на землю. Кровь и слюна. И несколько бледных извивающихся червей, толщиной с тетиву лука, длиной не больше фаланги пальца.
Ох!
Я добрел до пруда, набрал в рот воды, прополоскал его и снова сплюнул. Еще червяк.
Обрывки сведений у меня в голове стали складываться один к другому. Картина получалась ужасающая. Бледная посланница, которую мы с Би сожгли… Нет, не может быть. Ночной Волк сказал, что у меня глисты. Ну вот, он оказался прав. Это глисты, только и всего. Присев на корточки, я оглядел тварь, которая еще недавно жила во мне. Я никогда раньше таких не видел, ни у людей, ни у животных. Но это же всего лишь глист! Может, мне повезет и удастся найти поблизости дикий чеснок или желтокорень – и то и другое хорошо помогает от глистов. Нет, лучше поскорее отправиться в путь к старой рыночной площади, чтобы вернуться в Бакк. Там есть целители.
Зачерпнув еще воды, я умыл лицо. Вода в пригоршне стала розовой. Потрогал ноздри и оглядел кончики пальцев. Крови не появилось.
Тогда коснулся глаз. Пальцы окрасились красным. И тут я все понял. Посланница плакала кровавыми слезами. Она говорила, что черви, которыми заразили ее Слуги, пожирают ее глаза. Что она уже почти ослепла… Я посмотрел по сторонам. Зрения я пока не лишился.
Но надолго ли это?

* * *

Каждый день я во что бы то ни стало делал два дела: ходил к пруду напиться и собирал дрова. Мне ужасно хотелось наловить рыбы, но силы начали оставлять меня. Кровь носом шла каждый день, а спина и ягодицы покрылись маленькими зудящими язвами. Единственные места на ногах, не тронутые ими, были те, что покрывало Серебро.
Я понял, что волк был прав, но слишком поздно. Если бы только он вернулся, я бы сказал ему. На третий день его отсутствия я уже не мог отрицать очевидное: силы покидали меня. Мой волк ушел, и я никогда не вернусь домой. Несколько раз я пытался связаться с родными Силой, но ничего не получалось. Может быть, виной тому было Серебро на мне, может быть – моя слабость, а может – огромное количество камня Силы вокруг. Какая разница? Я один. И у меня осталось последнее дело: подготовить для нас камень. В надежде, что волк вернется и войдет туда вместе со мной.
Раз уж Ночной Волк начал работу над изваянием с отпечатка моей ладони, мне и в голову не приходило придать камню какую-либо иную форму, кроме волка. День за днем я трудился над нашим «драконом», оглаживая камень серебряной рукой и вливая в него наши общие с Ночным Волком воспоминания. К моему изумлению, волк, постепенно проступавший из камня, стоял, вздыбив шерсть на загривке и оскалив зубы. Неужели мы вдвоем, когда были вместе, выглядели так устрашающе? Но, отдавая каменному зверю воспоминания о том, как мы охотились, как делились убитой дичью, как шутливо дрались в снегу, как Ночной Волк ловил мышей в старой хижине, как я вытаскивал из его морды иглы дикобраза, а он перекусывал стрелу, торчавшую из моей спины, я все больше понимал, что меня не хватит, чтобы заполнить изваяние жизнью. И когда наступит время испустить последний вздох, я прислонюсь к этому холодному истукану и уйду в него. И застряну в камне – в точности как Девушка-на-драконе много лет назад.
Зря я его не послушал. Зря. Будь Ночной Волк со мной, вдвоем мы смогли бы больше вложить в волка-дракона.
Он оставался цвета камня, и это тревожило меня. Прежде чем я умру, мне хотелось еще раз взглянуть в его полные мудрости глаза, увидеть, как они блестят и пронзительно зеленеют, отражая пламя костра. Я стал ложиться спать, прижавшись к нему спиной, как мы спали когда-то. Каменный волк не мог меня согреть, но утешала надежда, что он впитает мои сны и оживет быстрее.
Я просыпался по ночам. Когда тебя снедают слабость и холод, тебе доступны лишь два вида сна. Можно притворяться, что спишь, дрожа от холода и ворочаясь в попытках согреться. Я укутывался с головой трофейным плащом, чтобы мошкара не кусала глаза и уши; умирающие животные всегда притягивают гнус. И в конце концов в изнеможении проваливался в другой сон, такой глубокий, что ни боль, ни холод ему не помеха. Думаю, этот сон – предвестник смерти.
Поэтому просыпался я медленно и неохотно, с трудом понимая, где кончается сон и начинается явь. Голоса. Шарканье ног. Я с трудом выпутал голову из-под плаща. Встать не встал, только отупело заморгал, глядя на приближающийся желтый фонарь, покачивающийся на ходу.
– Кажется, сюда, – сказал кто-то.
– Давайте поставим палатки и продолжим утром. Я ничего не вижу.
– Мы уже близко. Мы точно уже близко. Би, ты можешь связаться с ним Силой? Он рассказывал, что однажды услышал тебя.
– Эти камни… нет. Меня ведь никто не учил. Вы же знаете, что меня никто не учил!
Свет был такой яркий, что я не мог разглядеть ничего, кроме него. Потом сумел различить силуэты и тени. Люди. У них фонарь. И мешки. Я вяло потянулся к ним Даром.
– ФИТЦ!!! – крикнул кто-то, я понял, что уже слышал этот оклик во сне, он-то меня и разбудил. И что голос мне знаком.
– Я здесь! – крикнул я. Но в горле так пересохло, что вышло тихо и сипло.
Волк ворвался в меня с такой силой, что я почти ощутил толчок. Он влетел в мое истощенное тело, словно огненное дыхание Силы.
О брат мой! Я не мог найти тебя, чтобы вернуться. Я боялся, что мы опоздали. Что ты ушел в камень без меня. 
Я здесь. 
– Смотрите, кострище! Он где-то здесь. Фитц! Фитц!
– Не прикасайтесь ко мне! – крикнул я, прижав серебряную руку к груди.
Они подбежали ко мне со всех ног, выскочили из сумрака. Шут бросился ко мне первым, но, когда свет упал на нас, он остановился на расстоянии вытянутой руки от меня, рот его распахнулся от изумления. Я смотрел на него и ждал.
– О Фитц! – закричал Шут. – Что ты с собой сделал?
– То же самое, что ты делал с собой уже дважды. – Я сумел криво улыбнуться. И слабым голосом добавил: – Я этого не хотел.
– Нет, это гораздо хуже! – заявил он. Шут медленно оглядел меня, задержавшись на серебряной стороне моего лица. Выражение его глаз было красноречивее любого зеркала. – Как ты это сделал? И зачем?
– Это не я. Так вышло. Флакон с Серебром. Огневой кирпич в моей сумке. – Я беспомощно взмахнул серебряной рукой.
– Папа! – раздался яростный крик Би, и сквозь пелену слез я увидел, что Пер удерживает мою дочь за плечи.
Она отчаянно вырывалась и брыкалась, оскалив зубы. Пер вдруг сказал:
– Би, ты же не настолько глупая, – и выпустил ее.
Моя дочь не бросилась ко мне очертя голову, а подошла мелкими шагами, внимательно разглядывая меня. И положила свои маленькие кисти на мою руку там, где не было Серебра. Я почувствовал, что могу дышать свободнее. Во мне вспыхнула надежда. Я выживу. Вернусь домой.
И тут я понял, что она делает.
– Би, нет! – крикнул я с упреком и отдернул руку. – Не смей отдавать мне силы!
Но именно это она и сделала.
– Моих сил хватит на двоих, – с мольбой сказала она.
Я покачал головой:
– Би… и вы все. Не прикасайтесь ко мне. Я создаю своего дракона. Нашего с Ночным Волком. Все, что у меня есть, я должен вложить в него. И нельзя, чтобы я вытягивал из вас силы, чтобы влить их в камень.
Шут положил руки на плечи Би и бережно отвел ее назад. Она отошла, но неохотно и на миг зло оскалилась, когда он коснулся ее. Лант и Пер разглядывали мое серебряное лицо со смесью ужаса и жалости.
Шут заговорил:
– Объяснения могут подождать. Давайте разложим костер и приготовим чая и супа для Фитца. Одеяла вон в том тюке. – Он крикнул в темноту: – Спарк! Сюда!
Только тут я заметил еще один покачивающийся фонарик. Все сбросили с плеч мешки. А Шут продолжал говорить о чудесных вещах: чае с медом, копченом мясе и одеялах. И волк во мне скакал от радости.
Я закрыл глаза. Когда снова открыл их, оказалось, что подошли еще люди и принялись обустраивать лагерь. Я тихо сидел на месте, а Би рассказывала, как они добрались домой и как ей живется в Оленьем замке. Шут ходил вокруг нас, иногда приостанавливаясь, чтобы послушать рассказ Би, но в основном раздавая указания Перу и Ланту насчет палаток и раскладывая вещи из мешков. Я прислонился спиной к своему незаконченному каменному волку и попытался порадоваться тому, что они пришли в последний раз проститься со мной.
Пеструха с серебряным клювом уселась на каменного волка, наклонив голову. Она ничего не сказала, но мне почудилось, что она смотрит на меня с сожалением. Потом ворона клюнула камень, раз-другой, и я ощутил, как нечто передалось от нее волку. Воспоминание о добром пастухе. О человеке, который приютил птенца, уродившегося не таким, как все. Пеструха вспорхнула и перелетела на груду дров.
Мне дали теплое одеяло; Пер, не жалея дров, растопил костер так, что пламя взметнулось высоко и жарко, а Лант принес воды для супа и чая.
– Вот, поешь, – сказала Спарк, положив передо мной сверток с едой.
Я успел удивиться тому, что она тоже здесь, но от запаха еды голова у меня пошла кругом, и я забыл даже поблагодарить. Развернул липкую салфетку – внутри оказался жирный холодный бекон, завернутый в толстый ломоть хлеба. Лант откупорил бутылку вина и поставил так, чтобы я легко мог до нее дотянуться. Все обходили меня стороной, словно бешеного пса, который может броситься и укусить, но старались, как могли, помочь мне. Я набил брюхо хлебом с беконом, глотая огромными кусками, и запил крепким красным вином.
Спарк заваривала чай в круглобоком чайничке. Лант мешал в котелке, где закипала похлебка из вяленого мяса с морковью и картошкой. Почуяв ее, я задрожал от голода, вновь пробудившегося во мне. Но постарался взять себя в руки.
– Фитц… Тебе больно? – спросил Шут голосом, полным вины.
– Конечно больно. Они жрут меня изнутри, мелкие гады. Они едят меня, мое тело восстанавливается, и они едят меня заново. Мне даже кажется, что после того, как я поем, становится только хуже.
– С этим я разберусь, – сказала какая-то женщина. – Я успела узнать очень многое о травах, снимающих боль. И привезла с собой те, что, как мне показалось, будут полезнее прочих.
Я присмотрелся и понял, что это Кетриккен. Мальчишеская радость вспыхнула во мне. Моя королева. О Ночной Волк…
– Кетриккен… Я вас не заметил.
– Ты никогда не замечал, – молвила она с печальной улыбкой и попросила Спарк принести маленький чайник из ее сумки и синий сверток с травами.
– Папа, завтра тебе станет лучше, – сказала Би. – Мы пойдем обратно к рыночной площади, а оттуда поможем тебе попасть домой. Неттл говорит, в Оленьем замке поселились новые целители из дальних стран, они лечат не так, как наши.
– Так это Неттл послала вас, чтобы вы привели меня домой? – Я вдруг осознал, что во всем происходящем что-то не так. Может, это просто предсмертное видение? Я вгляделся в темноту. – И не отправила с вами круг?
Би смущенно замялась.
– Я оставила ей записку, – тихо проговорила она. И добавила, к моему ужасу: – Она не хотела отпускать меня. Она хотела послать за тобой круг, чтобы они привели тебя.
– Би, я не собираюсь домой. Мой путь закончится здесь. – Она потянулась, чтобы взять меня за руку, и я спрятал кисть под мышку. – Нет, Би. – Она закрыла лицо ладонями. Я посмотрел поверх ее головы на Шута, топтавшегося у кромки нашего круга, и попытался найти слова, чтобы утешить ее: – Поверь мне: лучше такой конец, чем тот, что ждет меня, если я отправлюсь домой. И это конец, который я сам для себя выберу. Мое решение.
Шут уставился на меня и вдруг попятился назад, в темноту. Подошла Кетриккен с маленьким дымящимся чайничком и толстостенной глиняной кружкой. Она подала мне кружку и налила туда взвар. Руки ее слегка дрожали.
Отпив из кружки, я различил каррис и валериану, помогающие снять боль, бодрящие травы и имбирь. Чай был подслащен медом. Он подействовал быстро – боль отступила. Тело словно наполнилось жизнью.
– Завтра ты окрепнешь достаточно, чтобы одолеть путь домой, и мы отведем тебя в Олений замок, к целителям, – с надеждой предложила Кетриккен.
Она села возле моего костра, и я улыбнулся ей. Да, это будет долгое прощание…
– Кетриккен, вы ведь уже были здесь. Мы оба знаем, как здесь все заканчивается. Вы видите волка у меня за спиной. Я доделаю его, благо теперь Ночной Волк снова со мной, и работа пойдет быстрее.
Я нащупал позади себя его лапу. Ощупал каждый палец и ложбинки между ними и вспомнил, как торчали когти. Я погладил один коготь – гладкий, будто полированный, и мне показалось, что волк вот-вот раздраженно отдернет лапу, как делал всегда.
Ты вечно дразнил меня: когда я пытался заснуть, ты легко-легко касался волосков между пальцами. Щекотно было до невозможности. 
Я дал общему воспоминанию впитаться в камень. На какое-то время остались только он и я. Слышно было, как Кетриккен тихо забрала кружку и отошла.

* * *

– Фитц, ты не мог бы ненадолго прерваться? Перестать создавать своего волка, пока не окрепнешь. – В голосе Ланта звучала мольба.
Я открыл глаза. Прошло время. Они успели укрыть парусиновым навесом меня и моего волка. Перед нами горел костер, наполняя распахнутый с той стороны шатер теплом. Это хорошо. Ночи в горах холодны. Они сидели полукругом по другую сторону костра. Я оглядел их. Крошка Би, мой юный конюх, ученица убийцы, незаконнорожденный сын Чейда и моя королева. И Шут. Он был там, с краю, куда едва доставал свет от костра. Шут на мгновение встретился со мной глазами и отвел взгляд. Он уже видел такое. И Кетриккен тоже. Я попытался объяснить остальным:
– Раз начав, остановиться нельзя. Я уже вложил немалую часть себя в этого волка, и чем больше я отдаю ему, тем более рассеянным становлюсь. Так же было и с Верити. Это дело поглотит меня, как поглотило его. – Я постарался сосредоточиться на их встревоженных лицах. – Би, я хочу сказать это сейчас, пока еще могу управлять своими мыслями. Я сделаюсь отстраненным, далеким. Верити почти не обращал внимания на Кетриккен и этим едва не разбил ей сердце. Но он никогда не переставал любить ее. Просто к тому времени он вложил всю свою любовь к ней в дракона, потому что не надеялся увидеть ее снова. И его любовь до сих пор там, в камне. И будет всегда. Так же будет и с моей любовью к тебе. И с любовью волка к тебе. – Я оглядел Ланта, Спарк и Пера. – Все, что я чувствую к каждому из вас, уйдет в камень. – Попытался заглянуть в глаза Шуту, но он смотрел сквозь меня в темноту.
Би сидела между Пером и Спарк. Ее волосы отросли, но еще оставались короткими. Золотые локоны. Никогда прежде я не видел таких волос. Они были вьющиеся, как у меня, и светлые, как у моей матери. Моя мать… Стоит вложить и ее в волка? Да. Потому что, пока я был у нее, она любила меня.
– Фитц!
– Да?
– Ты все время уносишься мыслями прочь. – Кетриккен смотрела на меня с тревогой. Би улеглась и заснула у огня. Кто-то успел укрыть ее одеялом. – Ты по-прежнему голоден? Хочешь еще поесть?
Я опустил глаза на миску, из которой торчала ложка. Во рту еще стоял привкус мясного супа.
– Да. Да, спасибо.
– А потом тебе надо поспать. Нам всем надо поспать.
– Я покараулю первым, – вызвался Лант.
– Я с тобой, – сказала Спарк.
Я доел суп, и кто-то унес миску. Вскоре уже спал. Но прежде, пока вкус супа еще был свеж в памяти, я отдал его волку.
Незадолго до рассвета кто-то подергал меня за рукав. Я как раз работал над шершавой кожей на подушечках волчьих лап. Так странно придавать форму тому, что не можешь ни увидеть, ни пощупать. Я опустил глаза и увидел, что рядом со мной, скрестив ноги, сидит Би. Рядом с ней были аккуратно разложены чистая книга, чернильница, перо и кисточка.
– Папа, мне снилось, как я сижу рядом с тобой и ты рассказываешь мне историю своей жизни. Давай займемся этим сейчас, вряд ли у нас много лет впереди, чтобы ты мог поведать мне все.
– Да, ты рассказывала мне этот сон. – Я обвел взглядом каменоломню. – Я представлял себе это совсем не так. Думал, к тому времени мы успеем прожить долгую и хорошую жизнь, я состарюсь и не смогу больше держать перо. И вот тогда мы будем садиться у огня и говорить. Это та самая тетрадь, что я тебе дал?
– Нет. Та отправилась на дно Клерресской бухты, когда Совершенный превратился в драконов, а мы все попрыгали в воду. Это новая. Тот, кого ты зовешь Шутом, дал мне ее и еще одну, чтобы записывать сны. Дневник снов он читает и старается помочь мне лучше понять их. Но эта книга… Он объяснил, что ты должен вложить все свои воспоминания в волка, чтобы он мог превратиться в каменного волка, как Верити превратился в каменного дракона. Но если при этом ты будешь проговаривать воспоминания вслух, я смогу записать их и так сохранить в память о тебе хотя бы это.
– Что бы ты хотела услышать?
Мне было трудно не терять нить разговора. Мой волк ждал меня.
– Все. Все, что ты мог бы рассказать мне, когда я вырасту. Каково твое самое первое воспоминание?
Все, что я мог бы рассказать ей, если бы прожил дольше… Мысль пробудила новую боль. Может, это воспоминание о будущем, которого у нас уже нет? Я задумался над вопросом Би.
– Первое, что я ясно помню? У меня есть и более ранние воспоминания, но я спрятал их от себя много лет назад. – Я глубоко вздохнул. И вот я вновь прячу воспоминания. Вкладываю радости и печали в камень. – Идет дождь, и я вымок до нитки. Рука, сжимающая мою ладонь, твердая и шершавая, но незлая. Она не давала мне упасть, когда я поскальзывался на обледеневших булыжниках, но не давала мне и убежать назад, к матери.
Би обмакнула перо в чернила и стала быстро писать. Я не видел, насколько точно она записывает мои слова, и, по мере того как я отдавал свои первые воспоминания волку, мне становилось все менее важно, что именно Би пишет.
Рассвело. Я рассказал Перу и Ланту, как дойти до реки, они сходили туда и вернулись, наловив рыбы. У нас был бекон, чтобы поджарить ее на сале, и хлеб, чтобы есть его с рыбой. Я почувствовал, как силы возвращаются ко мне: мое тело наконец получило достаточно пищи, чтобы одновременно и восстанавливать то, что уничтожили черви, и позволять мне работать над камнем. Теперь я мог делать свое дело, не прерываясь, вообще не отходя от камня. Мои друзья и родные были очень добры, что заботились обо мне, и я даже сумел поблагодарить их, но чем больше я работал над волком, тем меньше все они для меня значили.
Я знал, что происходит со мной. Мне было не впервой отдавать воспоминания каменному «дракону». Много лет назад я отдал Девушке-на-драконе всю свою боль оттого, что Молли, как мне казалось, никогда не будет моей. Камень впитал боль в себя, и тогда это казалось мне облегчением. Но у этого притупления чувств была и темная сторона. Я видел, как люди топят горе в крепкой выпивке, пытаются заглушить его Дымом или травами. Утратив боль, они теряли и связь с миром. И становились менее человечными. То же происходило и со мной.
Каждый день я рассказывал истории своей маленькой дочери, одновременно вкладывая эти воспоминания в камень. Иногда она плакала, например слушая о моем заключении в темнице Регала. И когда я рассказал ей, что, когда она родилась, не мог понять, как любить такого странного младенца. Возможно, она жалела свою мать, которой достался такой туповатый муж, а возможно, себя, которой достался такой отец. Всю боль, вызванную ее слезами и этими мыслями, я тоже вложил в камень. И мне полегчало.
Иногда я смеялся, как тогда, когда вспоминал о наших с Хендсом розыгрышах, а когда дошел до того, как выучил балладу «Жертва Кроссфайер» из уст странствующего менестреля, то и пел для Би. К тому времени мы с Ночным Волком сделались так близки, что слились в единое существо, и я уже не отличал его мыслей от своих. И пересказывал вперемежку со своими и его воспоминания – как он охотился, дрался и спал у огня. Би спросила, как я познакомился с Шутом, и эта история повлекла за собой другую, а та – третью, и так далее. Множество историй о том, как моя жизнь переплеталась и повторяла его жизнь. Так многое в моей жизни было от его судьбы, а в его жизни – от моей.
Я работал, а вокруг меня наше стойбище жило своей жизнью. Пер с Лантом рыбачили и охотились, Спарк ходила за водой и заваривала травы, чтобы унять мою боль. Некоторые нарывы у меня на спине вскрылись. Мне пришлось оторваться от работы, потому что Кетриккен настояла на том, чтобы обмыть мою спину теплой водой и при помощи горсти мха вытащить из ранок крошечных клещей. Я не хотел, но она сказала: «По-твоему, будет лучше, если они сожрут тебя заживо, прежде чем ты закончишь своего волка?» – и я понял, что она говорит дело. Кетриккен работала в перчатках, а когда закончила – сожгла их.
Иногда, когда я останавливался, чтобы поесть и попить, видел печаль на их лицах. Я чувствовал себя виноватым в том, что заставляю их страдать. Мне было стыдно. И эти чувства вины и стыда становились ощущениями, которые можно было отдать волку.
Несколько дней спустя после того, как пришел Шут и его спутники, появились и другие. Они приехали на лошадях и привезли еще еды. Хлеб, сыр и вино, прежде такие будничные, теперь стали пищей, которой я мог насладиться напоследок, прежде чем отдать память о ее вкусе волку. Только вечером того дня я осознал, кто были те, новые. Я заглянул в полные печали и потрясения глаза Неттл. Круг, сопровождавший ее, поставил свои палатки на небольшом удалении от наших. Они говорили обо мне – и рядом со мной, и иногда обращаясь ко мне, но мне было трудно отвлекаться на них. Я не мог тратить впустую ни время, ни чувства.
Тем вечером Неттл принесла мне поесть – вкуснейшую лепешку, выпеченную на углях, аромат которой поднимался к звездному небу, кислые яблоки, запеченные до мягкого послевкусия, и ломоть копченой ветчины. Я ел, смакуя каждый кусок, потому что знал: все эти дивные ощущения я отдам волку. Неттл все упрашивала меня, чтобы я позволил целителю, владеющему Силой, прикоснуться к себе.
– Это опасно, – сказал я целителю, ожидавшему рядом. – Мало того что ты можешь заразиться от меня, я могу случайно прихватить некоторые из твоих воспоминаний и отдать их моему волку.
Целитель очень осторожно осмотрел мои зараженные раны и попытался увидеть, что происходит внутри меня. Он был знающим и откровенным парнем.
– Повреждения обширны. Учитывая, как он ослаблен, любые травы, убивающие паразитов, убьют и его.
В разговор вмешалась Би:
– А не могут целители, владеющие Силой, просто приказать червям умереть?
На лице целителя отразилось потрясение. Потом он задумался.
– Если у этих тварей вообще есть разум, возможно, очень могущественный маг мог бы приказать, чтобы их сердца перестали биться… Хотя есть ли у них сердца? Нет. Прости, дитя. В теле твоего отца их такое множество, что за то время, пока мы убьем четверть из них, остальные успеют расплодиться и возместить убитых. Лорд Шанс сказал, что видел червей и их яйца в язвах твоего отца. Они живут в нем, как муравьи в стволе упавшего дерева. Буду с тобой откровенен: принц Фитц Чивэл умрет. Он так слаб, что я даже сомневаюсь, сумели ли бы мы отвезти его в Олений замок живым или нет. Самое лучшее и милосердное, что мы можем сделать, – это всячески помогать ему и заботиться о нем. И сделать так, чтобы он умер в глубоком сне, а не так, как, боюсь, это может произойти.
Би спрятала лицо в ладонях, и Пер обнял ее за плечи. Я заметил, как напряглось лицо Неттл.
– Я уйду в камень, – сказал я. – По-моему, это не то же самое, что умереть.
– Почти то же самое, – с горечью проговорила Неттл. – Мы тебя потеряем.
– И не в первый раз.
– Что верно, то верно, – сказала она, и ее слова, словно стрела, пронзили мне сердце.
Я попытался прокашляться, но понял, что не нахожу слов. Спарк наполнила чем-то кружку, и Лант передал кружку мне. Я выпил. Что-то крепкое и смесь трав.
– Что это?
– Каррис. Валериана. Немного ивовой коры. И еще кое-какие травы, которые привез целитель Неттл.
– Главное, чтобы эти травы не заставили меня умереть во сне. Я не хочу этого ни за что. Я должен быть в ясном уме, когда буду уходить в волка. Как Верити. – Я покачал головой. – Следи, чтобы никто не попытался опоить меня до беспамятства, чтобы спасти от боли. Не дай мне уснуть.
Я посмотрел на свою младшую дочь. За спиной у нее стоял Пер. Нет, он не вырастет выше своего отца и деда, но широко раздастся в плечах и сможет орудовать боевым топором. Пора задуматься о таких вещах, потом не смогу. Камень и так уже зовет меня. Трудно даже продолжать смотреть на людей передо мной. Я глубоко вздохнул и расправил плечи. Сделаю это сейчас, пока могу.
Я обратился к Неттл:
– У меня есть некоторые распоряжения относительно моей младшей дочери Би. Я призываю тебя, Неттл, тебя, Шут, тебя, Лант, и вас, моя прекрасная королева Кетриккен, проследить, чтобы они были исполнены.
Должно быть, я сказал что-то не то. Я видел это по лицу Неттл. Поздно. Я никогда не был силен в речах. А эту речь к тому же не готовил заранее.
– Я бы призвал в свидетели и своего старого друга Риддла, но он умнее меня и остался дома заботиться о своей дочери. – Я заставил себя посмотреть Неттл в глаза. – Если бы только я в свое время поступил так же… И не с одной дочерью, а с обеими. Тогда мне казалось, что выбора нет, но теперь я признаю свою ответственность. Дочери мои, простите меня. Мне не следовало бросать вас.
Боль, сдавившая мое сердце, была все еще слишком сильна. Сколько бы раз я ни отдавал ее волку, мне было по-прежнему больно. Шут смотрел на меня во все глаза. Он чувствовал ту же вину. Я понимал, каково ему, но не мог это исправить.
Усилием воли заставил себя вернуться мыслями к тому, что надо было сделать.
– Пер, подойди.
Мальчик шагнул вперед и встал передо мной, вытаращив глаза. Нет, не мальчик. Я заставил его повзрослеть. Превратиться из мальчишки-грума в мужчину, способного убивать и убивавшего ради меня и Би. Ему можно доверять.
– Я хочу, чтобы ты оставался подле Би и служил ей до конца своих дней или до тех пор, пока один из вас не захочет разорвать эту связь. До того дня пусть никто не смеет разлучать вас. И я хочу, чтобы ты учился наукам вместе с Би. Всем наукам. Языкам. Истории. И чтобы она училась владеть мечом и другим оружием вместе с тобой. У меня нет при себе ничего, чтобы вознаградить тебя за эту службу. Все ценное, что у меня было, я растерял по пути. Кроме, разве что… Погоди.
Я ощупал воротник своей истрепавшейся рубашки. Булавка была там, как и всегда. Мне пришлось повозиться, чтобы расстегнуть ее. Я положил крохотную лисичку со сверкающими глазами на ладонь и посмотрел на нее. Потом поднял глаза на Кетриккен:
– Вы не могли бы вручить ее этому юноше? Как когда-то вручили мне.
– Столько лет спустя ты по-прежнему… – Горло у Кетриккен перехватило, она протянула руку.
Я дал ей булавку.
Кетриккен повернулась к Перу:
– Юноша, как твое полное имя?
– Госпожа моя, я Персивиранс из Ивового Леса, сын Толлермена Орясины, внук Толлмена Дылды. – Повинуясь чутью, он опустился на колени и склонил голову, обнажив перед королевой шею.
– Подойди ближе, – повелела Кетриккен.
Он поднялся и шагнул к ней. Я разглядел в эту минуту, что ее пальцы сделались узловатыми и непослушными, но она, не жалуясь, прикрепила серебряную лисичку к его камзолу глубокого синего цвета – цвета Оленьего замка.
– Служи своей госпоже достойно, и пусть никто и ничто, кроме смерти самой, не сможет помешать тебе нести эту службу.
– Да, госпожа.
Повисло благоговейное молчание. Я нарушил его:
– Неттл, милая. Пожалуйста, попроси Риддла позаботиться о воинском обучении Пера. Риддл поймет, чему именно его следует учить.
– Я скажу ему, – тихо проговорила она.
– Мне нечего дать тебе. Ни тебе, ни Би. В Ивовом Лесу, в сундуке, что стоит в изножье моей кровати, остались кое-какие вещи вашей мамы. Разделите их между собой. Ах да, и меч Верити. Уверен, Дьютифул будет рад получить его.
Когда-то мы с ним поменялись мечами наших отцов, но несколько лет спустя поменялись обратно. Теперь оба меча достанутся ему. По одному для каждого из его сыновей.
Я перевел взгляд на Ланта и Спарк и попытался улыбнуться:
– Только сейчас вдруг понял, как я беден. Мне нечего оставить в наследство. Я даже не отважусь пожать вам запястья в последний раз.
– Ты написал письмо моему отцу. Это лучший дар от тебя, о котором я мог мечтать, – тихо промолвил Лант.
Я обернулся к Неттл:
– Ты поможешь Спарк подняться по службе?
Та посмотрела девушке прямо в глаза и сухо сказала:
– Она не подчиняется приказам. Не знаю, насколько ей можно доверять.
– А она умеет рукодельничать? – неожиданно спросила Кетриккен.
Спарк явно растерялась, но ответила:
– Да, я умею вышивать и вязать, моя госпожа.
– Я припоминаю, как хорошо служила Пейшенс кружевница Лейси. Барышня, я старею. Мне бы пригодилась юная компаньонка и помощница в Оленьем замке и в горах. Ты ведь не откажешься сопровождать меня в Горное Королевство?
Спарк бросила быстрый взгляд на Ланта. Он потупился и ничего не сказал.
– Я слышала о том, как Лейси служила леди Пейшенс. Да, моя госпожа. Думаю, я смогу выполнять для вас те же обязанности.
Во всем этом было что-то печальное. Кажется, я что-то должен был вспомнить на этот счет, но докучливая, жгучая боль и незаконченный волк не давали мне покоя. Было так трудно сосредоточиться… И все же следовало сделать еще кое-что.
У меня осталось лишь одно завещание.
– Би, во всем, что потребуется, отцом тебе отныне будет Шут. Он справится с этим гораздо лучше, чем когда-либо справлялся я. Ты согласна?
– Но Риддл… – начала было Неттл, однако Би перебила ее:
– У Риддла есть собственная дочь. Как и у тебя, сестра. Я хотела бы, чтобы ты оставалась мне старшей сестрой, а Риддл был мне за старшего брата, чтобы вы не пытались сделаться мне родителями. – Она улыбнулась – почти по-настоящему. – И не забывай, что у меня есть еще старший брат, Нед Счастливое Сердце, и он тоже может обо мне позаботиться. – Би снова обратила взгляд на меня и заговорила с горячностью: – И у меня был отец. Ты был мне отцом, а теперь я остаюсь без отца. Не беспокойся за меня, папа. На свой лад ты хорошо заботился обо мне.
– На свой лад…
Я задумался. Боль. Горечь разочарования в себе. Вот еще кое-что, чтобы вложить в волка.
Мы закончили?  – спросил я волка.
Наверное. Но возможно, они еще не закончили с нами. 
Так и вышло. Я вернулся к работе, бормоча историю своей жизни, а Би села рядом, чтобы аккуратно ее записывать. Иногда, замечал я, она делала не записи, а зарисовки чернилами или полноценные рисунки красками. Би ни о чем не спрашивала, просто принимала все, что я рассказывал ей о себе и своем прошлом. Я заметил, как ее голова склонилась низко над записями. А когда взглянул на нее в следующий раз, Би уже спала, свернувшись вокруг своей книги. Перо выпало из ее руки, и она не закрыла пробкой пузырек с чернилами. Но я как раз поверял волку наш с Молли пикник и не мог прерваться.
– Фитц… – позвал Шут.
Я опустил взгляд и увидел его. Он держал в руке пузырек с чернилами и закупоривал его. Я не видел и не слышал, как он подошел. Вот Шут отставил пузырек в сторону. Вынул тетрадь из-под руки Би, укрыл ее одеялом. Сел, скрестив ноги, с прямой спиной, и раскрыл тетрадь. Начал листать…
– Она знает, что ты это делаешь?
– Би разрешает мне читать ее записи, хотя и неохотно. Фитц, мне кажется, я должен делать это, ведь она очень мало рассказывает о себе. Сегодня она сказала, что ты вложил очень много воспоминаний о нас с тобой в волка и она их все записала.
Я оторвал руки от волка и сел рядом с Шутом. Это далось мне нелегко. Сложил ладони на коленях, Серебро на Серебро. Кожа да кости… Я вдруг взял и огладил одной рукой другую, восстанавливая мышцы и сухожилия под слоем Серебра. Я мог это. Но приходилось платить.
Шут наблюдал за мной:
– А ты не можешь сделать то же самое со всем своим телом?
– Это имеет свою цену. Приходится приносить в жертву плоть в другом месте, тратить силы. А черви сразу же пожирают меня заново. Но руки нужны мне для работы, вот я и чиню их.
Он перевернул страницу и улыбнулся:
– Би записала клички собак, которые были с тобой под столом, когда ты впервые увидел меня. Неужели ты помнишь, как звали их всех?
– Они были мне друзьями. Ты ведь помнишь имена друзей?
– Помню, – тихо отозвался он. И перевернул еще несколько страниц, быстро бегая взглядом по строчкам то с улыбкой, то с задумчивым выражением. Над одной страницей он нахмурился и быстро захлопнул тетрадь. – Фитц, не думаю, что я буду лучшим отцом для Би.
– Я тоже не был лучшим. Но так уж вышло.
Он едва не улыбнулся:
– Верно. Она моя. И в то же время – нет. Она не хочет быть моей. Ты слышал, что она сказала. Она лучше останется вовсе без отца, чем со мной.
– Она слишком маленькая, чтобы понимать, как будет для нее лучше.
– Уверен?
Я подумал и ответил:
– Нет. Но кого еще мне просить?
– Возможно, не надо вовсе никого просить. Или можно попросить Ланта.
– У Ланта непростая жизнь и, вероятно, в будущем станет еще сложнее.
– Нед?
– Нед будет рад позаботиться о ней, но как старший брат.
– Чивэл или кто-нибудь еще из сыновей Молли?
– Будь они тут, я бы, может, и попробовал. Но их тут нет, и они не имеют представления, через что ей пришлось пройти. А ты знаешь. Ты что, хочешь, чтобы я избавил тебя от обязанности быть ей отцом? Ты же понимаешь, что я не могу. Есть бремя, которое нельзя переложить на чужие плечи.
– Знаю, – тихо проговорил он.
Во мне всколыхнулась тревога.
– Ты что, предпочел бы заняться чем-то другим, чем быть с Би? Тебя влечет куда-то?
А вдруг он бросит ее, как бросил меня?
– Да. Но в этом отношении для меня твои желания важнее моих собственных. – Он заморгал, сдерживая слезы. – Слишком часто я принимал решения за нас обоих. Настала пора мне принять твою волю, как бы трудно это ни было. Как ты всегда принимал мою. – Шут вдруг подался вперед и положил руку на лапу каменного волка. – Я отдаю тебе память о том, какое удивленное у тебя сделалось лицо, когда король Шрюд увидел, как ты доедаешь объедки в щенячьей компании. – Мгновение спустя он убрал руку и помотал головой, словно отряхиваясь от воды. – Я и забыл уже, каково это – оживлять камень. – Он сплел пальцы и сложил руки на тетради Би. – Я мог бы отдать тебе и твоему волку гораздо больше. Если хочешь.
Мне вспомнилось, что однажды сказал мне Ночной Волк.
– Я не хочу, чтобы у Би был «перекованный» отец. А ты им станешь, если отдашь этому камню слишком много. Оставь себе свои воспоминания и чувства, Шут. Отдавать часть себя камню – плохая мысль.
– Мне уже давным-давно не приходило хороших.
Он тихо подсунул тетрадь под руку спящей Би и покинул мой шатер.

* * *

Ночью ко мне пришла Кетриккен. Сколько я ни заклинал ее быть осторожнее, она положила руку мне на плечо:
– Перестань. Ты раздираешь себе спину в клочья.
Зуд стал таким нестерпимым, что я взял сук из тех, что были приготовлены для костра, и скреб им спину. Кетриккен отобрала его у меня и бросила в огонь. Я понял, что уже очень поздно и все остальные спят в своих палатках.
– Кто на страже? – спросил я.
– Спарк. И Лант составляет ей компанию.
Кетриккен произнесла это без осуждения. Мне не было видно ни Спарк, ни Ланта. Би спала неподалеку. Спасаясь от мошкары, она натянула уголок одеяла на лицо, а свою тетрадь прижимала к груди, тоже пряча ее под одеяло. Я поднял взгляд и обнаружил, что Кетриккен уже ушла.
Время шло теперь так странно, будто рывками. Вернулась Кетриккен и принесла какой-то горшочек. Она присела за спиной у меня на корточки, и я услышал, как хрустнули ее колени.
– В горах у детей зимой иногда заводятся вши. Топленый жир помогает от них. Я взяла его с собой – в надежде, что он поможет спасти тебя. Теперь, по крайней мере, жир облегчит зуд.
– Не прикасайся к ним! – предупредил я, но она запаслась лопаточкой, похожей на маленькую ложку.
Вся моя спина была в гнойниках, и Кетриккен заставила меня снять рубашку и повернуться спиной к огню. Я удивился: рубашка оказалась совсем новая. Когда они успели переодеть меня?
– Сиди смирно, – велела Кетриккен и принялась смазывать каждый нарыв.
Это был гусиный или медвежий жир с какими-то ароматными травами. Мята. Она отгоняет многих насекомых. С каждым прикосновением зуд отступал.
За работой Кетриккен тихо говорила:
– Я хочу уйти с тобой. Правда хочу. Но нужно думать о Би. И скоро у нас появится еще один внук или внучка. Эллиана надеется, что родится девочка, но я буду рада и мальчику. Только подумай, Фитц! Если это будет девочка, она станет нарческой и еще больше укрепит наш мир с Внешними островами! А Горное Королевство официально признает Интегрити своим Жертвенным и герцогом. Я еще и ради этого поеду туда – облегчить передачу власти. – Она умолкла, чтобы отдышаться, потом спросила: – Помнишь, как мы познакомились в Горном Королевстве? Как я пыталась отравить тебя, решив, что ты приехал убить моего брата?
– Помню. – Что-то теплое капнуло мне на плечо. Слеза. – Ты плачешь, потому что жалеешь, что тебе это не удалось? – спросил я, заставив-таки ее рассмеяться до икоты.
– О Фитц, все перемены, что мы воплотили в жизнь… Я бы правда хотела уйти с тобой.
Такая мысль никогда не приходила мне в голову.
– По пути сюда… я задержался в камнях Силы. Не знаю точно, сколько времени я там провел. Но Ночной Волк утверждает, что там со мной говорил Верити. И Верити сказал, что я должен проститься со своим ребенком и доверить другим взрастить его. Как это пришлось сделать ему самому.
– О!.. – сказала она и надолго замолчала. Потом проговорила: – Обещаю. Я буду растить ее, как родную дочь. Мне всегда хотелось, чтобы у меня была такая дочка!
Я растерялся:
– Но я уже попросил Шута заботиться о ней. Хотя с трудом представляю его в роли отца.
Она насмешливо хмыкнула:
– Да уж. Думаю, он сам примет решение на этот счет. Странно, что до сих пор не принял. – Она вдруг наклонилась и бесстрашно поцеловала меня в щеку. – На случай, если больше не увидимся. Завтра я возьму Спарк и пойду повидать Верити-дракона. Постарайся дождаться моего возвращения.
Кетриккен встала, вновь хрустнув суставами. Я слышал, как удаляется шорох ее юбок. И бережно отдал поцелуй волку. Я знал, что на самом деле она целовала его.

* * *

– Я просто хочу закончить, – сказал я Шуту, оглаживая грубый каменный воротник волка.
Его мех в этом месте так и не окрасился в правильный цвет. И шерсть на хвосте выглядела так, будто сбилась в колтуны. Надо было еще поработать над глазами и оскаленными зубами. Над сухожилиями задних лап. Я закрыл глаза. Хватит перечислять то, чего не хватает.
Было относительно тихо. Стемнело, и наступила холодная, как всегда в горах, ночь. Натянутая вокруг парусина защищала, но холод все равно добирался до меня. Я сидел лицом к открытому входу, прислонившись спиной к моему волку. Мне теперь нужно было все время касаться его. Казалось, так безопаснее.
Шут сидел на земле рядом со мной и пил чай, подтянув колени к груди. Он осторожно поставил кружку:
– Ты ведь не думал, что тебе позволят умереть наедине с собой, а?
Взмахом длинной, тонкой руки он обвел лагерь, разросшийся в каменоломне. Там горело множество костров, множество палаток слегка хлопали парусиной на ветру. На опушке, там, где были привязаны лошади, кто-то стоял в карауле. Сколько же тут человек? Можно только гадать. Больше тридцати. Сегодня прибыло еще сколько-то. Все хотят посмотреть, как я умираю.
Прибыл Дьютифул со своим кругом Силы. Невзирая на возражения матери, пришли Интегрити и Проспер. Шун тоже хотела, но не смогла преодолеть страх перед камнями Силы. Нед уговорил их взять его с собой и теперь отлеживался в палатке, страдая от тошноты и плохо понимая, где находится. Он сказал, что скорее отправится домой верхом через все Горное Королевство, чем снова отважится войти в камень. Интегрити ухватился за эту мысль и предложил составить ему компанию, мол, ему ведь все равно скоро надо будет посетить Горное Королевство. Дьютифул пока не решил, позволить ли ему. Они ждали, когда Кетриккен вернется от Верити-дракона, чтобы посоветоваться с ней. Я чувствовал нетерпение Дьютифула. Его жене скоро рожать. Он должен быть там, а не здесь, присутствовать при рождении ребенка, а не при моей смерти. Я уже сказал ему: «Я уйду в волка, как только смогу. А ты ступай домой. Здесь ты ничего не можешь сделать. Будь с той, кого любишь, пока это возможно».
Он встревожился, но пока остался в лагере.
Я не хотел думать обо всем этом. Мое тело уже напоминало старую хижину-развалюху на продуваемом ветром утесе над морем. Я пока мог есть, но это больше не доставляло мне удовольствия. Десны кровоточили, нос постоянно был покрыт изнутри запекшейся кровью. Запах и вкус крови примешивался ко всему. И все чесалось, внутри и снаружи, появлялись новые гнойники. Ужасно зудело в горле и глубоко в носу. Все это выводило меня из себя. Я с сожалениями вспоминал крепкое и здоровое тело, которое когда-то совсем не ценил. Работая пальцами, осторожно разгладил колтун на хвосте Ночного Волка.
– Что сказал тебе Дьютифул? – спросил Шут.
– То же, что и все. Обещал заботиться о Неттл и Би. Сказал, что будет скучать по мне. И добавил, как ему жаль, что я не увижу его третьего ребенка. Шут, я понимаю, как важно для него то, что он говорит. И что для меня это тоже должно быть важно. Я помню, что любил его и его сыновей. Но… от меня осталось так мало, что я уже не могу ничего этого чувствовать. – Я покачал головой. – Все, что было между нами, забрал себе волк. Боюсь, я ранил Дьютифула. Лучше было бы, если бы он просто отправился домой и забрал с собой свой круг.
Шут медленно кивнул и отхлебнул чая:
– Точно так же было с Верити под конец его дней. До него трудно было достучаться. Тебе было больно от этого?
– Да. Но я понимал.
– Вот и Дьютифул понимает. И Кетриккен. – Он отвернулся от меня. – И все мы.
Шут поднял руку в перчатке и внимательно осмотрел ее. В первый раз он посеребрил себе пальцы случайно – прислуживал Верити и ненароком коснулся его серебряной руки.
– Фитц, – вдруг спросил Шут, – а тебя хватит, чтобы заполнить волка?
Я оглядел своего волка. Я выбрал гораздо меньший кусок камня, чем Верити, но все же волк получился намного больше, чем в жизни. Его холка была на уровне моей груди. Но почему-то мне казалось, что от размера камня не зависит то, как много души нужно ему отдать, чтобы оживить.
– Думаю, да. Узнаю наверняка, только когда уйду в него.
– И когда это случится?
Я поскреб затылок. Пальцы окрасились кровью, и я вытер их о штаны.
– Когда мне больше нечего будет отдать ему, наверное. Или когда я буду так близок к смерти, что у меня не останется выбора.
– О Фитц! – простонал Шут, словно раньше ему не приходило в голову, что такое может случиться.
– Все к лучшему, – сказал я, стараясь убедить себя в этом. – Ночной Волк снова станет волком. И я стану волком. А о Би позаботишься ты…
– Боюсь, я ей не по душе.
– Вспомни, как Неттл и Нед поначалу невзлюбили меня, Шут.
– Возможно, мне было бы легче, если бы она и правда невзлюбила меня. Но сейчас я не чувствую от нее ни приязни, ни неприязни. – Понизив голос, он добавил: – Я был так уверен, что она полюбит меня, как я люблю ее… Я думал, все произойдет само собой, едва мы окажемся рядом. Но нет.
– Быть родителем не означает одну только любовь ребенка.
– Я любил своих родителей. Крепко любил.
– Мне не с чем сравнивать, – напомнил я ему.
– У тебя был Баррич.
– О да. У меня был Баррич. – Я невесело рассмеялся. – В итоге мы поняли, что любили друг друга. Но на это ушли годы.
– Годы… – безрадостным эхом повторил он.
– Наберись терпения.
Я коснулся одного из когтей Ночного Волка. Коготь был гладкий. Это неправильно. На них должны быть продольные бугорки. Я вспомнил запах оленьей крови на рассвете зимой, и как она собиралась в крохотные шарики на льду. И сделал коготь таким, как надо.
– Фитц!
– Да?
– Ты опять ускользнул.
– Да.
– Ты многое обо мне вложил в него?
Я задумался.
– Я отдал ему твою комнату в башне Оленьего замка. Тот случай, когда я вскарабкался туда по крошащимся ступеням, а тебя не застал и, очутившись в твоей комнате один, долго озирался в изумлении. Я отдал ему тот день, когда мы устроили веселую возню в реке неподалеку отсюда. И ту гадкую песенку, которую ты распевал в коридорах Оленьего замка, чтобы заставить меня краснеть. И Крысика. Крысик теперь там, внутри. И я вложил в волка то, как обрабатывал твои раны, когда громилы Регала надели тебе мешок на голову и избили. И как ты тащил меня на спине сквозь вьюгу, не зная, что это я. – Я улыбнулся. – О, и вот еще. Я вложил то, как ты смотрел на меня, когда король Шрюд дал мне свою булавку. Я сидел под столом после пира и делился объедками со щенками. И тут пришел Шрюд, а с ним Регал. И ты.
Робкая улыбка озарила его лицо.
– Значит, ты будешь помнить меня. Когда станешь каменным волком.
– Мы будем помнить тебя. Я и Ночной Волк.
Он вздохнул:
– Ладно. Пусть так.
У меня засвербело в горле, и я отвернулся, чтобы прокашляться. Брызги крови из моего рта попали на каменного волка, и на миг, прежде чем кровь впиталась, он окрасился в правильные цвета. Я покашлял, перевел дыхание и снова зашелся в кашле. При этом положил руку на волка и уперся в него лбом. Раз уж я харкаю кровью, пусть ни капли не пропадет зря. Когда я наконец смог вздохнуть, пусть и со свистом, у меня пошла кровь носом.
Осталось недолго,  шепнул Ночной Волк.
– Осталось недолго, – согласился я.
Какое-то время было тихо. Потом рядом раздался голос Шута:
– Фитц, я принес тебе кое-что. Холодный чай с валерианой и каррисом.
Я отпил из кружки:
– Карриса слишком мало, чтобы был хоть какой-то толк.
– Я побоялся класть больше.
– Меня не волнует, чего ты боялся. Иди и положи еще карриса.
У него сделался такой потрясенный вид, что на миг я снова стал прежним Фитцем.
– Шут, прости меня. Но эти твари грызут меня повсюду, снаружи и внутри. У меня чешется то, что почесать невозможно. Глотка разодрана в клочья, и единственный вкус, который я чувствую, – вкус крови.
Он ничего не сказал, но чашку забрал. Мне было стыдно. Я вложил этот стыд в волка, и его хватило, чтобы проработать изгиб его верхней губы. Я вздрогнул, услышав голос Шута:
– Осторожно, теперь он горячий. Пришлось залить листья карриса кипятком, чтобы заварить.
– Спасибо! – Я взял у него кружку и быстро осушил ее.
Горячий чай смешался с кровью у меня во рту. Я проглотил эту смесь. Шут поспешно забрал кружку из моей трясущейся руки.
– Шут… Кем мы были друг другу?
Я задал этот вопрос не просто так. Мне необходимо было наконец понять это. Чтобы вложить это понимание в волка.
– Не знаю, – уклончиво ответил он. – Друзьями. И в то же время – Пророком и его Изменяющим. И эти отношения заставляли меня использовать тебя, Фитц. Ты это знаешь, и я это знаю. Я уже говорил тебе, как мне жаль, что приходилось так поступать с тобой. Надеюсь, ты веришь мне. И можешь простить.
Он говорил так страстно, но вовсе не то, что мне хотелось услышать. Я отмахнулся:
– Да-да… Но между нами было что-то еще. Всегда было. Ты был мертв, и я позвал тебя обратно. И когда мы возвращались каждый в свое тело, на миг, когда мы прошли друг сквозь друга, мы…
Мы были одним существом. Цельным. 
Шут смотрел на меня, ожидая продолжения. Так смешно, что он не слышит волка…
– Мы были одним существом. Цельным существом. Ты, я и Ночной Волк. Я ощутил странное умиротворение в тот миг. Словно все части меня наконец встали на свои места. Все части, которых не хватало, чтобы я стал… завершенным. – Я покачал головой. – Словами этого не передать.
Он положил руку в перчатке на мой рукав. Сквозь слои ткани прикосновение чувствовалось не так остро, и все же оно пронзительно отозвалось во мне. Это было не столь ошеломительно, как в тот раз, когда он коснулся меня в башне Верити. Я хорошо помню это. Меня скрутило узлом, потому что это было слишком для меня – так полно и всецело познать другое живое существо. Ночной Волк и я, мы были простыми созданиями, и отношения, связывающие нас, были просты. Шут был устроен сложно, полон тайн, теней и изощренных мыслей. Даже теперь сквозь преграды я ощущал его внутреннюю суть как прихотливый пейзаж, тянущийся до самого горизонта и в бесконечность. Но в каком-то смысле этот пейзаж был мне знаком. Он был моим. Я его создал.
Шут убрал руку.
– Ты тоже почувствовал? – спросил я.
Он печально улыбнулся:
– Фитц, я чувствовал это всегда, даже не касаясь тебя. Это всегда было так. Границ нет.
В глубине души я понимал, что это важно. Что однажды это станет вопросом жизни и смерти. Я попытался найти слова. И сказал:
– Я вложу это в своего волка.
И Шут уныло пошел прочь от меня.

* * *

– Папа?
Я попытался поднять голову.
– Он еще жив! – сказал кто-то удивленным тоном, и кто-то другой шикнул на него.
– Я принесла тебе чай. Там сильное болеутоляющее. Хочешь?
– О боги, да! – сказал я. Хотел сказать.
Уснул, перегнувшись животом через своего волка. Я боялся, что умру во сне и не смогу уйти в него. Открыв глаза, обнаружил, что мир подернулся розоватой пеленой. У меня глаза полны крови. Как у посланницы. Я заморгал, и мир немного прояснился. Передо мной была Неттл. Рядом с ней – Би. Неттл поднесла кружку к моим губам и наклонила ее, плеснув немного жидкости мне в рот. Я попытался проглотить чай. Частично мне это удалось, остальное стекло по подбородку.
Я поднял глаза, посмотрел поверх головы Неттл. Там стояла Кетриккен, она плакала. Дьютифул обнимал ее за плечи. С ним были его сыновья. Шут и Лант, Спарк и Пер. А дальше – зеваки. Круги Силы и те, кто пришел с ними. Все явились посмотреть на мое последнее представление. Я наконец совершу то, что слухи приписывают Одаренным. Превращусь в волка.
Мне вспомнились последние дни в темнице Регала. Меня истязали там, заставляя проявить Дар, чтобы они могли оправдать мое убийство.
Так ли сильно это отличается от сегодняшнего?
Я хотел, чтобы они все ушли.
Кроме Шута. Вот если бы он присоединился ко мне… Почему-то я всегда думал, что так и будет. Не знаю почему. Наверное, я уже похоронил причину в камне.
Заиграла музыка. Странная музыка. Скосив глаза, я увидел, что в стороне сидит Нед и играет на странном струнном инструменте. Перебрав несколько нот, он заиграл «Жертву Кроссфайер». На какое-то время звуки заставили меня забыть о том, что происходит. Я вспомнил, как учил Неда этой балладе много лет назад и как он пел ее со Старлинг. Вспомнил менестреля, который научил ей меня самого. А потом дал воспоминаниям впитаться в волка, и они сразу стали бесцветными и тусклыми для меня. Песня Неда стала просто песней. Нед – всего лишь музыкантом.
Я умирал. И меня ни на что не хватало.
Пора попросить его. Или сдаться и уйти. 
О таком друзей не просят. Сам он этого не предложил, а я просить не стану. Я не буду мучить его таким выбором. Я пытаюсь сдаться и уйти. Не знаю как. 
Помнишь, как оставил свое тело в темнице Регала? 
Это было давно. Тогда я боялся жизни и того, что еще могут сделать со мной. Сейчас я боюсь умирать. Я боюсь, что мы просто исчезнем, как исчезает мыльный пузырь, лопнув. 
Может, так и будет. Но то, что есть, мучительно. 
Все лучше, чем умереть со скуки. 
Не думаю. Почему ты его не попросишь? 
Потому что я уже попросил его заботиться о Би. 
Она-то прекрасно справится и сама. 
Я ухожу. Сейчас. Ухожу… 
Но я не мог.

Глава 49
Ложь и правда

Я стараюсь записывать события из жизни моего отца по мере того, как он вкладывает их в своего волка-дракона. Я чувствую, что, когда сижу рядом и записываю, он отбирает воспоминания очень тщательно. Конечно, у него в прошлом наверняка было очень много личного, и он не хочет делиться этим со мной, своей дочерью. 
Сегодня он рассказывал в основном о человеке, которого он зовет Шутом. Дурацкое имя, но, возможно, если бы меня звали Любимым, я бы предпочла зваться Шутом. О чем только думали его родители? Неужели они правда воображали, что каждый, с кем их сын столкнется в жизни, захочет звать его Любимым? 
Я кое-что заметила. Когда речь заходит о моей матери, в словах отца всегда чувствуется убежденность в том, что она любила его. Я хорошо помню маму. Она могла обижаться, могла настаивать на своем, могла быть резкой и требовательной. Но, как и отец, она твердо верила, что их объединяет любовь, способная выдержать все это. Даже когда она злилась на него, корень ее обиды был в том, что отец посмел усомниться в ней. И это чувствуется, когда он вспоминает ее. 
Но когда он рассказывает о своей долгой и близкой дружбе с Шутом, в его словах всегда слышится некая нерешительность. И сомнения. Достаточно было насмешливой песенки или вспышки гнева, чтобы отец растерялся, чувствуя, что его дружбу отвергли, и не будучи в силах понять, насколько это серьезно. По-моему, он был Изменяющим, которого Пророк использовал без всякой жалости. Может ли человек обходиться так с тем, кого любит? Думаю, этот вопрос мучит отца сейчас. Отец не жалел себя, однако часто чувствовал, что того, что он делает, для Шута недостаточно, Шут всегда хотел от него большего, он хотел слишком много, отец не мог столько отдать. А когда Шут ушел, даже не оглянувшись, как казалось тогда, навсегда, он глубоко ранил отца, и рана эта так и не зажила. 
Это заставило его переосмыслить их отношения. И когда Шут вернулся так внезапно, отец уже не мог в полной мере полагаться на их дружбу. Он все время опасался, что Шут опять использует его в своих целях и бросит одного. 
По-видимому, так он и поступил. 
Дневник Би Видящей

– Лучше бы они ушли, – шепотом сказала я Неттл. – Мы его дочери, но я не думаю, что он хотел бы, чтобы даже мы видели его таким.
Я-то точно не хотела видеть отца таким, висящим на каменном волке, словно белье на заборе. Он выглядел кошмарно, словно лоскутный человек, сшитый из серебра и изъеденной червями плоти. Пахло от него и того хуже. Только вчера мы переодели его в чистую сорочку, но теперь она была уже вся в пятнах пролитого чая и прочих помоев. От ушей по шее тянулись полоски запекшейся крови. В углу рта пузырилась кровавая слюна. И только серебряная половина его лица оставалась гладкой и нетронутой, напоминая о том, каким он был еще недавно.
Прошлой ночью я смотрела, как мрачная Неттл обмывала не тронутую Серебром часть его лица. Он не хотел этого, но она настаивала, а у него не было сил отбиваться. Неттл была очень осторожна, обмакивая ткань в воду и держа ее за чистую часть, не прикасаясь к его коже. Из нарывов на его лице выползали мелкие извивающиеся черви. Использованную тряпку Неттл бросила в огонь.
– Им нет до него дела. Они просто хотят посмотреть, оживет ли каменный волк.
– Я знаю. И они это знают. И папа.
Неттл покачала головой:
– Это не важно.
– Для меня было бы важно. Я бы лучше умерла наедине с собой. А не так.
– Он Видящий. Особа королевской крови. Ему не позволено ни в чем быть наедине с собой. Запомни это, Би. Кетриккен верно говорит. Мы служим людям, и они берут у нас все, что им нужно. Или что захотят.
– Тебе лучше вернуться домой к своей малышке.
– Будь моя воля, я бы и вернулась. Я ужасно скучаю по ней и Риддлу. Но нельзя, чтобы все увидели, как я бросила отца и сестру в подобных обстоятельствах. Понимаешь? – И она посмотрела на меня мамиными глазами. – Я не хочу такой участи для тебя, Би. Я попытаюсь защитить тебя от нее. Но чтобы я могла защитить тебя, ты должна вести себя как можно незаметнее. Если ты не будешь слушаться меня, если будешь действовать своенравно или безрассудно, все взгляды будут прикованы к тебе. Притворись податливой и непримечательной – и сможешь выкроить немного времени для себя. – Она устало улыбнулась мне. – Хотя твоя сестра всегда будет помнить, что ты совсем не такая.
– О!
Я не стала вслух сожалеть о том, что никто не объяснил мне этого раньше, пока я не усложнила Неттл эту задачу так сильно. Но я взяла ее за руку.
– Хорошие у тебя стены, – сказала сестра. – Олух отлично обучил тебя.
Я кивнула.

* * *

День разгорался. Полог отцовского шатра подняли, чтобы впустить внутрь дневное тепло и выветрить запах смерти. Я сидела возле каменного волка, сжимая тетрадь, куда записывала воспоминания отца. Вот уже два дня он говорил так невнятно, что я не понимала его. Но все равно оставалась подле него, рисуя то, что он успел рассказать.
Неттл поведала мне то немногое, что знала сама, о его цели. По-видимому, в давние времена круги магов Шести Герцогств на склоне лет поднимались сюда, чтобы сообща создать дракона и уйти в него. Этот обычай перешел к ним от Элдерлингов. Так они достигали относительного бессмертия.
– Похоже, камень оживает лишь ненадолго. Верити сражался в облике дракона до победы над красными кораблями. Отец сумел оживить и послать ему на помощь других каменных драконов, но мы так и не разобрались, каким образом ему это удалось. Некоторые круги из основанных мной говорят, что в старости придут сюда, чтобы попробовать. Когда-то папа сказал мне, что детская песенка «Шесть мудрецов отправились в Джампи» на самом деле о том, как круг идет в горы, чтобы создать своего дракона.
– И они все умирали так же некрасиво и болезненно?
– Не думаю. Однако все записи о том, как это происходило, были утрачены, когда Регал распродал библиотеку, где хранились свитки о Силе. Я надеюсь когда-нибудь отыскать сведения в каменных брусках с Аслевджала. Но пока ничего найти не удалось.
Ничто из сказанного ею не смогло меня утешить. Изъеденное червями тело моего отца было выставлено на всеобщее обозрение, как преступник в клетке у калсидийцев. Если уж он должен умереть, пусть бы это произошло в постели в уютной комнате. Или как мама, просто упал бы, занимаясь каким-нибудь любимым делом. Или чтобы можно было хотя бы взять его за руку и утешить. Я вздохнула и переступила с ноги на ногу.
– Тебе не обязательно смотреть на это. Я могу попросить кого-нибудь из владеющих Силой отвести тебя обратно в Олений замок.
– Ты только что объяснила, почему так делать нельзя.
– Верно.

* * *

Настала ночь, мы развели костер, а отец все не умирал. Так скорее я умру от всего этого, чем он. В воздухе сгустилось невыносимое напряжение. Мы хотели, чтобы он наконец умер, и ненавидели себя за это.
Мы – те, кого я привыкла считать его настоящей семьей, – сидели вокруг костра, спиной к каменоломне.
– А можем мы помочь ему? – спросил Пер. – Что, если каждый из нас отдаст что-то его волку? – И впервые на моей памяти он солгал: – Я ничуть не боюсь попробовать!
Он встал.
– Пер! – предостерегающе крикнула Неттл, но он резко хлопнул по каменному боку волка:
– Я не знаю, как это делается. Но я отдаю тебе память о том, как моя мать не узнала меня и прогнала со своего порога. Мне это не нужно. Я не хочу переживать об этом.
Рука отца слегка дернулась. Пер стоял и ждал. Потом убрал свою ладонь.
– Кажется, ничего не вышло, – сказал он.
– Не кори себя, – отозвалась Неттл. – Думаю, в тебе слишком мало Силы для этого. Но сама мысль хорошая. И он сейчас не в том положении, чтобы помешать нам. – Она встала грациозно, как и всегда, и положила руку на морду волка. – Волк из снов, возьми мои теплые воспоминания о тебе.
Неттл не сказала, что это за воспоминания, но по тому, как она расслабилась, я поняла, что она и впрямь отдала волку нечто.
Когда Неттл села, встал Лант:
– Хочу попробовать. Хочу отдать ему память о нашей первой встрече. Я тогда перепугался до дрожи.
Лант положил руку на плечо волка. Он стоял так очень долго. Потом коснулся пальцем руки моего отца, там, где была кожа.
– Возьми это, Фитц, – сказал Лант, и отец, кажется, взял.
Спарк попыталась, но не смогла. Кетриккен тихо улыбнулась.
– Я уже отдала ему то, что хотела, чтобы он вложил в своего волка, – сказала она, заставив нас всех гадать, что бы это могло быть.
– Нет, – сказал Нед. – Я сохраню все воспоминания о нем и все, что я к нему когда-либо чувствовал. Это нужно мне. А из чего еще, по-вашему, рождаются песни? Отец это знает. Он не хотел бы, чтобы я забывал.
Дьютифул поднялся на ноги и жестом велел двум своим сыновьям отойти:
– Лучше сохраните то немногое, что вам известно о нем, мальчики. А у меня есть кое-что, чего не жаль. Однажды ночью мы подрались. В ту ночь я ненавидел его. И всегда сожалел об этом. Возможно, теперь та ночь сослужит службу.
Закончив, он вытер слезы с лица и сел. Я пристально смотрела на Шута. В эти минуты он был именно Шутом, скорбь стерла с него маски лорда Шанса, леди Янтарь и лорда Голдена. И он больше не был ничьим Любимым. Просто печальный маленький человечек, сломанный паяц. Но он так и не встал, и не выразил желания пожертвовать чем-то ради отца. Я сидела тихо, как мышка. Мне нужно было придумать какой-то план, иначе меня оттащат прочь, прежде чем я успею сделать задуманное. Я потупилась, словно испугавшись, и вскоре все заерзали, а Спарк предложила принести всем чая.
– И холодной воды, – попросила Кетриккен. – Хочу попробовать хотя бы смочить ему рот. Он, должно быть, очень страдает.
Не сейчас. Не стоит и пытаться сделать это на глазах у всех. Они привыкли, что я сплю возле волка. По крайней мере кто-то из них вскоре уснет. «Подожди немного, не умирай», – мысленно молила я отца. Обратиться к нему в Силе я боялась и держала стены высоко поднятыми, чтобы Неттл не учуяла, что я задумала.
Ночь сгущалась так медленно… Мы выпили чая, и Кетриккен смочила губы отца влажной тряпочкой. Его глаза были закрыты. Должно быть, он уже никогда не откроет их. Его костлявая спина медленно вздымалась и опадала с каждым вздохом. Спарк уговорила Кетриккен лечь поспать, а сама отправилась с Лантом к верхнему краю каменоломни, чтобы нести стражу. Дьютифул и Неттл, усевшись поближе, о чем-то напряженно говорили. Принцы клевали носом, сидя спина к спине. Нед сидел в стороне, тихо перебирая струны. Я догадывалась, что он вкладывает в музыку воспоминания. Интересно, могут ли звуки впитаться в каменного волка?
Я свернулась на земле и притворилась, что сплю. Выждав очень-очень долго, открыла глаза. Все было тихо. Я придвинулась ближе, сделав вид, будто ворочаюсь во сне. И осторожно повела рукой по шершавому камню к волчьей лапе.
И когда я уже подняла руку, готовая обхватить лапу, раздался голос Шута:
– Би, не делай этого. Ты же знаешь, я не могу тебе позволить.
Он не вскочил на ноги, чтобы оттащить меня, а лишь наклонился вперед и подбросил в костер пару поленьев. Я чуть отвела руку от волка:
– Кто-то должен. Он держится из последних сил, терпит боль, чтобы вложить хотя бы ее. Но этого все равно недостаточно.
– Он не хотел бы, чтобы ты отдала все, что есть ты, его волку!
Я уставилась ему прямо в глаза и не отвела взгляда. Я знала самую страшную правду. Отец не хотел, чтобы я вошла вместе с ним в камень. Он хотел, чтобы с ним был его Шут. Я чуть было не сказала это вслух. Чуть было…
Но я только спросила:
– Тогда почему ты не отдашь?
Я хотела, чтобы он ответил, что хочет жить и ему еще надо сделать много важного в этой жизни. Что ему страшно.
Вместо этого он совершенно спокойно сказал:
– Мы оба знаем почему, Би. Ты писала об этом, он, в общем-то, сам мне об этом говорил. Это ему решать, и только ему. Твои сны говорили об этом. Ты записала, и я прочел. Черно-белая крыса убегает от него. В своем последнем письме мне он писал, что лучше бы я не возвращался и он бы мог сам решать за себя. Он писал, что понял, как я использовал его снова и снова. – Он вдруг резко втянул ртом воздух и спрятал лицо в ладонях. И весь затрясся от рыданий. – Если бы он хотел отомстить мне за все, вышла бы отличная месть. Это худшее, что он мог мне сделать. Теперь я знаю, каково это, когда тебя бросают. Как я бросил его.
Что я наделала?
Мне на ум пришли слова, которые я слышала от отца, читала, слышала от других людей.
– Никогда не делай ничего, прежде чем поймешь, чего ты уже не сможешь больше сделать после этого.
Он медленно поднял голову и посмотрел на меня:
– Не слово в слово, но почти. – У него был больной и усталый вид. – Никогда не делай ничего непоправимого, пока не поймешь, чего ты уже не сможешь сделать после этого. Эти слова я много лет назад услышал во сне. Эти слова я решился сказать королю Шрюду, чтобы он не позволил принцу Регалу убить незаконнорожденного сына Чивэла. Я знал, что этих слов хватит, чтобы спасти Фитцу жизнь. В первый раз. – Он покачал головой. – И еще много раз после я вмешивался в события, чтобы не дать оборваться волоску, на котором висела жизнь Фитца. Чтобы он остался жить и я мог использовать его как рычаг, направляя мир на новый путь.
И мир вокруг меня в одночасье перевернулся.
Я сказала, тщательно выговаривая каждое слово:
– Ну ты и дурак!
Он так удивился, что на миг даже забыл о боли.
Может, я еще сумею исправить то, что сделала? Чтобы он сделал то, что должен?
– Я врала тебе! – шепотом выпалила я. – Я знала, что ты читаешь мой дневник. Читаешь мои сны. Я написала это, потому что не придумала ничего лучше, чтобы сделать тебе больно! Я солгала, чтобы причинить тебе боль. За то, что ты дал ему умереть, а сам остался жить. За то, что он любил тебя больше, чем меня! – Я набрала побольше воздуха. – Он любил тебя больше, чем кого-либо из нас!
– Что? – выпалил Шут и застыл с открытым ртом и вытаращенными от удивления глазами.
Можно подумать, он не знал, что его всегда любили больше всех. Что он всегда был Любимым.
– Ну дурак же! Вопросы дурацкие задаешь! Иди к нему! Прямо сейчас. Он хочет быть с тобой, не со мной! Иди!
Я что, сорвалась на крик? Мне все равно. Пусть все таращатся как на представление, пусть хоть весь лагерь проснется и уставится на меня. А ведь и проснулся. Дьютифул стоит с мечом наготове, озираясь в поисках врага. Все полусонные, разбуженные моим криком. Нед изумленно моргает, отвесив челюсть, Неттл прячет лицо в ладонях, услышав страшную правду из моих уст.
А отец поднял руку. Его лицо было жутко изуродовано, смотреть в него было все равно что смотреть в лицо самой смерти. Только серебряная половина оставалась гладкой. Рука его, та, что еще была человеческой, чуть-чуть приподнялась. Он повернул ее окровавленной ладонью вверх. Потрескавшиеся губы шевельнулись.
Любимый. 
У него не было сил говорить, но я знала, что́ он хотел сказать.
И Шут тоже это знал.
Он встал, одеяло упало с его плеч. Стащил с руки перчатку и выронил ее. И неуверенно, будто марионетка в руках неопытного кукольника, пошел. Он подошел к отцу и с неимоверной нежностью коснулся его руки. А потом привалился к каменному волку, повернувшись к отцу лицом. Обнял его поперек тощей спины, привлек к себе… И дотронулся до волка серебряными кончиками пальцев.
На миг все застыло. А потом я увидела, что пальцы Любимого ерошат мягкую шерсть на спине волка. Очертания моего отца и Любимого в свете костра расплылись и поблекли. Я почувствовала нечто неописуемое. Словно где-то открылась дверь, и оттуда налетел ветер, а потом дверь снова закрылась. Только она вела в поток Силы, и порыв был таким мощным, что даже Неттл содрогнулась. На кратчайшее мгновение я увидела расходящиеся от них лучи. Средоточие путей, перекресток судеб. И все кончилось. Нечто стало полностью завершенным, каким ему и следовало быть.
Они становились все более бесцветными, а в глазах волка просыпался свет. Это происходило так медленно, и вдруг оказалось, что их больше нет, а волк есть. Он перестал скалиться. Уши настороженно дернулись. Медленно-медленно он повернул свою широколобую голову. Поднял морду и принюхался. Какие глаза у него были! Глаза из тьмы, полной сияния жизни. На мгновение свет костра отразился в них, и они сверкнули зеленью. Мы все застыли, словно встретившись с огромным хищным зверем. А волк вдруг встряхнулся всем телом, как мокрый пес, и во все стороны полетели каменные крошки.
Он медленно обвел нас глазами, задерживаясь на каждом. Моя очередь настала последней. Его взгляд был и жестким, и насмешливым.
Ну и сильна ты врать, волчонок. А последняя ложь была самой вдохновенной. Ты унаследовала талант к этому от отца.  Он в последний раз тряхнул шкурой. Я иду охотиться! 
И волк прянул с места, оставив глубокие царапины на камне, и перепрыгнул не только через костер, но и через нас всех. Еще миг можно было разглядеть его стремительный силуэт в темноте – и он исчез.
– У него получилось! – закричал Дьютифул. Он схватил Неттл в охапку и в восторге закружил ее. – Получилось!
Нед встал и особым голосом менестреля провозгласил, обращаясь к полупроснувшемуся лагерю:
– И так Волк Запада восстал из камня! И так восстанет он вновь, если народ Шести Герцогств позовет его в трудный час!
– Семи Герцогств, – поправила Кетриккен.

Глава 50
Горы

Я думаю, дорога Силы в горах надолго переживет людей, Элдерлингов и драконов. Камень помнит. Элдерлинги поняли это много лет назад и оставили это знание нам. Люди умирают, и память о том, кем они были и что совершили в жизни, блекнет. Но камень помнит, что должен. 
Из записей Фитца Чивэла Видящего

– Это добром не кончится, – в который раз сказала Неттл.
– Все будет прекрасно, – возразила Кетриккен. – И Фитц поручил ее мне. Не бойся, что я буду ее баловать. Ты ведь знаешь, что не буду.
Дело было на следующий день. Все палатки уже убрали. Дьютифул, уступив матери, собрался домой, к Эллиане. С ним отправятся Проспер, Лант и магический круг короля.
У Интегрити и Неда были другие планы. И у нас с Пером и Спарк тоже. Маги Неттл стояли, сбившись в кружок, и ждали ее. Всем им не терпелось вернуться в Олений замок и на собственный лад пересказать то, что они видели. Я чувствовала рябь в Силе от их болтовни с другими магами.
Дьютифул посмотрел на сыновей, на меня, потом на мать.
– Я не боюсь, что ты избалуешь кого-то из них, – сказал он. – Для этого я слишком давно тебя знаю. Но позволь мне говорить откровенно: даже на наших лошадях это путешествие будет нелегким для тебя.
Кетриккен сидела на серой кобыле как влитая:
– Милый мой, путь домой всегда легче любого другого. По крайней мере, для меня. А теперь отпусти нас наконец. Я хочу с толком использовать остаток дня.
Моя сестра открыла рот, чтобы что-то сказать, и Кетриккен ударила кобылу каблуками:
– В добрый путь, Неттл. Поцелуй за нас Риддла и Хоуп.
Спарк, неловко сидевшая на гнедой лошади, поспешила за ней. Интегрити тронул коня и пристроился рядом.
Я успела расслышать, как он сказал:
– Ты к ней быстро привыкнешь.
Нед поравнялся с ней с другой стороны:
– Не слушай его. К вечеру ты наверняка натрешь себе все, что можно. Если только нас раньше не съедят медведи.
– Менестрель-врунишка! – сказал Интегрити, и все трое рассмеялись; смех Спарк звучал несколько нервно.
Пеструха, устроившаяся на плече Неда, расхохоталась вместе с ними. Менестрель чувствовал себя польщенным ее вниманием, но я-то знала, что она нацелилась стащить одну из его больших и блестящих серег.
Пер стоял рядом, держа поводья своей и моей лошади.
Неттл обняла меня, и я не стала сопротивляться. Потом сделала над собой усилие еще больше и обняла ее в ответ.
– Я буду стараться усерднее, – пообещала я ей.
– Я знаю. А теперь поезжай, а то отстанешь.
Пер шагнул вперед, но сестра первой успела подсадить меня на лошадь.
– Веди себя хорошо, – строго сказала она.
– Постараюсь.
– Присмотри за ней, – попросила Неттл Пера и отвернулась.
Она не плакала. Ни у кого из нас уже не осталось слез. Она подошла к своему кругу и сказала:
– Отправляемся.
И мы разъехались в разные стороны.
Я ехала рядом с Пером. Мне дали самого маленького коняшку с коричневой шерстью, черными гривой и хвостом и белой звездочкой на лбу. Мы уже успели выяснить, что он кусается. Пер считал, что сумеет укротить его лучше. Сам Пер ехал на мерине цвета речного ила. У воротника Пера блестела серебряная лисичка.
Вот о всяком таком я и думала: о кусачих конях, о серебряных лисах. О вороватых воронах. О том, как скоро мы сможем отправить весточку, чтобы к нам в Горное Королевство прислали наших собственных лошадей. О том, какие чувства связывают Ланта и Спарк и что они намерены с ними делать. Нед пытался складывать песню.
– Никак не могу подобрать рифму к слову «волк»! – воскликнул он с досадой.
– Ну почему, с ним много что рифмуется… – сказал Интегрити и стал предлагать всякую чепуху.
Когда мы выехали из каменоломни, я с удивлением обнаружила, что мы очутились на гладкой мощеной дороге, на которую почти не вторгся лес. Дорога Силы… Я слегка приспустила стены и услышала шепот множества путников, проезжавших и проходивших тут прежде нас. Звук действовал на нервы, и я снова подняла стены.
– Ты слышала это? – вдруг спросил Пер.
Я поразилась – он же совсем не владел магией, к тому времени мы в этом вполне убедились.
– Ворона ведет себя спокойно, – заметил Нед и вдруг ойкнул – это Пеструха в первый раз попыталась завладеть его серьгой.
Пер был серьезен.
– Держись рядом со мной, – сказал он и заставил лошадь прибавить шагу.
Мы ехали сквозь кружевную тень леса, а Пер настороженно оглядывался по сторонам. Когда мы догнали Кетриккен, он сказал:
– Нас кто-то преследует. Кто-то крадется в лесу вдоль дороги.
Кетриккен улыбнулась.